Светлана Ильинична стояла у калитки, подбоченясь, и голос ее разносился, наверное, до самой автобусной остановки.
— Клавдия! Клавдия Петровна, выйди немедленно, разговор есть!
— Иду, иду, чего кричишь на весь порядок, — отозвалась Клавдия, вытирая руки о фартук.
— А то и кричу, что ребенок твой хлеб под дуб таскает! Каждый вечер, как по расписанию! Бесам подношение делает, вот что!
— Какие бесы, Светлана Ильинична, окстись, побойся Бога.
— Я сама видела своими глазами, вот этими самыми! Идет девчонка, тихая такая, с узелком, и прямиком к дубу, что за оградой у оврага. Положит и назад, как ни в чем не бывало.
— Может, играет просто, мало ли что дети выдумывают.
— Играет она! Моя покойная бабка говорила: если под старым деревом еду прячут, значит нечисть кормят, чтоб та не буянила. У нас в деревне так делали, я хорошо помню.
— Настя, детка, не бегай никуда, я тебя прошу.
— Ты мне зубы не заговаривай, Клавдия. Я тебя предупредила, теперь сама разбирайся. А то к нам в поселок беду накличешь, помяни мое слово.
— Спасибо за заботу, Светлана Ильинична, разберусь.
— Смотри у меня. Я плохого не хочу, я как лучшая соседка тебе говорю.
Светлана Ильинична развернулась и пошла к своему дому, тяжело переваливаясь и продолжая что-то бормотать себе под нос. Клавдия Петровна проводила ее взглядом, вздохнула и села на лавочку у крыльца.
Голова гудела, будто внутри нее кто-то стучал молотком. День выдался жаркий, из тех, что бывают в конце лета, когда воздух густой и пахнет пылью с дороги и сладковатым духом переспевших яблок. Клавдия сидела и думала, что вот, дожила до шестидесяти двух лет, всякого повидала на своем веку, а теперь еще и в бесовщине ее обвиняют, да не ее саму, а пятилетнюю девчонку, которая и слова такого не знает.
Настя сидела на грядке рядом с укропом и щипала травинки, делая вид, что ничего не слышала. Но по тому, как напряглись ее худенькие плечи, Клавдия поняла: слышала все, до последнего слова.
Светловолосая, тихая, с двумя косичками, заплетенными не бог весть как ловко (сама заплетала, руки не привыкли к детским волосам), Настя за неделю, что жила у тетки, почти не плакала и почти не смеялась. Коленки у нее были вечно сбиты, как у всякого ребенка, который лазает по огороду, а вот голос был странно тихий, будто девочка привыкла разговаривать так, чтобы никто лишний не услышал.
Клавдия подошла и села рядом с ней на корточки, хотя колени и хрустнули от такого дела.
— Настенька, расскажи бабе Клаве, что там у дуба спрятано.
— Ничего, — Настя не поднимала глаз.
— Ты же туда каждый вечер ходишь, Светлана Ильинична видела.
— Это игра. Папа сказал.
— Какая игра, детка?
— Секретная. Нельзя рассказывать, а то мама расстроится.
— А почему мама расстроится, если ты про игру расскажешь?
Настя пожала плечами и снова принялась дергать травинки, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Клавдия не стала настаивать. С детьми так нельзя, дави не дави, толку не будет, только испугаешь еще больше. Она поднялась, отряхнула юбку и пошла на кухню ставить чайник, хотя пить не особо хотелось, просто руки сами тянулись к привычным делам, когда на душе было неспокойно.
Неделю назад, ровно неделю, Клавдия отсчитала точно, потому что в тот день у нее заболел зуб и она собиралась в город к врачу, приехал Антон.
Приехал он на своей машине, блестящей, темной, слишком новой для их пыльной улицы, где машины ездили в основном старенькие, потрепанные жизнью, как и их хозяева. Из машины первым вышел сам Антон, в дорогой куртке, гладко выбритый, с папкой подмышкой, будто на важное совещание собрался, а не к тетке в гости. За ним, робко, выбралась Настя, прижимая к груди потрепанного плюшевого зайца.
— Тетя Клава! — Антон растянул губы в улыбке, слишком широкой для человека, который приехал без предупреждения. — Как хорошо, что вы дома, я боялся, что не застану.
— Антоша, ты бы позвонил хоть, я бы обед приготовила нормальный, а то у меня сегодня одна картошка с грибами.
— Да что вы, тетя Клава, картошка с грибами это же прекрасно, я так соскучился по домашнему.
— Проходите, проходите. А это, значит, Настенька? Последний раз я тебя видела, когда ты вот такусенькая была.
