— Ты опять не слышишь меня, Надя. Я говорю: нам надо поговорить серьёзно.
— Серьёзно? Это ты серьёзно сейчас? После трёх месяцев молчания ты пришёл сюда говорить серьёзно?
— Я понимаю, что ты злишься.
— Нет, Костя. Ты не понимаешь. Совсем не понимаешь. Потому что если бы понимал, ты бы сюда не пришёл.
Надя стояла у окна и смотрела не на него, а в стекло, где отражался её собственный силуэт. Ноябрь снаружи был серый и мокрый. Костя сидел за столом, положив руки перед собой ладонями вниз, как будто хотел показать, что ничего не скрывает. Хорошая поза. Очень убедительная.
— Я ошибся. Я это признаю. Я наговорил тебе лишнего, я ушёл по-дурацки и эти три месяца были для меня… Надь, это было плохо. Мне было плохо.
— Мне тоже было плохо. Ты об этом подумал?
— Именно поэтому я здесь.
Она обернулась. Ему было двадцать девять лет, и выглядел он именно на двадцать девять. Открытое лицо, немного растерянное выражение, которое всегда её обезоруживало. Надя знала, что это её слабое место. Знала и всё равно каждый раз вляпывалась.
— Ты хочешь вернуться, — сказала она. Не спросила, именно сказала.
— Да. Хочу. Если ты позволишь.
Надя помолчала. За окном кто-то шёл с зонтом, и зонт был красный на фоне серого асфальта. Она смотрела на этот зонт дольше, чем нужно.
— Мне надо подумать.
— Я подожду, — сказал он. — Сколько нужно, столько и подожду.
Она, конечно, думала потом всю ночь. Вспоминала хорошее, плохое, и снова хорошее, потому что так всегда бывает. Хорошего было много. Они вместе два года прожили до этого разрыва, и Надя привыкла к нему так, как привыкают к пространству собственной квартиры: не замечаешь, пока не уберут.
Ей было двадцать восемь. Не старуха, как говорила подруга Света, но и не та беззаботная девочка, какой она себя иногда воображала. Работала бухгалтером в небольшой компании, жила в двушке, которую оставил ей дед. Жизнь была устроенная, ровная, и именно эта ровность её иногда пугала больше, чем любая встряска.
Костя вернулся через четыре дня. Она сама ему написала. Просто: «Приходи».
Первые недели были хорошими. Он старался, это было видно. Приносил продукты, мыл посуду, не забывал спрашивать, как прошёл её день. Надя думала: вот, видишь, люди меняются. Надо только дать шанс. Надо только не рубить сгоряча.
А потом однажды в воскресенье он забыл телефон на подоконнике и вышел в душ. Надя проходила мимо и увидела, как экран засветился от сообщения. Она бы не посмотрела, честно. Не собиралась. Но имя отправителя высветилось крупно: «Лена».
Просто имя. Просто Лена. Мало ли Лен на свете.
Но что-то в ней дрогнуло. Не паника, нет. Что-то тихое и неприятное, как запах газа, который почти не чувствуешь, но организм уже насторожился.
Она не брала его телефон. Прошла мимо. Поставила чайник. Но мысль осталась.
Через три дня он снова ненадолго положил телефон и вышел в другую комнату. Надя взяла его. Сердце билось ровно, почти спокойно. Нашла переписку с Леной быстро, она была в самом верху.
Она читала минуты три. Может, четыре. Потом положила телефон обратно, вышла на балкон и долго смотрела на двор.
Там дети гоняли мяч. Громко кричали. Один упал, заревел, и к нему тут же подбежала мать. Подняла, обняла, отряхнула колени.
Надя стояла и смотрела на это.
В переписке не было ничего грубого или пошлого. Хуже. Там было нежно. «Скучаю», «думаю о тебе», «береги себя, пожалуйста». И с её стороны то же самое. И ещё: «Как ты там, моя радость?» Это он писал ей. Лене.
