Виктор стоял в прихожей родительского дома и держал переноску так, будто в ней не кот, а бомба с часовым механизмом. Впрочем, судя по лицам матери и отца – они думали примерно то же самое.
– Мам, ну пожалуйста, – сказал Виктор тем голосом, каким в детстве выпрашивал велосипед. – Десять дней. Всего десять дней. Что вам стоит?
Галина Петровна – женщина монументальная, с причёской, которая не менялась со времён перестройки, и взглядом, от которого молоко в кастрюле само переставало убегать, – стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на переноску так, будто оттуда мог выпрыгнуть крокодил.
– Виктор, – сказала она тем тоном, от которого даже отец непроизвольно втягивал голову в плечи. – Ты знаешь моё отношение к животным в доме. Дом – для людей. Для чистоты и порядка. А не для этих… – она неопределённо махнула рукой в сторону переноски, – шерстяных безобразий.
Из переноски раздалось тихое, почти вопросительное «мрр?», и Галина Петровна отступила на полшага, словно кот уже начал наступление.
Николай Сергеевич – отец Виктора, мужчина тихий, как мышь под веником, но с глазами хитрыми и внимательными – стоял у стены и молчал. Он давно усвоил простую истину: в спорах между женой и сыном лучшая позиция – это никакая. Стоишь, моргаешь, дышишь ровно.
– Мам, я же всё продумал, – Виктор осторожно поставил переноску на пол. – Корм привёз – три вида. Лоток с наполнителем. Когтеточку. Инструкцию написал – три страницы, с картинками.
– Инструкцию он написал! – Галина Петровна всплеснула руками. – К коту – инструкцию! Как к стиральной машине!
– Мам, кот – не проблема…
– Шерсть на диване, – отрезала мать. – Запах из лотка. Ободранные обои.
Виктор присел рядом с переноской. Через решётчатую дверцу на него смотрели два огромных зелёных глаза – спокойных, немного насмешливых, будто кот всё понимал и даже находил ситуацию забавной.
Кота звали Шпрот. Не потому, что он был похож на шпроту – просто когда Виктор подобрал его котёнком у мусорных баков возле рыбного магазина, тот пропах шпротами так, что глаза слезились. Имя приклеилось намертво. Шпрот вырос в кота солидного – рыжего, с белой грудкой и белыми «носочками» на лапах. Морда круглая, наглая, с усами, которым любой гусар позавидовал бы. И характер – спокойный, уверенный, с чувством собственного достоинства, которого хватило бы на двух профессоров.
– Мам, Шпрот – идеальный кот, – предпринял последнюю попытку Виктор. – Не орёт, не дерёт мебель, ест аккуратно. Тихий, как папа.
Николай Сергеевич кашлянул и отвернулся к окну, чтобы скрыть улыбку.
– Витя, – Галина Петровна понизила голос, как будто кот мог обидеться. – Мне шестьдесят три года. Я всю жизнь содержала дом в чистоте. Покрывала – без складочки. Паркет натёртый. И ты хочешь, чтобы я запустила сюда это существо?
– Мам, мне больше не к кому. Лена на даче, Серёга в командировке, а в гостиницу для животных – там клетки, стресс…
– Галь, – вдруг подал голос Николай Сергеевич из своего угла. Тихо подал, почти шёпотом.
– Что?
– Может, пускай оставит? Десять дней – не год. Прокормим. Не объест.
Галина Петровна посмотрела на мужа тем взглядом, которым смотрят на человека, внезапно заговорившего по-китайски.
– Витя, – сказала она голосом, в котором уже не было стали, а только усталость женщины, которая знает, что проиграет, но сдаваться не намерена из принципа. – Если этот кот хоть одну нитку вытянет из тюля – ты мне его купишь. Новый. Швейцарский.
– Куплю, мам!
– И кормить – по телефону. Будешь звонить и говорить, что давать.
– Каждый день!
– Два раза в день, – уточнила Галина Петровна, и Виктор понял, что битва выиграна.
Он открыл переноску. Шпрот вышел неторопливо, как дипломат на приёме – сначала одна лапа, потом другая, потом нос, усы, и наконец весь он, рыжий, великолепный, с хвостом, поднятым вертикально.