Настя молча кивнула и спряталась за отцовскую ногу.
Они прошли на веранду, где Клавдия держала старый стол под клеенкой в цветочек и три расшатанных стула. Антон сел, положил папку на колени и как-то слишком быстро, слишком гладко заговорил.
— Тетя Клава, у меня к вам огромная просьба, вы уж извините, что так внезапно.
— Говори, чего уж.
— Меня в срочную командировку отправляют. Прямо завтра лечу, в другой конец страны, дело серьезное, начальство настояло, отказаться никак нельзя.
— А Настенька с кем останется? С Мариной, поди?
Антон замялся, отвел глаза в сторону, стал перебирать пальцами край папки.
— Тут такое дело, тетя Клава. Марина сейчас в санатории, здоровье поправляет, я не могу ее беспокоить, у нее нервы совсем расшатались в последнее время.
— А чего это у нее нервы расшатались, вроде здоровая женщина всегда была.
— Ну работа, тетя Клава, вы же знаете, сейчас все на нервах, все дерганые. В общем, я подумал, может, Настенька у вас поживет недельку, пока я не вернусь? Она у вас на воздухе, на молоке домашнем, вы же ее любите, я помню.
Клавдия посмотрела на племянника долгим взглядом. Что-то в его голосе звучало не так, слишком гладко, слишком отрепетированно, будто он не первый раз эти слова произносил, а тренировался перед зеркалом.
— Конечно, пусть остается, куда я денусь. Только ты мне не ври, Антоша, я тебя с пеленок знаю, у тебя лицо, когда врешь, особое становится.
— Да что вы, тетя Клава, какое вранье, все чисто, все по делу.
— Ладно, верю. Оставляй девочку, будем с ней огород полоть да оладьи печь.
Антон заметно расслабился, будто гора с плеч свалилась. Он поставил на пол небольшую спортивную сумку с Настиными вещами, а потом, уже у самой калитки, обернулся и сказал, вроде бы между делом, но с какой-то особой интонацией.
— Тетя Клава, а можно я Настеньке одну игру предложу? Она любит секреты прятать, для развития, знаете, полезно детям такое.
— Какую еще игру?
— Да пустяковую. Пусть она вечерами к дубу, что у оврага, ходит и кладет туда узелок с подарком для мамы, я потом заберу и маме отвезу, вроде как сюрприз получится. Только вы, тетя Клава, ей не мешайте, ладно? Это между нами, детьми и мной, у нас такая традиция особая.
Клавдия тогда не придала значения, мало ли какие игры взрослые с детьми придумывают, чтобы вечер занять. Она кивнула, помахала на прощание рукой, и машина Антона уехала, поднимая пыль на дороге.
С тех пор прошла неделя. Никакого звонка от Антона про командировку не было, только короткие сообщения в телефоне, что все нормально, скоро вернусь, спасибо, тетя Клава. А Настя, послушная девочка, каждый вечер брала небольшой сверток, который вечером после ужина находила в своей комнате, где Антон, оказывается, оставил их целую стопку заранее, и шла к дубу.
Клавдия чайник поставила, а сама все думала об этом разговоре у калитки, о лице Антона, о том странном узелке, который он назвал подарком для мамы. Что-то тут не сходилось. Какой подарок для матери можно передавать через дуб у оврага, когда мать в санатории лежит? И почему сумма узелков не уменьшается, а Настя ходит туда каждый вечер, будто там целый склад этих подарков?
Чайник засвистел, и Клавдия сняла его с плиты, налила себе чашку, села за стол и стала смотреть в окно, за которым виднелся край огорода и дальше, за оградой, верхушка того самого старого дуба, толстого, кряжистого, стоявшего на этом месте, наверное, лет двести, а то и больше.
Прошло еще два дня. Погода в поселке начала меняться, с юга потянуло сыростью, небо затянулось серыми низкими облаками, и Клавдия чувствовала это своими коленями, которые к перемене погоды всегда ныли особым, тянущим образом. Настя тем временем начала понемногу оттаивать. Она уже не пряталась за ноги, а сама подходила к Клавдии, когда та возилась на грядках, и просила показать, как правильно рыхлить землю вокруг капусты.
— Баба Клава, а зачем эта штука, — Настя ткнула пальцем в тяпку.
— Это тяпка, деточка, ей сорняки убирают, чтобы капусте место было расти.
— А можно я попробую?
— Можно, только осторожно, чтобы капусту не задеть.
Настя старательно, высунув от усердия язык, тюкала тяпкой по земле, и получалось у нее, конечно, не очень, но Клавдия хвалила, и девочка расцветала на глазах, будто похвала была для нее чем-то редким и дорогим, вроде конфеты, которую дают не каждый день.