Надя вернулась в комнату и ничего ему не сказала. Совсем ничего.
Она была аккуратным человеком. Не из тех, кто принимает решения в запале. Ей нужно было понять, что происходит, прежде чем что-то делать. Это не трусость, это просто характер.
Следующие несколько дней она наблюдала. Сама себе удивлялась: как можно вот так сидеть рядом с человеком, есть с ним суп, смотреть телевизор и при этом внутри быть совсем в другом месте. Оказывается, можно.
Костя ничего не замечал. Или делал вид, что не замечает.
Она выяснила про Лену почти случайно. Костя однажды показывал ей что-то в телефоне, листал галерею, и на долю секунды мелькнула фотография: женщина в пальто, немолодая, улыбается. Надя запомнила лицо. Потом нашла. Это было несложно: Костя дружил с ней в одной социальной сети, и профиль был открытый.
Лена. Сорок семь лет. Разведена. Двое сыновей, оба уже взрослые, судя по фотографиям. Жила в соседнем районе. Работала, кажется, в какой-то проектной организации. На фотографиях выглядела ухоженно и спокойно. Хорошее лицо. Умное.
Надя долго смотрела на эти фотографии. Потом закрыла телефон и долго сидела просто так.
Ей было непонятно. Не обидно, не больно, а именно непонятно. Зачем? Зачем он вернулся, если у него есть эта женщина? Зачем клятвы, зачем «мне было плохо»? Что за игру он ведёт?
Примерно в это же время Костя начал говорить о детях.
Не навязчиво. Мягко, как бы между делом. Вот они шли мимо детского магазина, и он вдруг остановился у витрины.
— Смотри, какие коляски. Раньше таких не было.
— Ты откуда знаешь, какие были раньше?
— Мама рассказывала. Она говорит, когда они меня возили, коляска была железная, тяжеленная.
Надя ничего не ответила. Пошла дальше.
Но через неделю он снова.
— Надь, а ты вообще думала о том, что нам уже не по двадцать лет? Ну, в смысле, что если думать о семье, то думать надо сейчас.
— Я думала. Я думаю. У меня всё время в голове много всего.
— Это ты уходишь от разговора.
— Нет. Это я отвечаю на вопрос.
Он помолчал.
— Просто я хотел бы… Ну, ребёнка. От тебя. Чтобы наш.
Надя посмотрела на него. Он говорил это спокойно, даже с какой-то теплотой. Никакой театральности. Обычный молодой мужчина говорит девушке, что хочет ребёнка. Нормальный разговор.
И всё же что-то в ней отказывалось в это верить.
Она не сказала ни да, ни нет. Она сказала: «Давай не спеша». Он кивнул. Принял.
А Надя в тот же вечер проверила свои таблетки, которые пила уже четыре года, с тех пор как они с Костей только начинали. И, поймав себя на этой проверке, поняла, что не хочет их отменять. Не сейчас. Не пока всё вот так непонятно.
Это было её решение. Тихое. Никому не сказанное.
Она продолжала пить их каждый день, в одно время, и никому не отчитывалась.
Декабрь пришёл с морозами. Надя любила этот месяц за то, что темнело рано и можно было зажигать лампу уже в четыре дня, заворачиваться в плед и никуда не торопиться. Они с Костей в эти вечера иногда разговаривали нормально, как раньше, о разных пустяках, о соседях, о новостях, и Надя ловила себя на том, что в эти минуты почти не думает о Лене и переписке.
Почти.
Он был внимателен. Делал всё правильно. И именно это её не отпускало. Потому что внимание бывает разное. Бывает, когда человек просто так, от сердца. А бывает, когда ведёт к чему-то.
Подруга Света приходила как-то в середине декабря. Они пили чай, Кости дома не было.
— Ну как вы? — спросила Света, и в вопросе было всё сразу: и радость за Надю, и осторожность, и лёгкое сомнение.
