— Максим, ты мне скажи честно, у тебя совсем плохо с деньгами или просто так, для порядка спрашиваешь?
Татьяна Сергеевна произнесла это тихо, почти без интонации. Она как раз несла тарелку с пирогом к столу и не смотрела на сына. Смотрела на пирог. Корочка вышла золотая, с трещинкой посередине, откуда тянуло яблоком и корицей. Она пекла его с утра, с восьми часов, когда за окном ещё стоял серый туман над крышами.
— Мам, ну что значит «для порядка». Ипотека давит. Платёж в этом месяце вот такой, — Максим показал пальцем на телефон, повернул экран к ней. — Дышать нечем.
Юлия сидела рядом с ним, прямая, в своих новых сапогах фирмы «Лоретта». Сапоги лежали в прихожей, и Татьяна Сергеевна ещё в начале обеда заметила их мягкую кожу цвета топлёного молока. Такие сапоги она видела в магазине ещё в сентябре. Видела и прошла мимо, потому что её собственные, коричневые, давно просили ремонта, но казалось неловким тратить на себя.
— Ты пирог попробуй сначала, — сказала Татьяна Сергеевна и поставила тарелку на середину стола.
Максим взял кусок, откусил и сказал:
— Вкусно. Ты всегда пирог вкусно делаешь.
— Спасибо.
— Так вот, мама. Нам сейчас очень нужно.
За столом было трое. Квартира небольшая, кухня совмещена с гостиной, окно выходит во двор, где растёт клён. Клён был уже почти голый, только несколько листьев держались, жёлтых и упрямых. Татьяна Сергеевна иногда смотрела на него, когда пила утром чай. Он напоминал ей что-то хорошее, но она никогда не могла вспомнить, что именно.
Она налила чай. Поставила перед Юлией. Потом перед Максимом. Потом себе.
На запястье у Юлии блеснул браслет. Плоский, серебристый, с гравировкой. Татьяна Сергеевна не разбиралась в украшениях, но браслет явно был не из тех, что продаются в переходе у метро.
— Я слышу тебя, Максим, — сказала она. — Расскажи подробнее.
Он начал рассказывать. Говорил про процент, про рефинансирование, про то, что сейчас очень неудачный момент. Говорил уверенно, как человек, который привык, что его слушают и соглашаются. Татьяна Сергеевна смотрела на него и думала: когда он стал таким взрослым. Ведь ещё, казалось бы, недавно. Жёлтые резиновые сапоги, лужи, совок и ведёрко на даче у бабушки.
— Сколько? — спросила она.
— Нам бы тысяч сто пятьдесят. Это закрыло бы разрыв на полгода.
— На полгода.
— Ну да. Потом мы разберёмся, там Юлькина премия, может, и у меня что-то сложится по проекту.
Юлия молчала. Она пила чай и смотрела в сторону окна, туда, где клён. У неё был красивый профиль, тонкий нос, длинная шея. Татьяна Сергеевна никогда не могла понять, нравится ей невестка или нет. Что-то в Юлии было такое, от чего Татьяна Сергеевна всегда чуть-чуть чувствовала себя лишней в собственном доме. Хотя Юлия никогда ничего грубого не говорила. Просто смотрела так, словно оценивала. Пирог, занавески, чашки.
Татьяна Сергеевна положила руки на стол. Посмотрела на свои руки. Обычные руки пятидесятишестилетней женщины. Немного сухие, с венами. Кольцо она носила одно, обручальное, хотя прошло уже много лет после развода. Просто привыкла.
Она вспомнила про ключи. Когда Максим приехал, он положил ключи от машины на полочку в прихожей. Брелок был большой, тяжёлый, с логотипом «СкайТур». Она краем глаза видела цену таких брелоков в какой-то статье в интернете. Там была написана сумма, от которой она тогда просто закрыла страницу, решив, что это опечатка.
— Максим, — сказала она. — А машина?
Он поднял глаза.
— Что машина?
— Ну вот вы приехали на «СкайТуре». Новый же?
— Ну.
— Продайте его. Купите что-нибудь попроще. Разницу в ипотеку.
Пауза была долгой. Юлия медленно поставила чашку на блюдце. Максим смотрел на мать так, как будто она только что сказала что-то на незнакомом языке.