В тот же день на почту зашла Клавдия за пенсией, и там ее встретила почтальонша Валентина, женщина языкастая, знавшая обо всех в поселке буквально все, вплоть до того, кто когда последний раз к врачу ходил.
— Клавдия Петровна, а я слышала, у тебя племянник гостил, на машине шикарной.
— Гостил, Валя, недолго правда, в командировку укатил.
— В командировку, как же. А я вот что скажу, ты не обижайся, только у меня к нему свой счет есть, я его отца знала, брата твоего покойного. Хороший был человек, царствие ему небесное, простой, работящий. А сынок, извини, весь в мать пошел, в ту, что его баловала, как барчонка.
— Валя, не про меня же ты это.
— Про тебя, конечно, нет, ты то работящая всегда была, я помню, как ты в молодости на ферме дояркой ломила, никогда не жаловалась. А Антон твой, я слышала, с женой у него нелады какие-то, развод затевают, люди говорят.
Клавдия почувствовала, как внутри что-то тревожно зашевелилось, будто пазл начал складываться, только картинка получалась совсем не та, что хотелось бы видеть.
— Откуда ты знаешь про развод, Валя?
— Да сестра моя двоюродная в том же городе живет, что и Марина, жена его. Говорит, скандал у них громкий, делить будут все, и квартиру, и машину, и что там у них еще нажито. Марина, говорят, все выносила, выносила годами, а теперь терпение лопнуло.
— Ясно, — сказала Клавдия задумчиво, забирая свои деньги и убирая их в старенький кошелек.
— Ты держись, Клавдия Петровна. И девчонку жалей, она тут ни при чем совсем, дите есть дите, а взрослые пусть сами свои дела разгребают.
По дороге домой Клавдия зашла в местный магазин, который все звали просто «Сельпо», хотя официально он назывался иначе, купить хлеба и молока. За прилавком стояла продавщица Тамара, которая тоже не упустила случая расспросить про гостей.
— Клавдия Петровна, а девочка эта чья у вас, случайно не племянника ли внучка?
— Дочка его, Тамара, Настенька зовут.
— Хорошенькая какая, тихая только очень, я ее видела, когда вы за молоком заходили. У меня своя внучка такая же возрастом, у той рта не закрыть, а эта все молчком, молчком.
— Своя история у каждого ребенка, Тамара, не всем шумными быть.
— Это да, правда твоя. Ты возьми сок «Ягодка», хороший сок, детям нравится, у меня внучка от него без ума.
Клавдия взяла сок, расплатилась и пошла домой, неся тяжелую сумку и еще более тяжелые мысли. Развод, скандал, деление имущества, а тут еще эта странная игра с узелками у дуба. Разве может быть все это простым совпадением?
Дома Настя встретила ее у калитки, поглядывая с надеждой на сумку.
— Баба Клава, а мне сок купили?
— Купили, детка, «Ягодку», как раз твою любимую, наверное.
Настя обрадовалась, схватила пакет с соком двумя руками, будто он мог убежать, и убежала на веранду его открывать. Клавдия смотрела ей вслед и думала о том, что должна разобраться, что происходит на самом деле, ради этой девочки, ради ее спокойствия, если уж не ради собственного.
Вечером, когда солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в оранжево-розовые полосы, Настя, как обычно, взяла свой узелок, лежавший, как выяснилось, у нее под кроватью в аккуратной стопке (Клавдия видела, когда убирала комнату, но не придала значения раньше), и пошла к калитке.
— Настенька, куда собралась?
— Гулять, баба Клава. Ненадолго.
— Хорошо, погуляй, только за ограду одна не ходи далеко, там овраг.
— Я недалеко, честно.
Клавдия дала девочке уйти, выждала минуту, потом накинула на плечи старую вязаную кофту и тихо пошла следом, стараясь держаться в отдалении, чтобы Настя ее не заметила. Земля под ногами была влажная после недавнего дождя, пахла особым, немного горьковатым запахом мокрой травы и опавших листьев, которые уже начали кое-где желтеть, хотя лето формально еще не закончилось.
Настя шла уверенно, знакомой дорогой, через калитку в дальнем углу огорода, потом по узкой тропинке вдоль оврага, туда, где стоял старый дуб, широкий, с потрескавшейся корой, с корнями, которые вылезали из земли, будто вены на старческой руке.
Девочка остановилась у дерева, огляделась по сторонам (Клавдия успела спрятаться за соседний куст орешника), а потом присела на корточки и стала разгребать землю у одного из толстых корней. Земля там была рыхлая, видно, что копали ее уже не первый раз. Настя достала свой узелок, положила его в ямку, присыпала землей, притоптала сверху ногой и, отряхнув руки, побежала обратно домой.