Кот остановился посреди прихожей, осмотрелся и медленно сел. Обвил себя хвостом. Посмотрел на Галину Петровну – долго, внимательно, не мигая. Потом моргнул – медленно, одним глазом, как будто подмигнул.
– Господи, – сказала Галина Петровна. – Наглый какой.
Виктор уехал, а Галина Петровна повернулась к мужу.
– Значит, так. Кот живёт в коридоре. Лоток – в ванной. Миски – на кухне, на газете. В спальню – не пускать. В гостиную – не пускать.
– Как скажешь, Галь, – Николай Сергеевич пошёл в свою комнату и по дороге нагнулся, почесал Шпрота за ухом. Кот прижмурился и заурчал.
– Коля!
– Споткнулся!
Первый вечер прошёл в напряжённом противостоянии. Галина Петровна ходила по квартире часовым – проверяла тюль, осматривала обои, принюхивалась. Шпрот сидел в коридоре на коврике и наблюдал за ней с таким видом, будто смотрел документальный фильм о странных повадках человеческой особи.
К ночи Галина Петровна убедилась: кот не тронул ничего. Даже в лоток сходил так тихо и аккуратно, что она не заметила.
– Ладно, – сказала она вслух. – Первый день пережили. Осталось девять.
На второй день всё изменилось. И началось это с завтрака.
Галина Петровна встала в шесть, как всегда, пошла на кухню ставить чайник. Шла в темноте и вдруг почувствовала, что об её ногу что-то мягкое и тёплое прижалось и заурчало.
Она вздрогнула, включила свет и увидела Шпрота. Кот сидел у её ног и смотрел снизу вверх – так смотрят дети, когда хотят сказать: «Я тебя люблю, покорми меня, пожалуйста».
– Ты чего тут? – строго спросила она. – Тебе положено в коридоре сидеть.
Шпрот моргнул и боднул её ногу лбом.
Она посмотрела на него. Он был тёплый. Урчал так, словно внутри работал маленький моторчик. И шерсть – она только сейчас заметила – красивая, рыжая, как закат над Волгой, с белыми отметинами, аккуратными, будто кисточкой нарисовали.
– Ладно, – голос стал мягче. – Сиди. Только не путайся под ногами.
Она насыпала ему корма. Шпрот ел не жадно, не разбрасывая, а аккуратно, по кусочку, как воспитанный человек в гостях.
– Надо же, – пробормотала Галина Петровна. – Ест-то как культурно.
Она налила себе чаю, села за стол и – сама не поняла, как это случилось – начала рассказывать коту про сон. Про рынок, где продавали арбузы размером с «Запорожец», и про кошелёк, который превратился в голубя и улетел.
Шпрот сидел напротив – на табуретке, куда запрыгнул незаметно – и слушал. Внимательно, слегка наклонив голову набок. Иногда моргал – медленно, значительно, как будто кивал.
– Ты меня слушаешь, что ли? – спросила Галина Петровна с подозрением.
Шпрот мяукнул – коротко, с интонацией, подозрительно напоминавшей «ну разумеется».
– Господи, – сказала она. – Я разговариваю с котом. Допрыгалась.
Но чай допила за этой беседой. А когда встала, Шпрот спрыгнул, потянулся – передние лапы, задние, спину дугой – и пошёл за ней, как привязанный. На расстоянии ровно двух шагов. Не ближе, не дальше. Как будто знал дистанцию.
Николай Сергеевич вышел к завтраку и застал картину, от которой у него чуть очки не упали: Галина Петровна сидела в кресле, смотрела новости, а Шпрот лежал на подлокотнике, и она его поглаживала. Машинально, как будто делала это всю жизнь.
– Что стоишь? – не оборачиваясь, сказала она. – Каша на плите. Шпроту я уже дала. Он, кстати, этот сухой корм плохо ест. Надо бы натуральное. Курочку отварную, что ли.
– Галь, – осторожно начал Николай Сергеевич, – ты ж вчера сказала – не трогать, не гладить, не разговаривать…
– Я много чего говорю, – отрезала она тоном, означавшим, что тема закрыта, заколочена досками и забетонирована.
