Андрея не стало в июне. Скорая приехала через сорок минут, врач сказал «обширный, не довезли бы и быстрее». Маша прилетела на похороны и через неделю улетела обратно к мужу и двойняшкам в Калининград. Звонила сначала по воскресеньям, потом раз в две недели, потом по большим праздникам.
Через год Лариса приехала с переноской:
– Вер, открывай. У соседки прибился, забирать некуда. Я тебя знаю, ты будешь говорить нет, поэтому я говорить не буду. Корми, и всё.
Кот был тощий, рыжий, с белым подбородком и хвостом, который не дорос. Сидел на табурете и смотрел в одну точку. Вера назвала его Тишей, потому что он не мяукал первые дни вообще.
Купила в зоомагазине всё, что посоветовала девушка на кассе. Премиум-корм в красном пакете. Лоток с решёткой и крышкой. Две металлические миски на резиновых ножках. Мячик с бубенцом.
Первые месяцы Тиша вёл себя как картинка. Ел, спал на тёплом, мимо лотка не ходил. Лариса звонила, спрашивала:
– Не мешает?
Вера отвечала:
– Не мешает. В трубке слышалось, как Лариса улыбается.
А потом он начал чудить.
Вера этот звук уже отличала от всех остальных кошачьих звуков на свете.
Она прошлёпала босиком, на ходу заматываясь в халат. Лампочка в прихожей перегорела ещё в среду, теперь свет шёл только из окна кухни, голубоватый, мёртвый. Тиша сидел у обувной полки. Не лежал. Сидел, поджав передние лапы, выгнув спину чашкой, и тихо тянул своё «м-мяу» в стену.
– Ну что? Что тебе?
Вера присела на корточки.
Запах ударил снизу, едкий, узнаваемый. Она опустила взгляд. На правой туфле, на бежевой замше, у самого носка, расплылось тёмное пятно.
– Ты издеваешься?!
Кот повернул голову. Глаза у него ночью становились зелёными до желтизны. Он смотрел не отворачиваясь, и в этом взгляде Вере опять померещилось то, от чего она просыпалась последние недели. Не страх и не вина. Что-то другое, расчётливое, как у соседа сверху, который специально включал перфоратор в субботу с восьми утра.
Вера выпрямилась. На столике у двери лежала фланелевая тряпка, припасённая уже неделю как. Она вытерла туфлю, не глядя, потом подняла её, понюхала и поставила обратно. Завтра отчёт. В девять надо быть свежей.
– Иди на кухню. Я тебя покормлю.
Тиша не пошёл. Остался сидеть в той же позе и снова открыл рот. Звук теперь стал длиннее, с надломом посередине.
Вера закрыла дверь спальни на защёлку. Легла на спину. Стало тихо, и она было поверила. Минут на пять. Потом из коридора снова раздалось то же самое, ровное, упорное, как капля из крана. Она натянула одеяло на голову.
Это была третья ночь подряд.
* * *
Утром Зоя из соседнего отдела сказала:
– Верусь, ты как из подвала вылезла.
Вера кивнула, налила себе четвёртую кружку и села к экрану. Цифры в столбце 04 не складывались. Она сверила, потом ещё раз. Сложила в уме. Получилось правильно, а на экране нет. Закрыла глаза. Под веками плыли красные точки.
Телефон завибрировал на столе.
– Не спала? – спросила Лариса вместо «алло».
– Не очень.
– Тиша?
– Тиша.
В трубке стало слышно, как у Ларисы на кухне льётся вода и кто-то из её кошек что-то роняет на пол. Вера представила это всё. Тёплую плитку у плиты, занавеску с подсолнухами, Степана в майке у окна.
– Вер, ты соображаешь вообще? – Лариса говорила так, будто продолжала разговор, начатый ещё месяц назад. – Ты сейчас сама на лекарствах живёшь. Тебе спать надо. Привози его в субботу ко мне. На неделю. Я с ним посижу, ты отоспишься, отчёт сдашь, в себя придёшь.
– Лар, я справлюсь.
– Ты не справляешься.
Вера не ответила. На том конце Лариса вздохнула.
– В субботу в одиннадцать буду ждать.
* * *
Вечер пятницы. Вера открыла дверь квартиры и сначала уловила запах. Не лужу, что-то другое, кислое, мясное. Включила свет в прихожей.
Корм был везде. Дорогой, серо-коричневый, в форме звёздочек, тот самый, за который она платила полторы тысячи за пакет, потому что Зоя сказала:
– Бери премиум, на дешёвке кот сдохнет.
Звёздочки лежали по всему коридору, заходили в кухню, поблёскивали в углу под батареей. Металлическая миска валялась посреди ковра вверх дном. Рядом ещё одна тёмная лужа.
Вера поставила сумку на пол.