Клавдия подождала, пока девочка скроется из виду, потом подошла к дубу и опустилась на колени. Земля была влажная, пачкала подол юбки, но Клавдия этого даже не заметила. Она начала осторожно разгребать землю руками, чувствуя, как под пальцами появляется что-то твердое, обернутое в полиэтилен.
Пакет оказался немаленьким, обмотан был плотно, старым мутным полиэтиленом, а сверху для надежности перетянут армированным скотчем в несколько слоев, будто прятавший боялся, что содержимое может рассыпаться или его случайно найдут дожди. Земля пропитала пакет запахом сырости, тем особым землистым духом, который бывает у погребов и старых подвалов.
Клавдия вытащила пакет, прижала его к груди и, оглядевшись по сторонам, будто воровка, пошла домой другой дорогой, чтобы Настя, если вдруг выглянет в окно, ее не заметила.
Дома, на кухне, она заперла дверь на щеколду, что делала крайне редко, и положила сверток на стол под клеенкой. Руки у нее слегка подрагивали, пока она разматывала скотч слой за слоем. Внутри оказался еще один слой полиэтилена, а под ним, туго перетянутые резинками, лежали пачки денег, настоящих, крупных купюр, и несколько документов в пластиковой папке.
Клавдия ахнула и села на табурет, потому что ноги вдруг стали ватными. Она пересчитала пачки, хотя руки дрожали и цифры путались в голове. Сумма выходила огромная, такая, какую Клавдия не держала в руках за всю свою жизнь, даже если сложить все зарплаты и пенсии, что она получила за много лет работы.
В папке лежали документы на гараж в городе, бумаги на какую-то дачу, о которой Клавдия раньше и не слышала, и еще листы, в которых упоминались акции какого-то предприятия. Клавдия читала эти строчки, мало что понимая в юридических формулировках, но одно она поняла ясно: это все имущество, которое Антон прятал.
Прятал от жены. От Марины. Чтобы при разводе не пришлось делить.
И для этого он использовал свою пятилетнюю дочь как живого посыльного, объяснив ей это игрой, чтобы самому не ходить к дубу каждый вечер и не мелькать перед соседями, не оставлять следов, которые в случае суда могли бы обернуться против него.
У Клавдии внутри все похолодело, но не от страха, а от какого-то горького, обидного понимания. Она вспомнила, как Антон стоял у калитки и говорил про игру для развития, про сюрприз для мамы, глядя прямо ей в глаза и ни разу не моргнув.
Как же так, думала Клавдия, разве можно родное дитя в такие дела впутывать. Она вспомнила своего покойного мужа, Николая, который всегда говорил: дети это святое, их грязными делами трогать нельзя, что бы ни случилось между взрослыми.
Клавдия долго сидела на кухне, глядя на стопки денег, разложенные на клеенке, и не могла заставить себя пошевелиться. За окном постепенно темнело, а она все сидела и думала, думала, перебирая в голове варианты, что теперь со всем этим делать.
Позвонить Марине и все рассказать? Но Клавдия ее совсем не знала лично, видела всего пару раз на семейных застольях, много лет назад, и не была уверена, что Марина ей поверит, скажет незнакомая тетка, а вдруг это ловушка какая-то.
Отдать все Антону, сделать вид, что ничего не заметила? Но это означало бы участвовать в обмане, покрывать то, что казалось Клавдии нечестным, неправильным по самой своей сути. И дело было не только в деньгах, а в том, что маленькую девочку использовали, как вещь, как инструмент, не спрашивая ее согласия, играя на ее детской доверчивости.
А если рассказать в милиции? Клавдия сразу отмела эту мысль, потому что представила, как это скажется на Насте, на всей семье, на ней самой, старой женщине, замешанной в чужие взрослые дрязги.
Ночь опустилась на поселок тихо, без единого звука, только где-то далеко лаяла собака да изредка шелестели листья на ветру. Клавдия убрала деньги обратно в пакет, спрятала его в старый комод в своей спальне, под стопку зимних одеял, куда никто заглядывать не станет, и легла в постель, но заснуть долго не могла.
Она лежала и смотрела в потолок, прислушиваясь к тихому дыханию Насти, которая спала в соседней комнате, разметавшись, как это умеют только дети, раскинув руки в стороны, будто обнимая весь мир.
«Что же мне делать», думала Клавдия. «Ведь если просто вернуть Антону, он опять втянет девочку в свои дела, а если раскрыть все, не будет ли хуже самой Насте, останется ли она без отца совсем, без матери, ведь у той тоже свои проблемы».