Николай Сергеевич ушёл есть кашу и улыбался так широко, что ложка два раза мимо рта проехала.
К обеду второго дня Галина Петровна уже знала: кот любит, когда чешут за ухом; предпочитает лежать на высоких поверхностях; боится пылесоса, но делает вид, что не боится – уходит в другую комнату с достоинством, как генерал, отступающий по стратегическим соображениям. И – она обнаружила случайно – он умеет открывать дверь лапой.
– Коля! – крикнула она из ванной. – Иди! Посмотри, что он делает!
Николай Сергеевич увидел, как Шпрот, встав на задние лапы, передней – раз, другой – и дверь открывается.
– Видишь? – Галина Петровна смотрела на кота с выражением, которое Николай Сергеевич последний раз видел, когда Виктор в первом классе прочитал стихотворение на линейке без запинки. – Он же умный! Соображает!
И понесла Шпроту отварную курочку, нарезанную мелко, как для маленького ребёнка.
Вечером второго дня Виктор позвонил.
– Мам, как там Шпрот? Тюль цел?
– Тюль цел. Он вообще очень воспитанный. Не то что некоторые, которые в детстве мне фикус с подоконника сбросили.
– Мам, мне было пять лет!
– Ему тоже, наверное, пять, и ничего – ведёт себя достойно. Я ему, кстати, курицу отварила. Он этот ваш сухой корм не очень…
Виктор переглянулся с Мариной, которая лежала на шезлонге и слышала разговор. Марина округлила глаза и беззвучно сказала: «Два дня?» Виктор кивнул.
– И вот ещё, – голос матери стал деловым. – Ему нужна расчёска. Специальная. Я в интернете посмотрела.
– Мам, расчёска в пакете. Голубая, с силиконовыми зубчиками.
– Нашла. Вычесала. Ему понравилось – на бок лёг и замурчал. Коля тоже вычёсывал, пока я в магазин ходила.
Виктор положил трубку, откинулся на шезлонг и засмеялся – тихо, счастливо, глядя в турецкое небо, по которому ползло жирное рыжее облако – в точности цвета Шпрота.
На третий день Галина Петровна пошла на рынок и купила индейку. Для Шпрота. Потому что «курица – конечно, хорошо, но надо же разнообразие, он не корова».
Николай Сергеевич, который сорок лет ел на завтрак одну и ту же кашу, промолчал.
На рынке она встретила соседку Валентину Ивановну – ту, с третьего этажа, которая всегда всё знала про всех.
– Галочка, индейку берёшь? Ты же всегда говорила – только говядина.
– Коту, – вырвалось у Галины Петровны, и она тут же прикусила язык.
– Коту?! У тебя кот?!
– Это не мой кот. Виктора. Временно.
– Ой, Галочка, – Валентина Ивановна прижала ладошки к груди. – Ты ему индейку покупаешь. «Временно»! Все так начинают. Я когда Мурзика взяла «на недельку» у дочери – это было восемь лет назад. Мурзик до сих пор со мной.
Галина Петровна фыркнула, но уши у неё покраснели.
На пятый день она перестала делать вид. Шпрот спал в их спальне – на кресле, застеленном пледом. Утром приходил на кухню, садился на «свою» табуретку. После завтрака – на подоконник в гостиной, наблюдать за голубями. Вечером – рядом, пока она смотрела сериалы.
Николай Сергеевич тоже не остался в стороне. Он обнаружил, что кот – прекрасный компаньон для чтения газеты. Шпрот ложился рядом, клал голову на колено и закрывал глаза. И Николай Сергеевич читал ему вслух – заголовки, прогноз погоды. Шпрот слушал и мурчал.
– Коля, ты ему газету читаешь?
– А что? Ему интересно. Вон, как ушами шевелит на слово «инфляция».
Галина Петровна фыркнула и пошла варить Шпроту треску. На пару. Без соли. Как для грудного ребёнка.
На седьмой день случилось событие, закрепившее Шпрота в статусе члена семьи.