— Нормально.
— Нормально это хорошо или нормально это терпимо?
Надя засмеялась.
— Ты умеешь задавать вопросы.
— Я умею смотреть на твоё лицо. Ты не светишься.
— Я никогда особо не светилась.
— Это неправда. Когда вы только начинали, ты светилась. Помнишь, мы ходили на Светин день рождения, тебе было лет двадцать пять, ты пришла и весь вечер улыбалась без причины. Вот то была ты настоящая.
Надя промолчала. Чай был горячий, она грела руки о кружку.
— Свет, ты когда-нибудь жила с человеком и не знала, что он такое на самом деле?
Света подняла глаза.
— Это вопрос про Костю?
— Это вопрос вообще.
— Вообще? Ну, все так живут. Никто никого до конца не знает.
— Нет, я не про это. Я про другое. Когда чувствуешь, что человек рядом, но не весь. Что вот он, ест твою еду, спит в твоей кровати, а сам где-то ещё.
Света смотрела на неё.
— Надь. Ты что-то знаешь?
— Я думаю, — сказала Надя. — Просто думаю.
Она не рассказала Свете про Лену. Зачем. Чтобы та переживала? Давала советы? Надя не хотела советов. Она хотела понять сама. Этого у неё не отнять: она всегда разбиралась со своим сама.
Новый год они встретили вдвоём. Костя купил шампанское, поставил елку на балконе в ведро с землёй, сказал, что это его идея оригинальная. Надя засмеялась. Ели оливье и смотрели, как за окном хлопают петарды. Было тихо и по-домашнему.
В полночь он обнял её и сказал:
— Я рад, что мы вместе. Я правда рад.
— Я тоже, — сказала она.
И не солгала. Именно в эту минуту она была рада. Потому что умеет радоваться тому, что есть, даже когда есть не всё.
После новогодних праздников стало холоднее. Январь в их городе всегда бывал злым: ветер с реки, серые улицы, снег, который не белый, а какой-то пыльный. Костя стал задерживаться после работы чаще. Говорил: «Коллеги засиделись», «заказчик попросил встретиться», «пробки». Надя не спрашивала лишнего. Только отмечала про себя.
И в переписке с Леной прибавилось сообщений. Надя видела это краем глаза, когда телефон лежал рядом и она случайно замечала, сколько раз моргало уведомление. Она не читала. Достаточно было одного раза. Она уже знала главное.
В феврале он снова заговорил о ребёнке. На этот раз серьёзнее.
— Надь, давай честно. Мы уже полгода вместе, снова. Ты отдохнула от всего, я отдохнул. Мы вроде нормально живём. Ты не хочешь двигаться дальше?
— В каком смысле двигаться?
— Ну, ребёнок, может, расписаться. Как положено.
— Костя, у нас нет ни свадьбы, ни разговора нормального о том, куда мы вообще идём, а ты сразу про ребёнка. Это как-то…
— Что?
— Странно расставлены приоритеты.
Он чуть поморщился.
— Ну, порядок можно любой. Если ты хочешь сначала свадьбу…
— Я не про порядок. Я про то, что мы не говорили о самом важном.
— А что важное?
Надя посмотрела на него.
— Ты любишь меня?
Он смотрел ей в глаза и говорил спокойно, твёрдо:
— Да. Конечно.
— Конечно, — повторила она. — Понятно.
Этот разговор она долго потом крутила в голове. Не слова, а его лицо. Лицо человека, который не врёт, но и не говорит правды. Это разные вещи. Можно сказать «да» и не сказать ничего.
В начале марта ему позвонила мать.
Надя знала Галину Петровну не очень близко. За два года они виделись раз шесть или семь: на праздниках, один раз на дне рождения Кости, однажды заезжала просто так. Женщина лет пятидесяти пяти, подтянутая, из тех, у кого всегда прямая спина и хорошо поставленный голос. Костю она любила преданно и немного по-особенному, как любят единственных сыновей. Надю принимала вежливо, не более.