– Тиша.
Никакого ответа.
Она пошла на кухню. Хруст под тапками. Потом в комнату. И там, на её кресле, на сером шарфе мужа лежал кот. Свернулся клубком в самом центре. На шарфе.
– Слезь.
Тиша поднял голову. Не пошевелился больше.
– Слезь оттуда, я сказала. Это не твоё место.
Вера подошла. Хотела взять его за шкирку. Кот зашипел. Шипел он редко, всегда одинаково, низко, не очень убедительно. А сейчас сжался ещё плотнее и шипел не переставая.
– Ты что творишь со мной? – Вера выпрямилась. Голос у неё сорвался выше, чем она хотела. – Я тебя кормлю. Я лоток твой каждый день мою. Я тебе игрушки покупала, мячики эти дурацкие. А ты что? Ты мне квартиру разносишь? Ты на туфли мне писаешь? За что ты так?
Тиша смотрел.
Вера сняла тапочку и швырнула. Тапочка ударила в спинку кресла, в десяти сантиметрах от кота, и шлёпнулась на пол. Кот не двинулся.
– Прости, – сказала Вера сразу, негромко. Села на ковёр. – Прости, я не хотела.
Тапочка лежала у ножки кресла, носком вниз, как умирающая рыба. Вера смотрела на неё и думала о том, что Лариса права. На неделю. Просто на неделю, чтобы выспаться. Потом она вернёт его, и всё наладится.
Она опустила руки между колен. Пальцы у неё дрожали мелко, не от холода. На ковре, в полуметре от её ноги, лежала одна звёздочка корма. Вера подняла её и зачем-то понюхала.
* * *
В субботу в десять Вера вытащила переноску с антресоли. Тиша забился под диван и не выходил. Она достала его шваброй, аккуратно, без рывков, и втиснула в пластиковый ящик. Он не вырывался. Это было первое, что её зацепило, но она тогда не остановилась.
В сумку положила корм, тот самый, премиум. Миску металлическую, чтобы не покупать новую. Лоток сложила в пакет.
Лариса жила на пятом, без лифта. Открыл Степан, в очках на лбу, в фартуке поверх свитера.
– О, привезла. Заходи.
В прихожей пахло корицей и чем-то ещё, тёплым, кошачьим. Из коридора выглянула рыжая морда, посмотрела и спряталась. Лариса вышла из кухни, вытирая руки о полотенце.
– Давай его сюда.
Вера поставила переноску на пол. Открыла дверцу. Тиша вылез сам, медленно, и сразу лёг на бок прямо у входа, на тряпочный коврик. Не оглянулся, не пошёл нюхать. Не среагировал на чужих кошек в коридоре. Просто лёг.
Лариса опустилась на корточки. Долго смотрела. Потом подняла глаза на Веру.
– Вер. Давно он так ложится?
– Как так?
– Вот так. Брюхом в пол, лапки набок, голову не поднимает.
– Не знаю. Он вообще странный последнее время.
Лариса посмотрела на Степана. Степан смотрел на кота. Никто ничего не сказал, но Вере вдруг захотелось скорее уйти.
– Лар, я побежала. Корм я тебе оставила, премиум, ты его не корми чем попало.
Лариса не ответила. Степан сказал:
– Иди-иди.
Вера спустилась на четыре пролёта и только во дворе поняла, что не попрощалась с котом.
* * *
Дома было тихо.
Тихо так, что слышно было, как тикают часы на кухне и как сосед сверху ходит к холодильнику. Вера дошла до спальни, легла на покрывало, не раздеваясь. Думала, что сразу провалится. Не провалилась.
В коридоре по-прежнему пахло. В углу под батареей, и у обувной полки. Она встала, нашла раствор, оттёрла. Прошлась с тряпкой ещё раз. Села на пол в прихожей, спиной к двери.
В голове крутилось одно слово, которое она сама себе не разрешала: «Избавилась».
В понедельник на работе она сдала отчёт. Во вторник позвонила Ларисе вечером.
– Как он?
– Нормально. Спит много.
– Ест?
– Понемногу. Я свой корм даю.
– Лар, я премиум привезла, ты что.
Лариса помолчала. Потом сказала:
– Завтра поговорим. Ты приедешь? Приезжай после работы.
Что-то в её голосе настораживало.
– Что случилось?
– Приезжай, Вер. Не по телефону.
* * *
В среду она приехала в полвосьмого. В прихожей было темно, в кухне горел свет. Степан сидел за столом, перед ним стояла кружка. Он встал, кивнул и ушёл в комнату.
Лариса налила Вере чай. Села напротив.
– Тиша в кабинете. Иди посмотри.
В маленькой комнате, на лежанке у батареи, лежал кот. Бок у него был подбрит, по коже шёл тонкий красный шов, заклеенный пластырем. Он спал. Дышал ровно, чуть приоткрыв рот.