Галина Петровна вязала в кресле. И тут Шпрот – впервые за все дни – запрыгнул к ней на колени и улёгся, свернувшись калачиком.
Она замерла. Положила спицы. Стала гладить – медленно, от головы к хвосту, чувствуя под ладонью шелковистую шерсть, тепло маленького живого тела, и этот звук – мур-мур-мур – ровный, бесконечный, как тиканье часов в тихом доме.
Она сидела так долго. Не считала. Просто сидела, гладила кота и чувствовала что-то, чего давно не чувствовала – спокойствие. Не деловое, когда всё убрано и можно сесть. Другое – глубокое, тёплое, как в детстве, когда засыпаешь и слышишь за стенкой бабушку, и знаешь, что всё хорошо.
Николай Сергеевич вошёл, увидел их – жену с котом на коленях, обоих с закрытыми глазами – тихо развернулся и позвонил Виктору.
– Отец? Что-то случилось?
– Нет. Просто… Отдыхайте нормально.
– Пап, как Шпрот?
– Лучше всех. Мать ему рыбу на пару готовит. Вчера говядину в духовке запекла. С морковкой. Как нам на Новый год.
– Пап, ты серьёзно?
– Она сейчас с ним на коленях сидит. Я её такой счастливой давно не видел.
Виктор помолчал.
– Пап, я знал.
– Что знал?
– Что так будет. Ей же одиноко. Мы далеко, внуков нет. Вы вдвоём. Телевизор, газеты, грядки. А Шпрот – живой. Рядом. Слушает. Мурлычет. Это другое.
– Ты нарочно, что ли? Кота подбросил?
– Пап, мне правда некуда было Шпрота деть. Но я знал, что мама – она не против животных. Она против беспорядка. А Шпрот аккуратный.
– Это точно, – хмыкнул Николай Сергеевич. – Два дня – и капитуляция. Безоговорочная.
– Два дня?
– Два. Первый вечер держалась. А второго утра хватило – он ей об ногу потёрся, и всё. К обеду – курицу варила. К вечеру – вычёсывала. На третий день – за индейкой на рынок. Витя, она мне за сорок лет ни разу индейку не покупала. Говорила – баловство. А коту – пожалуйста.
Виктор хохотал. Марина подняла голову:
– Что?
– Мама Шпроту говядину в духовке запекает. С морковкой.
Марина уронила голову обратно.
– Этот кот кого угодно обработает. Меня за три часа завоевал. Суперспособность.
В день возвращения Галина Петровна встала в пять. Отварила Шпроту куриные сердечки – вычитала, что полезно для кошачьего сердца. Расчесала. Поменяла воду трижды. Постирала плед. Вымыла лоток до блеска.
Потом села в кресло. Шпрот запрыгнул на колени. И они сидели – молча, неподвижно – и ждали.
– Галь, – сказал Николай Сергеевич. – Может, скажем, чтоб не забирал? Пусть ещё поживёт.
– Это не наш кот. Витин. Ему решать.
– Ну да, – закивал Николай Сергеевич. – Я просто…
– Знаю, что просто, – она посмотрела на Шпрота, и губы дрогнули. – Я тоже.
Виктор приехал загорелый, с пакетом подарков – маме платок, папе нож, Шпроту игрушку с перьями.
– Где Шпрот?
– В гостиной. На подоконнике. Он там обычно в это время.
Виктор не сразу заметил это «обычно». Марина – заметила.
Шпрот лежал на подоконнике, на пледе. Увидел Виктора, приоткрыл глаз, зевнул и закрыл. Мол, а, это ты. Привет.
– Он ничего не натворил, – из-за спины раздался голос Галины Петровны с защитным возмущением. – Вёл себя идеально. Не то что ты в его возрасте.
Виктор открыл переноску.
– Ну, Шпрот, домой.
– Витя, – сказала Галина Петровна.
Голос был такой, каким она говорила, когда нужно сказать что-то важное. Когда готовилась – как к прыжку в холодную воду.
– Может… может, он побудет ещё? Немного?
Виктор посмотрел на отца. Тот делал глазами что-то, переводившееся как: «скажи да, ради бога».