— Мама приедет на выходных, — сказал Костя. — Можно?
— Твоя мама, конечно можно.
— Она хочет нас обоих видеть. Говорит, соскучилась.
— Хорошо.
Галина Петровна приехала в субботу утром. Надя приготовила пирог с яблоками, убрала в квартире, накрыла стол прилично. Всё как положено. Встретила гостью у двери, забрала пальто, предложила чай.
— Какая ты молодец, — сказала Галина Петровна, оглядев кухню. — У тебя всегда чисто.
— Стараюсь.
Они пили чай и говорили о разном. О погоде, о здоровье, о том, что в городе перекопали дорогу и теперь пробки. Костя был в хорошем настроении, смеялся, подкладывал матери пирог. Надя сидела и смотрела на них. Мать и сын. Оба светловолосые, оба с одинаковым разворотом плеч. Похожи.
После обеда Надя пошла в спальню: якобы полежать немного, голова болит. На самом деле просто хотела побыть одна. Но прилегла и сама не заметила, как задремала.
Проснулась от голосов на кухне. Дверь была прикрыта, но не плотно. Они говорили. Не громко, но в тишине дневной квартиры слышно было хорошо.
— Ну как у вас? — спросила Галина Петровна.
— Нормально. Живём.
— Я про другое спрашиваю.
Пауза.
— Мам, всё идёт по плану.
— По плану это хорошо. Но ты торопись. Сколько ещё тянуть?
— Я тороплюсь. Она просто осторожная. Но я разговариваю с ней, она слушает.
— Костя, я тебя прошу. Ты уже не мальчик. И Лена ждёт. Нельзя её вечно в таком положении держать.
— Я понимаю.
— Ты понимаешь, но Надя ходит и смотрит на тебя так, что я не знаю. Не влюбись сам в неё ненароком.
Небольшой смех.
— Мам. Перестань.
— Я серьёзно. Она хорошая девочка. Жалко её. Но ты сам говорил: тебе нужен здоровый ребёнок, Лена не может. Это медицинское, тут ничего не поделаешь. А эта молодая, здоровая, некурящая. Всё при ней.
— Я знаю.
— Главное, чтоб она не передумала. Поторопи её немного. Потом разберётесь.
Голос Кости стал тише, Надя почти не слышала.
— Мам, не нужно так говорить. Я справлюсь.
— Я не говорю ничего плохого. Я говорю по-человечески. Ты своего добейся, ребёнок родится, а там уже сам решишь. Лена поймёт. Она умная женщина.
— Она знает.
— Знает про твой план?
— Она согласна была. Ты же в курсе.
— Ну вот. Все взрослые люди, всё понимают. Осталось тебе с Надей вопрос закрыть.
Надя лежала и не двигалась. Она слышала каждое слово. Потолок был белый, немного потрескавшийся в углу. Она смотрела на трещину и думала, что надо бы зашпаклевать. Странная мысль в эту минуту, но мозг цепляется за простое, когда сложное слишком большое.
Вопрос закрыть.
Она не сразу встала. Полежала ещё минут пять. Дышала ровно. Потом поднялась, подошла к тумбочке. Достала из ящика упаковку своих таблеток. Белая упаковка, маленькие розовые таблетки, «Астерия» написано сбоку. Четыре месяца, пузырёк за пузырьком.
Положила упаковку в карман домашних брюк. Поправила волосы перед зеркалом. Пошла на кухню.
Они сидели за столом и разговаривали о чём-то другом уже, о какой-то даче Галины Петровны. Обернулись, когда она вошла.
— Отдохнула? — спросил Костя.
— Да, — сказала Надя. — Отлично отдохнула. Послушала, пока лежала.
Тишина.
Галина Петровна смотрела на неё с вежливой улыбкой, которая стала чуть неподвижной.