Она вспоминала свою собственную молодость, как она сама воспитывала племянника, Антошу, когда тот еще пацаном был, а брат ее, отец Антона, слишком много работал и мало бывал дома. Клавдия водила мальчика на речку, учила читать, штопала ему штаны, разбитые в мальчишеских драках. Каким он был тогда открытым, добрым, всегда делился последней конфетой. Куда все это делось потом?
«Наверное», думала она, «жизнь его так перековала. Женился рано, начал деньги зарабатывать, сначала честно, а потом, видно, соблазн взял верх, начал крутиться, изворачиваться, и вот докрутился до того, что дочку родную в такое дело втянул».
А может, оправдывала она его в своих мыслях, может, ему действительно кажется, что он прав? Марина ведь тоже, по слухам, не сахар, все выносила из семьи годами, обвиняла его во всем, довела до крайности. Может, в его голове это выглядит справедливой самозащитой, а не воровством у собственной семьи.
Но как ни крути мысль, а Настя тут точно ни при чем. Ребенок не должен расплачиваться за грехи родителей, не должен становиться орудием в их войне.
К утру Клавдия приняла решение, хотя далось оно ей нелегко, будто она всю ночь тащила на себе тяжелый мешок с картошкой в гору.
Она решила, что деньги, найденные в свертке, положит на сберегательный счет на имя самой Насти, чтобы к совершеннолетию у девочки было хоть какое-то будущее, независимо от того, как сложится жизнь ее родителей. А документы, эти бумаги про гараж, дачу и акции, она решила отдать надежному человеку, старому другу их семьи, нотариусу Виктору Степановичу, которого знала еще с молодости и которому доверяла безоговорочно.
Утром, когда Настя еще спала, Клавдия достала пакет из комода, переложила деньги в свою старую хозяйственную сумку, ту самую, с которой всегда ходила на рынок, и отдельно завернула документы в чистый пакет. Потом она разбудила Настю, накормила ее кашей с маслом, отвела к соседке напротив, тете Гале, доброй женщине, у которой были свои внуки и которая с радостью согласилась присмотреть за девочкой пару часов, и сама отправилась в город.
Автобус до города шел долго, почти час, трясясь на всех выбоинах, каких на их дороге было немало. Клавдия сидела, прижимая сумку к груди, и смотрела в окно на проносящиеся мимо поля, уже начинавшие желтеть, на редкие деревни с покосившимися заборами, на огромные тучи, собиравшиеся где-то на горизонте.
В банке, который назывался просто «Надежный», было, как всегда, многолюдно. Очередь тянулась от самых дверей, люди сидели на стульях вдоль стены, кто-то стоял, переминаясь с ноги на ногу, кто-то тихо переговаривался с соседом. Пожилая вахтерша у входа, строгая на вид женщина в синей форме, придирчиво осмотрела Клавдию и ее сумку.
— Вам талончик взять надо, вон автомат стоит.
— Спасибо, милая, разберусь.
Клавдия взяла талончик и села ждать своей очереди, разглядывая объявления на стенах, где предлагали открыть вклад под хороший процент, взять кредит на любые цели, оформить карту с кэшбэком, хотя это слово Клавдия не очень понимала, да и не пыталась вникать. Через сорок минут ее вызвали к окошку, за которым сидела молодая сотрудница, аккуратная, в строгом костюмчике, с бейджиком, на котором было написано ее имя.
— Здравствуйте, чем могу помочь?
— Здравствуйте, деточка. Мне бы счет открыть на внучку, точнее на внучатую племянницу, ей пять лет, чтобы деньги там лежали до совершеннолетия, чтобы никто, кроме нее, их снять не мог раньше срока.
— Понятно, у нас есть специальный вклад для несовершеннолетних, с ограничением на снятие до восемнадцати лет распорядителем может быть только законный опекун или родитель, но с определенными условиями по досрочному снятию можно все прописать так, чтобы средства были максимально защищены.
— Вот это мне и надо, чтобы максимально защищены, — сказала Клавдия твердо.
Оформление заняло больше часа, сотрудница объясняла все условия подробно, терпеливо, видя, что пожилая женщина не сразу понимает некоторые формулировки, а Клавдия слушала внимательно, задавала вопросы, уточняла каждую мелочь, ведь дело было слишком важное, чтобы допустить ошибку.
Когда все документы были подписаны, а деньги легли на счет, открытый на имя Насти, Клавдия почувствовала, как с плеч свалилась часть той тяжести, что давила на нее всю ночь. Теперь, что бы ни случилось дальше в этой семейной истории, у девочки будет свое, отдельное, никому не подвластное будущее.