— Ты серьёзно? — спросил он наконец.
— Серьёзно.
— Мам. Это же не просто машина. Это имидж, понимаешь? Мне по работе нужно. На встречи. Клиенты смотрят.
— Хорошо. Продай этот, купи хорошую подержанную. Тоже приличная машина. Разница, думаю, будет большая.
— Ты не понимаешь, как это работает.
— Может быть.
Она встала, взяла пустую тарелку, понесла к раковине. Спиной чувствовала, что они переглядываются. Пустила воду, намочила губку. Мыла медленно. За окном ветер качнул клён, и последние листья наконец отпустились. Полетели.
— Мама, — позвал Максим. Голос стал другим. Чуть тише, чуть мягче, и в этой мягкости она услышала то, что всегда умел её сын. Становиться маленьким, когда нужно было что-то получить. — Ты же понимаешь, что мы не просто так просим. Нам действительно сейчас тяжело.
Она выключила воду. Обернулась.
— Я понимаю. И я тебе отвечаю: денег не дам. Но идею с машиной даю бесплатно.
Это была первая секунда, когда она почувствовала что-то странное. Что-то похожее на то, как бывает, когда долго несёшь тяжёлую сумку, а потом ставишь её на пол и стоишь так, без сумки, и руки ещё не верят, что можно их опустить.
— Ты нам не хочешь помочь, — произнесла Юлия. Не вопрос, утверждение. Ровным голосом, глядя в стол.
— Я хочу вам помочь. Я предложила способ.
— Ты прекрасно знаешь, что это невозможно.
— Не знаю. Не понимаю почему.
— Потому что это наша жизнь, — сказала Юлия. — Наши решения. Ты сейчас говоришь как будто мы дети, которые не умеют считать деньги.
— Я так не говорила.
— Но думаешь.
Татьяна Сергеевна молчала. Она думала о другом. О том, что у неё на книжке отложено двести сорок тысяч. Она копила их семь лет, потихоньку, по чуть-чуть. Это были деньги на чёрный день, на случай, если заболеет и нужно будет платить за что-то серьёзное. Но она иногда смотрела на эту сумму и думала: санаторий. Она никогда в жизни не была в санатории. Видела рекламу, Кисловодск, нарзанные ванны, сосновый воздух, и каждый раз откладывала. Сначала потому что Максим учился, нужны были деньги на учёбу. Потом потому что он начинал работать, нужны были деньги на первое время. Потом свадьба, потом первый взнос, потом ремонт у них, потом машина у него, потом, потом, потом. Санаторий откладывался, как откладывается всё, что человек считает недостаточно важным по сравнению с чужими нуждами.
И ещё сапоги. Она уже три года ходила в этих коричневых, и подошва на левом давно просила ремонта. Мастер у метро, которому она их носила, каждый раз говорил: ещё раз подошью, и хватит, дальше смысла нет. Она кивала и уходила в этих же сапогах.
— Мама, — снова заговорил Максим. Теперь в голосе была обида. Настоящая, не разыгранная. — Ты нас не любишь, что ли?
Это было неожиданно. Она посмотрела на него.
— При чём тут это?
— Ну а при чём тут машина. Мы к тебе за помощью, а ты нам.
— Максим.
— Что?
— Я тебя люблю. Ты мой сын. Это не обсуждается. И именно поэтому я скажу тебе то, что думаю: нельзя жить с таким платежом по ипотеке и при этом ездить на машине, которая стоит как небольшая квартира.
— Это не твоё дело!
Он встал. Стул скрипнул по полу. Юлия тоже поднялась, одёрнула юбку.
— Мы пойдём, — сказала она ровно.
— Подождите. Пирог не доели.
— Спасибо за обед, — сказала Юлия.
Максим уже шёл в прихожую. Татьяна Сергеевна слышала, как он обувается, как звякает брелок, когда он берёт ключи с полочки. Потом дверь. Не просто закрылась, а хлопнула. Не сильно, но с намерением.
Татьяна Сергеевна стояла посреди кухни.
Пирог на столе ещё дымился. Чашки стояли в разных местах, как будто люди встали в спешке. Клён за окном был теперь совсем голый. Ветки тянулись в небо, серое, осеннее, спокойное.