— Что ты имеешь в виду? — спросил Костя.
— Я имею в виду, что слышала ваш разговор. Про план. Про Лену. Про то, что я здоровая и некурящая.
Костя не покраснел. Просто стал другим. Не злым, не испуганным. Каким-то закрытым.
— Надь…
— Подожди, — сказала она. — Я хочу сначала сказать кое-что.
Она достала из кармана упаковку и положила на стол.
— Вот. Смотрите. «Астерия», упаковка за апрель. До этого была за март, за февраль, за январь. Я пью их с тех пор, как мы снова стали жить вместе. Каждый день, одно и то же время. Так что никакого ребёнка не было и не предвиделось. Я не знала про план, но что-то мне говорило: не надо. Вот я и не надо.
Костя смотрел на упаковку.
— Ты… скрывала?
— А ты? Ты скрывал что-нибудь?
Молчание.
Галина Петровна вдруг заговорила. Голос у неё был ровный, почти спокойный, как у человека, привыкшего объяснять сложное просто.
— Надя, ты пойми. Никто не хотел тебе плохого. Это жизнь. У Лены здоровье не позволяет. Они любят друг друга много лет. Костя хотел ребёнка, это нормально для мужчины. Ты молодая, сильная. Ребёнок бы не был тебе в тягость, наоборот. Костя бы помогал.
— Помогал, — повторила Надя. — Пока не ушёл обратно к Лене.
— Ну зачем так, — сказала Галина Петровна.
— Потому что это правда. Я правильно понимаю план? Я рожаю, Костя какое-то время рядом, потом уходит. К ней. А я одна с ребёнком.
Никто не ответил.
— Значит, правильно, — сказала Надя.
Она взяла упаковку со стола, убрала обратно в карман. Потом посмотрела на Костю. Долго смотрела. Он не отводил взгляда, и в этом было что-то похожее на достоинство, которого он не заслуживал.
— Я хочу, чтобы вы оба ушли, — сказала Надя.
— Надя, давай поговорим, — начал Костя.
— Нет. Я сказала то, что думаю. Ты слышал. Теперь уходите, пожалуйста.
Галина Петровна встала первой. Молча взяла сумку. Лицо у неё было непроницаемое, как у человека, который разочарован не тем, что попался, а тем, что вышло не так, как планировалось.
Костя встал медленнее.
— Надь, — сказал он тихо, уже в прихожей.
— Не надо.
— Я хотел, чтобы ты знала: к тебе я хорошо относился.
— Хорошо относиться и любить, Костя, это очень разные вещи.
Он надел куртку. Мать ждала у двери уже одетая.
— Я возьму вещи потом.
— Приходи в будни, когда меня нет. Ключ оставь в ящике.
Они вышли. Надя закрыла дверь. Повернула замок. Постояла немного, прислонившись к двери спиной.
На кухне стояли три чашки с недопитым чаем. Тарелка с остатками пирога. Всё аккуратное, чистое. Она собрала со стола, вымыла посуду. Руки работали сами.
Потом позвонила Свете.
— Алло, — сказала Света. — Ты чего? Голос странный.
— Нормальный у меня голос. Света, ты не занята сегодня вечером?
— Не занята. Случилось что-то?
— Приедь, а. Я пирог не доела. Будем пить чай.
— Еду, — сказала Света. — Уже еду.
Надя повесила трубку и подошла к окну. На улице был март, серый и мокрый, как бывает в начале весны, когда ещё не тепло, но снег уже не белый, а тёмный и рыхлый. На скамейке во дворе сидела пожилая женщина с пакетом. Просто сидела и смотрела куда-то вдаль.
Надя смотрела на неё, пока не услышала звонок в дверь.
— Кто там? — спросила она.
— Это я, — сказала Света из-за двери. — Открывай, я с тортом.
— Откуда ты так быстро?
— Я же сказала: уже ехала. Открывай.
Надя открыла дверь.