Из банка Клавдия отправилась к нотариусу. Виктор Степанович, старый ее знакомый, с которым они когда-то вместе работали на ферме в молодости, а потом жизнь развела по разным дорогам, встретил ее в своем маленьком кабинете, заваленном папками с документами.
— Клавдия Петровна, дорогая, сколько лет, сколько зим! Каким ветром?
— Дело у меня к тебе, Витя, серьезное и деликатное.
Она рассказала ему всю историю, коротко, без лишних подробностей, но так, чтобы стало ясно суть дела. Виктор Степанович слушал внимательно, хмурился, качал головой.
— Значит, дочку родную использовал, чтобы от жены имущество спрятать. Ну и дела творятся на белом свете.
— Витя, мне нужно, чтобы эти документы у тебя полежали. Если Антон начнет скандалить, начнет угрожать или еще что, ты должен будешь передать копии этих бумаг адвокатам его жены, чтобы суд знал правду про это укрывательство. А если все обойдется тихо, пусть лежат просто так, никому не нужные.
— Сделаю, Клавдия Петровна, для тебя все сделаю. Ты правильно поступаешь, поверь моему опыту, за столько лет всякого насмотрелся, а такое, чтобы ребенка в эти дела втягивать, это уже совсем никуда не годится.
— Спасибо тебе, Витя. Не знаю, что бы я без твоей помощи делала.
Обратно домой Клавдия ехала уже с легкой душой, хотя тревога где-то в глубине все равно оставалась, ведь предстоял еще разговор с Антоном, а какой он будет, предсказать было трудно.
Дома ее встретила Настя, соскучившаяся, счастливая, что баба Клава наконец вернулась.
— Баба Клава, а мы с тетей Галей пирог пекли, хочешь попробовать?
— Конечно хочу, деточка моя.
Следующие несколько дней прошли спокойно, почти безмятежно, будто затишье перед бурей, хотя ни Клавдия, ни тем более Настя об этом не думали. Погода наладилась, тучи разошлись, снова засветило солнце, только уже не такое жаркое, как в начале лета, а мягкое, по-осеннему ласковое.
Клавдия и Настя проводили дни вместе, как настоящие подруги, несмотря на разницу в шестьдесят лет. Однажды утром они затеяли лепить пирожки с капустой, и Клавдия учила девочку, как правильно раскатывать тесто скалкой, как защипывать края, чтобы начинка не вылезала при жарке.
— Баба Клава, а у меня некрасиво получается.
— Ничего страшного, деточка, у меня в первый раз тоже кривые пирожки выходили, а потом смотрю, мама моя научила, руки сами запомнили.
— А твоя мама тоже пирожки пекла?
— Пекла, конечно, вкуснее всех в деревне пекла, соседи специально приходили попробовать.
Настя старательно лепила свой пирожок, весь перемазанный мукой, с носом, испачканным в тесте, и Клавдия смотрела на нее и чувствовала, как в груди разливается тепло, какого она не испытывала уже много лет, с тех самых пор, как выросли ее собственные дети и разъехались по разным городам.
После пирожков они пошли на огород поливать грядки. Настя таскала маленькую лейку, которую Клавдия специально нашла для нее в сарае, и старательно, серьезно, будто это была самая важная работа на свете, поливала каждый куст помидоров.
— Баба Клава, а зачем помидоры поливать так часто?
— Чтобы сочные выросли, деточка. Без воды растение сохнет, как и человек без заботы сохнет.
— А я тоже без заботы сохну?
Клавдия остановилась, посмотрела на девочку внимательно, и сердце у нее сжалось от этого простого детского вопроса, в котором было столько недосказанного, столько того, что ребенок, наверное, и сам не до конца понимал, но чувствовал где-то глубоко внутри.
— Нет, детка, ты не сохнешь. Ты у меня цветешь, вон какие щечки розовые стали за неделю.
Настя улыбнулась, впервые за все время такой открытой, широкой улыбкой, и Клавдия поняла, что уже не сможет просто так отдать эту девочку обратно в те условия, в которых она жила раньше, где ее использовали как курьера и называли это игрой.
Ближе к вечеру того же дня зашла Светлана Ильинична, уже не с криком, а как-то тихо, почти виновато, топчась у порога.
— Клавдия, я вот что зайти решила. Ты уж прости меня за тот разговор давешний, я погорячилась может.
— Да ладно тебе, Светлана Ильинична, чего уж там.
— Просто у нас в деревне, откуда я родом, такие приметы были, я и подумала недоброе. А теперь смотрю, девочка твоя вон какая веселая бегает, может и не было ничего плохого.
— Не было, Светлана Ильинична, просто взрослые дела, не про бесов совсем.