Она взяла со стола тарелку Юлии. Отнесла к раковине. Взяла тарелку Максима. Ещё одну. Включила воду. Мыла молча.
Слёз не было. Она ждала их, как ждёт человек боли после укола: вот сейчас, сейчас придёт. Но не пришло. Вместо этого было что-то другое, тихое и неожиданное. Будто внутри щёлкнул и встал на место какой-то механизм, который давно заедал.
Она домыла посуду. Накрыла пирог полотенцем. Поставила чашки сушиться.
Потом подошла к окну и долго смотрела на клён.
Потом пошла пить чай.
Одна.
Ирина позвонила в дверь во вторник вечером, когда Татьяна Сергеевна сидела с книжкой и ела мандарин. Открыла и почти обрадовалась: Ирина была человеком, при котором не нужно было ничего объяснять. Они дружили тридцать лет, работали в одной школе, Ирина преподавала математику, Татьяна Сергеевна, историю. Обе вышли на пенсию примерно в одно время. У Ирины был взрослый сын в другом городе и маленький кот Борис, которого она принесла с улицы и которому теперь покупала специальный корм для привередливых.
— Ты не звонишь, — сказала Ирина, входя. Сняла куртку, повесила на крючок. — Я заволновалась.
— Всё в порядке.
— Ты так сказала, что я поняла: не в порядке. Ставь чайник.
Они сидели на кухне. Татьяна Сергеевна рассказывала ровно, без лишних слов. Про обед, про просьбу, про брелок и сапоги «Лоретты». Про то, что сказала «нет» первый раз в жизни. Про хлопнутую дверь.
Ирина слушала, не перебивала. Потом сказала:
— Ты молодец.
— Не знаю.
— Я знаю. Ты всегда давала. Он всегда брал. Это такой договор, который образовался сам собой и никто его не подписывал, но все его выполняли. Ты наконец вышла из этого договора.
— Он на меня обиделся.
— Конечно обиделся. Он никогда не думал, что ты можешь сказать «нет». Для него это как будто правила игры вдруг изменились.
— Он сказал, что я их не люблю.
Ирина замолчала на секунду.
— Это же манипуляция, Тань. Ты понимаешь?
— Понимаю. Умом понимаю.
— Ну и хорошо. Умом достаточно. Сердцем оно потом догонит.
Они помолчали. Борис, которого Ирина иногда приносила в гостях в сумке, на этот раз остался дома. Зато Ирина принесла печенье, овсяное, твёрдое, которое они обе любили макать в чай.
— Слушай, — сказала Ирина. — А ты давно хотела сапоги нормальные купить?
— Давно.
— Купи.
— Это как-то.
— Что «как-то»? Тань. Тебе пятьдесят шесть лет. У тебя деньги лежат, ты в рваных сапогах ходишь. Это не скромность. Это что-то другое.
Татьяна Сергеевна посмотрела на свои ноги. Носки в горошек, которые она надевала дома. Потёртый коврик у плиты.
— И в санаторий съезди, — добавила Ирина. — В Кисловодск. Ты сколько раз говорила?
— Много раз.
— Ну и всё. Съезди. Максим не маленький, разберётся.
— А если не позвонит?
— Позвонит.
— А если нет?
— Тань. Ты ему мать или банкомат?
Это слово упало в тишину и осталось там. Не зло сказанное, просто точно.
Татьяна Сергеевна взяла печенье, макнула в чай.
— Надо подумать, — сказала она.
— Думай, — согласилась Ирина. — Только недолго.
Максим не звонил неделю.
В первые три дня Татьяна Сергеевна каждое утро брала телефон и смотрела на экран. Сообщений не было. Она клала телефон обратно и шла умываться. Пила чай. Смотрела в окно на голый клён. Клён стоял спокойно, не торопился никуда.
На четвёртый день она поняла, что смотреть на телефон первым делом с утра, это неправильная привычка. Не по одной этой причине, а вообще. Начинать день с ожиданием чего-то, что может не прийти, значит сразу делать день неравным. Она начала пить чай сначала, а потом уже смотреть в телефон.
На пятый день позвонила Ирина и спросила, думает ли она про сапоги.
— Думаю, — сказала Татьяна Сергеевна.
— И?
— Надо посмотреть.
— Я завтра свободна, — сказала Ирина. — Пойдём.