– Что с ним? – спросила Вера.
– Камни. Полный мочевой пузырь. Степан в понедельник вечером уже понял, во вторник его взяли в клинику, вчера прооперировали. Ещё бы день, Вер. Один день.
Вера села на табурет у двери. Чай поставила на пол.
– Слушай меня. – Лариса говорила негромко, без обвинения. – Корм твой премиум, я посмотрела состав. Он для некастрированных. Минералы там в таком соотношении, что у кастрата камни образуются за полгода.
Вера смотрела на кота.
– Он орал по ночам не назло. Ему было больно писать. Он сидел в коридоре, чтобы поближе к лотку, и пытался, и не получалось. Он на туфли твои ходил, потому что на замшу мягко, не давит. В лоток ему перешагивать высокий борт было больно. На руки не давался, потому что когда поднимаешь, давит на пузырь. Шипел не на тебя. Он от боли шипел. Кресло твоё с шарфом, шарф мужнин, он туда лёг, потому что мягко и тепло, а ему уже сил не было искать что-то другое.
В кухне у Ларисы тикали часы. Точно так же, как у Веры.
– Он не мстил тебе, Верочка. Он звал на помощь. Полгода звал.
Вера ничего не говорила. Кот во сне дёрнул задней лапой, потом опять затих. Лариса встала, принесла из коридора миску. Глиняную, тяжёлую, с волнистым краем, с водой.
– Возьмёшь его в субботу. Лечебный корм, я тебе с собой дам, плюс рецепт у Степана. Лоток низкий купи, без решётки. Миску эту я тебе дарю, у неё края такие, чтобы усы не мялись. И сядь рядом с ним посиди вечером. Просто посиди. Он тебя слышит.
Лариса помолчала. Потом тише:
– Ты ведь его в августе взяла. Когда я тебе сказала: возьми кого-то, иначе ты в этой квартире одна с тишиной не выдержишь. Я думала, ты ему хоть кем-то будешь. А ты ему пакет премиум-корма и закрытую дверь в спальню. И всё.
Вошёл Степан с маленькой картонной коробкой. Открыл, разложил на столе перед Верой блистер с таблетками, шприц без иглы, бумажный листок с расписанием.
– Вот. По половинке утром и вечером, с едой. Шприцем поить водой, если сам не пьёт, по три-пять кубиков каждые два часа в первые дни. Шов вот этим раствором, ватной палочкой, не давить. Швы будут снимать на десятый день, я сам приеду, не таскай его в клинику. Помолчал. – И не давай ему прыгать. Снимай с кресла на руки, ставь на пол.
– Хорошо, – сказала Вера и взяла листок. Почерк у Степана был ровный, с наклоном.
Вера протянула руку. Коснулась пальцами лба кота, между ушами. Тиша не открыл глаза. Только усы дрогнули, и из горла пошло слабое, неровное мурлыканье, какое бывает у кошек, когда им ещё не очень хорошо, но уже не так плохо.
– Прости, – сказала Вера.
* * *
В субботу она привезла его обратно.
Низкий лоток с особым наполнителем поставила в ванной, у самой двери, чтобы было видно из коридора. Глиняную миску с водой и вторую, маленькую, с лечебным кормом, поставила на пол в кухне у окна. Шарф мужа постелила на сиденье как лежанку, сложила вдвое, чтобы было мягче.
Тиша вылез из переноски сам. Прошёл по квартире медленно, останавливаясь у каждого угла. Понюхал миску. Поел немного. Дошёл до кресла. Постоял, глядя снизу вверх. Потом запрыгнул, не сразу, в два захода, и улёгся на шарф клубком, как тогда.
Вера села на пол рядом с креслом. Колени подтянула, обхватила руками. Закрыла глаза.
Уснула там же, у ножки, и проснулась под утро от того, что затекла шея. В окно падал серый ноябрьский свет. Кот на кресле перевернулся на спину и спал, выставив подбородок, белый с рыжими полосками. Шарф под ним сбился.
Вера встала. Прошла на кухню. Миска была пуста. Та самая, глиняная, тяжёлая, с волнистым краем. Помыла под краном, вытерла полотенцем. Поставила обратно на пол.
Вера вернулась в комнату. Подошла к креслу. Наклонилась, как показала Лариса: ладонь одна под грудку, другая под задние лапы, чтобы не давить на живот. Подняла Тишу. Он не зашипел. Прижался боком к её ключице, тёплый, лёгкий, дышащий.
Вера стояла посреди комнаты и держала кота, уткнувшись в мягкую шерсть.
Не плакала. Молчала. Просто держала. Думала о том, как чуть его не лишилась из-за своей безграмотности. Или невнимательности.