— Ну и слава Богу, я рада, что обошлось. Ты заходи, если что понадобится, помогу чем смогу, соседи же мы все-таки, сколько лет рядом живем.
Клавдия проводила соседку до калитки, и на душе у нее было спокойнее, чем несколько дней назад, хотя главный разговор, самый трудный, был еще впереди.
Антон приехал в субботу, ближе к обеду, на той же своей блестящей машине, только теперь вид у него был не такой самоуверенный, как в прошлый раз. Он вышел из машины быстро, почти бегом направился к калитке.
— Тетя Клава! Тетя Клава, я вернулся, спасибо, что приютили Настю.
— Здравствуй, Антоша. Заходи, чаю попьем.
— Тетя Клава, мне бы Настю сразу забрать, я тороплюсь очень.
— Успеешь еще, посиди, разговор у меня к тебе есть.
Что-то в голосе Клавдии заставило Антона насторожиться. Он прошел на веранду вслед за теткой, сел на тот же стул, что и неделю назад, но теперь пальцы его нервно постукивали по столу, а взгляд бегал по сторонам.
— Тетя Клава, что случилось, вы как-то странно себя ведете.
— Ничего не случилось, Антоша, только вот что. Настя мне рассказала про игру вашу, про узелки у дуба.
Лицо Антона побледнело, но он попытался сохранить спокойствие, натянуто улыбнулся.
— Да, я же говорил, это просто игра, для развития, тетя Клава, ничего особенного.
— Не ври мне, Антон, — голос Клавдии стал твердым, каким она не говорила уже много лет. — Я сама пошла и нашла тот сверток, что Настя туда носила. Деньги там были и документы. На гараж, на дачу, на акции какие-то.
Антон вскочил со стула, лицо его исказилось, стало совсем другим, не тем гладким и приветливым, каким было минуту назад.
— Вы что, тетя Клава, залезли в чужие дела, копались в моих вещах?!
— Я не копалась, я нашла то, что моя пятилетняя внучатая племянница закапывала у дерева каждый вечер, потому что ты, взрослый мужик, побоялся сам это делать, чтобы никто не заметил.
— Вы не понимаете ничего! Марина, она же меня по судам затаскает, все отсудит, оставит меня без штанов, а я, между прочим, эти деньги годами зарабатывал, своим горбом!
— А Настю ты своим горбом использовал, чтобы прятать эти деньги от матери своих же детей? Ты подумал, каково ей будет, если узнает, что папа ее в такое дело втянул, обманом, под видом игры?
Антон замолчал на мгновение, потом снова заговорил, уже громче, почти сорвался на крик.
— Она сама виновата! Марина эта, все выносила из семьи, все ей мало было, все требовала, требовала! Я устал терпеть эти скандалы, устал отдавать все, что заработал, кому-то на растерзание!
— Успокойся, Антон, дети слышат, — Клавдия кивнула в сторону дома, где за занавеской, кажется, мелькнула светлая головка.
Антон понизил голос, но злость в глазах не потухла, только стала более сдержанной, тлеющей, как угли под пеплом.
— Где деньги, тетя Клава? Отдайте мне немедленно, это мое, я имею на это полное право.
— Деньги, Антоша, теперь на сберегательном счете, на имя Насти, до ее восемнадцати лет никто их снять не сможет, кроме нее самой.
— Что вы наделали?! Как вы могли, без моего разрешения, распоряжаться моими деньгами?!
— А как ты мог, без разрешения родной дочери, использовать ее для таких дел? Ты хоть подумал, что если бы Настю поймали, если бы Марина сама узнала, как бы это на ребенке отразилось?
Антон нервно заходил по веранде, туда-сюда, руки его тряслись, он то сжимал кулаки, то снова разжимал.
— А документы? Документы тоже отдали куда-то?
— Документы у надежного человека, у нотариуса. Если начнешь скандалить, если попробуешь через суд у меня деньги отобрать или еще какую беду устроить, эти бумаги пойдут прямиком к адвокатам Марины, и тогда, Антоша, тебе придется отвечать не только за само укрывательство имущества, но и за то, как ты дочь в эту схему втянул.
Антон остановился, посмотрел на тетку долгим, тяжелым взглядом, в котором смешались злость, растерянность и что-то похожее на признание поражения.
— Вы предали меня, тетя Клава. Родная тетка, а поступили как чужой человек.
— Я не предала тебя, Антон, я защитила ребенка. Твоего ребенка, между прочим, не чужого. И если тебе это кажется предательством, то мне жаль, что ты так далеко ушел от того мальчишки, каким я тебя помню, который последней конфетой делился с соседскими детьми.