Они пошли в субботу. В большой торговый центр, куда Татьяна Сергеевна обычно заходила только за продуктами, потому что отдел с едой был на первом этаже и незачем было идти дальше. Сейчас они поднялись на третий, где обувные магазины стояли один за другим.
Татьяна Сергеевна примерила четыре пары. Одни жали в подъёме. Вторые были красивые, но скользкая подошва, она сразу сказала Ирине: нет, у нас зима. Третьи были бежевые, удобные, но что-то в них было унылое, как казённая одежда. Четвёртые были синие, замшевые, на небольшом каблуке, с молнией сбоку. Она надела их, прошлась по коврику перед зеркалом и остановилась.
— Вот, — сказала Ирина.
— Дорогие.
— Сколько?
Татьяна Сергеевна назвала цену.
— Таня, — сказала Ирина. — Ты семь лет копила деньги, которые не тратишь. Купи сапоги.
Она купила сапоги. Синие, замшевые, с молнией.
Шла домой в метро и думала: вот я несу коробку с сапогами. Внутри сапоги, которые я хотела давно. Ничего не произошло. Небо не упало. Максим не позвонил, ни за секунду до того как она купила, ни после. Мир продолжался.
Дома она надела сапоги снова, прошла по квартире, поставила чайник. Потом сняла и поставила в шкаф, аккуратно, носками вперёд.
Потом открыла интернет и начала смотреть санатории в Кисловодске.
Она читала описания долго. Нарзанные ванны, хвойные процедуры, сосновый воздух. Питание четырёхразовое. Прогулки по курортному парку. Галерея, где можно пить нарзан из кранов, каждый со своим вкусом. Один кисловатый, другой почти пресный, третий с лёгкой горчинкой. Ей хотелось попробовать все три.
Она выбрала санаторий на двенадцать дней. Не самый дешёвый и не самый дорогой, средний, с хорошими отзывами. Написали, что кормят вкусно и соседи по столу попадаются приятные. Один отзыв написала женщина примерно её возраста: «Приехала одна, уехала с подружками на всю жизнь. Езжайте, не думайте».
Татьяна Сергеевна долго смотрела на кнопку «Оформить». Потом нажала.
Максим позвонил на девятый день после воскресного обеда. Вечером, около восьми. Татьяна Сергеевна в это время складывала вещи в чемодан: завтра утром вылет.
— Мама, привет, — сказал он. Голос был другой. Не тот, что когда просит. И не тот, что когда обижен. Что-то среднее, осторожное. — Ты как?
— Хорошо. Собираюсь.
— Куда?
— В санаторий. В Кисловодск. Завтра лечу.
Пауза.
— Одна?
— Одна.
— Мам. А может, ты приедешь к нам поужинать? Мы хотели поговорить.
— Завтра я улетаю, Максим. Сегодня я собираю вещи.
— Ну мам. Ты специально, что ли.
— Нет, не специально. Просто так сложилось.
— Когда ты успела?
— На прошлой неделе оформила.
Ещё пауза. Она слышала, как он дышит в трубку. Потом его голос стал другим, более громким, в нём появилось что-то резкое.
— Слушай, это вообще нормально? Ты деньги нам жалеешь, а сама в санатории едешь?
— Максим.
— Что?
— У меня есть деньги, которые я откладывала для себя. Я трачу их на себя. Это нормально.
— Ты нас бросаешь, получается.
— Никого я не бросаю. Тебе тридцать четыре года. Ты взрослый человек.
— Ты эгоистка, — сказал он. Тихо, но очень отчётливо. — Ты думаешь только о себе.
Татьяна Сергеевна молчала секунду.
— Максим, я тебя люблю. Счастливо.
И нажала отбой.
Телефон она положила на тумбочку. Потом взяла со стула новый шёлковый платок, который купила вместе с сапогами, бежевый, с мелким цветочным узором. Сложила его и убрала в чемодан. Потом стала смотреть, что ещё не взяла.
Сердце немного болело. Не сильно. Как болит старая мозоль, когда её задевают, не острая боль, а тупая, привычная, про которую знаешь: пройдёт.
Она упаковала крем, таблетки, зарядку, книжку. Застегнула чемодан. Поставила у двери.
Потом пошла спать.