– Я надеялся, мам. Я знал, что ты добрая. Просто прячешь свою доброту за чистотой и порядком. Так глубоко, что сама забываешь. А Шпрот умеет находить. Он ведь нашёл?
– Нашёл, – сказала она. Голос дрогнул. – Паразит рыжий.
Она выпрямилась и стала прежней – строгой, собранной.
– Значит, так. Забирай. А на следующие выходные – привози. Камбалу на рынке обещали. И когтеточку оставь. И плед. И миски. Зачем возить туда-сюда.
– Конечно, мам.
– И расчёску.
– Конечно.
– И наполнитель. У тебя дешёвый. Я куплю нормальный. Древесный.
Виктор подошёл и обнял её. Крепко, как в детстве.
– Спасибо, мам. За Шпрота. За всё.
– Подумаешь, – она высвободилась и отвернулась. – Кот. Какие-то десять дней. Иди, чай стынет.
Виктор увёз Шпрота. В следующую пятницу привёз обратно – «на выходные». Через месяц выходные превратились в неделю. Через два Галина Петровна позвонила.
– Витя. Ему вредно туда-сюда ездить. Стресс. Для психики. Пусть поживёт у нас подольше.
– Мам, ты забираешь моего кота?
– Я не забираю! Просто у нас лучше! Балкон, подоконник, камбала по четвергам. Чего ему в однушке на девятом этаже?
– Мам, я думал, ты никогда не попросишь. Но надеялся. Шпроту обычно нужно три часа. Марину завоевал за три часа. У тебя было десять дней.
– Два, – тихо сказала Галина Петровна.
– Что?
– Два дня хватило. Хотя я сопротивлялась. Честно. Но он ткнулся мне в ногу – и всё. Как кнопку нажал.
– Он профессионал, мам.
– Профессионал, – повторила она, и слово прозвучало как ласка. – Иди, некогда болтать. Шпроту ужин готовить. Сегодня – кролик. Свежий. Деревенский.
– Мам, кролик…
– Диетическое мясо! Не учи! Я неделю в интернете сидела! У меня папка на компьютере – «Шпрот. Еда. Здоровье». Двадцать три закладки!
Виктор положил трубку. Марина посмотрела на пустую лежанку Шпрота в углу.
– Мы потеряли кота, – сказал Виктор.
– Мы не потеряли. Мы инвестировали. У твоей мамы теперь есть кому варить кролика и рассказывать сны. А у нас – повод приезжать каждые выходные.
Через полгода Виктор приехал на воскресный обед и остановился в прихожей. На стене, где раньше висел Шишкин – «Утро в сосновом лесу», – висела фотография в красивой рамке. Шпрот на подоконнике, в лучах солнца, лапы вытянуты, морда блаженная – рыжий, золотой, как маленькое солнце.
– Мам, а где Шишкин?
– В кладовке. Надоел. Сорок лет смотрела. А Шпрот – живой. Интереснее.
Виктор прошёл в гостиную. На подоконнике – в той же позе – лежал настоящий Шпрот. Рядом – отец с газетой. На кухне – мать с кроличьей лопаткой. И пахло – не хлоркой, не стиральным порошком, а едой. Настоящей, домашней. И немного – котом.
Виктор сел рядом со Шпротом, погладил. Кот приоткрыл глаз – мол, а, ты. Привет. Видишь, как тут хорошо? То-то же.
И Виктор подумал: два дня. Ровно два дня понадобилось рыжему нахалу, чтобы строгая женщина с несгибаемой причёской вспомнила, как это – гладить что-то живое и тёплое и не считать это беспорядком. Чтобы дом, в котором всё было идеально и ничего – по-настоящему, снова стал настоящим.
– Витя! – крикнула Галина Петровна. – Обедать! И Шпрота позови! Ему отдельная тарелка!
Виктор улыбнулся.
– Идём, Шпрот. Мама зовёт.
И кот – его кот, мамин кот, общий кот – спрыгнул с подоконника и пошёл на кухню. Впереди всех. Хвост трубой, усы веером. Как хозяин, который наконец-то вернулся в свой дом.
А впрочем – так оно и было.