Антон отвернулся к окну, плечи его опустились, весь его вид говорил о том, что бороться дальше он не готов, что понимает: тетка права, что деваться ему некуда, а спорить дальше означает только усугублять свое положение.
— Что теперь делать посоветуете, тетя Клава? — спросил он тихо, почти без прежней злости, скорее с усталостью в голосе.
— Живи честно, Антоша. Разберись с Мариной по-человечески, поговори, договоритесь, как цивилизованные люди. А про Настю подумай, ей отец нужен, но не такой, что использует ее для своих взрослых дел.
— А Настя, она где сейчас?
— Настя пока побудет у меня. Тебе сейчас не до нее, самому разобраться бы со своей жизнью, а девочке нужен покой, а не метания между родителями, которые собственные проблемы решить не могут.
Антон долго молчал, глядя в окно, потом кивнул, коротко, будто через силу, и пошел к двери.
— Хорошо, тетя Клава. Пусть остается пока у вас. Я вам позвоню.
— Позвони, Антоша. И подумай над тем, что я сказала.
Антон вышел на крыльцо, спустился по ступенькам, но у самой калитки остановился, обернулся, будто хотел еще что-то сказать, но так ничего и не произнес, только махнул рукой каким-то отчаянным, потерянным жестом и пошел к машине.
Клавдия смотрела с крыльца, как он садится за руль, как долго сидит неподвижно, прежде чем завести двигатель, будто собираясь с мыслями, а потом машина медленно тронулась с места, выехала на дорогу и скрылась за поворотом, поднимая за собой облако пыли.
Настя выбежала из дома, встала рядом с теткой, посмотрела на удаляющуюся дорогу.
— Баба Клава, а папа уехал?
— Уехал, детка. Дела у него срочные.
— А он вернется?
— Вернется, конечно, обязательно вернется, когда все свои дела уладит.
Настя вздохнула, как-то по-взрослому, не по годам серьезно, и взяла Клавдию за руку.
— А можно я пока у тебя поживу, баба Клава? Мне тут нравится, тихо и оладьи вкусные.
— Конечно можно, детка моя. Живи сколько нужно.
Ближе к вечеру, когда солнце начало садиться, окрашивая небо в те же оранжево-розовые полосы, что и несколько дней назад, к калитке подошла Светлана Ильинична, уже без прежней воинственности, скорее с любопытством в глазах.
— Клавдия, я смотрю, племянник твой приезжал, машина шикарная опять стояла.
— Приезжал, Светлана Ильинична, забрал бы Настю, да передумал, у него дела срочные, пусть у меня девочка поживет.
— А с дубом-то как теперь? Прекратятся эти хождения вечерние?
— Прекратятся, Светлана Ильинична. Порчу мы сняли, можно сказать. Бесов прогнали, больше никто к дубу ходить не будет.
Светлана Ильинична истово перекрестилась, лицо ее просветлело, будто и правда поверила, что дело было в нечистой силе, а не в человеческой жадности и обмане.
— Ну и слава Богу, Клавдия Петровна. Я же говорила, что нельзя такого допускать, вот и обошлось все, хорошо, что вовремя разобрались.
— Обошлось, Светлана Ильинична, спасибо тебе, что предупредила вовремя, а то бы я и не заметила ничего.
— Заходи, если что, я всегда рядом, соседи все-таки.
Клавдия проводила соседку взглядом, потом обернулась и посмотрела на свой дом, где в окне кухни горел теплый желтый свет, и оттуда доносился запах теста, того самого, из которого завтра утром получатся новые пирожки.
Она вошла в дом, закрыла за собой дверь, прошла в комнату, где на маленькой раскладушке уже спала Настя, разметавшись во сне, прижимая к себе того самого потрепанного плюшевого зайца, с которым приехала неделю назад.
На кухонном столе, под клеенкой в цветочек, лежала сберегательная книжка с новым счетом, открытым на имя Насти, аккуратно завернутая в чистый платок, и Клавдия долго стояла и смотрела на нее, а потом перевела взгляд на спящую девочку.
Впереди было еще много неизвестного: как сложится жизнь Антона с Мариной, останется ли Настя у тетки надолго или родители найдут способ договориться между собой, простит ли когда-нибудь Антон свою тетку за то, что она сделала, а может, наоборот, поймет и будет благодарен. Все эти вопросы висели в воздухе, без ответов, без ясности.
Клавдия постояла еще немного, глядя на ровное дыхание спящего ребенка, чувствуя внутри странную смесь тревоги за будущее и того особого спокойствия, какое бывает у человека, поступившего по совести, даже если совесть эта далась ему нелегко.