Самолёт летел два часа. Татьяна Сергеевна сидела у иллюминатора и смотрела вниз на облака. Облака были плотные, белые, ровные, как снег, но не снег. Она не летала больше десяти лет и почти забыла это ощущение: земля далеко, облака рядом, всё остальное осталось там, внизу.
В санатории её встретила женщина в синем халате, назвала по имени отчеству, провела в номер. Номер был небольшой, чистый, с балконом. На балконе стояло кресло. Из окна был виден сад и кусок горы. Гора была голубоватая, в утреннем тумане.
— Завтрак в восемь, обед в час, ужин в семь, — сказала женщина. — Процедуры по расписанию, листочек на столе. Нарзанная галерея в трёх минутах пешком. Если что нужно, на ресепшен.
— Спасибо, — сказала Татьяна Сергеевна.
Женщина ушла.
Татьяна Сергеевна подошла к балконной двери, открыла её. Воздух был холодный, горький, с запахом хвои и ещё чего-то минерального, земляного. Она постояла немного. Потом зашла, распаковала чемодан, развесила вещи. Нашла листочек с расписанием процедур. Прочитала. Нарзанные ванны через день. Массаж через два дня. Ингаляции.
Потом пошла к завтраку.
За столом на четверых сидела уже одна женщина. Пожилая, с перебинтованной кистью, в очках с крупной оправой. Она улыбнулась:
— Садитесь. Я Валентина Ивановна, Ростов-на-Дону.
— Татьяна Сергеевна, Москва.
— Первый раз?
— Первый.
— Хорошо, что приехали. Я уже пятый раз. Без этого не могу.
Принесли кашу, творог, компот. Каша была гречневая, густая, с маслом. Татьяна Сергеевна ела медленно, без спешки. Никто не ждал её дома. Никто не просил её побыстрее. Никуда не надо было торопиться.
Это было непривычно.
В первые два дня она всё время думала: надо бы позвонить, надо бы написать. Несколько раз брала телефон, смотрела на контакт «Максим», клала обратно. Он тоже не писал. Это тянуло, как незастёгнутая пуговица: знаешь что есть, всё время чуть замечаешь краем внимания.
Но потом стало полегче.
На третий день она пошла на нарзанные ванны первый раз. Вода была тёплая, слегка щиплющая, с пузырьками. Она лежала в ванне и смотрела в потолок, покрашенный в белый. Слышала, как где-то капает вода. Пахло серой и минералами, не неприятно, а как-то глубоко, как будто земля. Она думала ни о чём. Просто лежала.
Когда вышла, ноги были лёгкие.
На пятый день они с Валентиной Ивановной и ещё одной женщиной, Светланой из Самары, пошли в Нарзанную галерею. Галерея была старинная, с высокими потолками, краны торчали из стены в ряд. У каждого крана была табличка с названием источника. Они попробовали все подряд, морщились, переглядывались, смеялись.
— Этот как ржавый гвоздь, — сказала Светлана.
— Зато полезно, — ответила Валентина Ивановна.
Татьяна Сергеевна попробовала из третьего крана. Вода была холодная, кисловатая, с лёгкой горчинкой. Именно про неё она читала в описании. Она держала стакан двумя руками и думала: вот я стою в Кисловодске, пью нарзан, и никто меня ни о чём не просит.
Это было странное, незнакомое чувство. Хорошее.
Вечером она позвонила Ирине.
— Ну как? — спросила Ирина.
— Хорошо. Вкусно кормят.
— А воздух?
— Воздух другой. Не знаю как объяснить. Как будто его больше, что ли.
— Я так и знала, — сказала Ирина и было слышно, что она улыбается. — Максим звонил?
— Нет.
— Ничего. Пусть подумает.
— Ир, а если он не.
— Тань, — перебила Ирина. — Ты сейчас где?
— В номере. На балконе сижу.
— Горы видно?
— Видно.
— Ну вот. Сиди и смотри на горы. Остальное само разберётся.
На восьмой день Татьяна Сергеевна купила в санаторном магазине шёлковый платок. Бежевый, с мелким узором из листьев. Он лежал среди других платков, и она его увидела сразу, взяла в руки, пощупала. Шёлк был скользкий и тёплый одновременно. Продавщица сказала, что натуральный.
Она мерила его у зеркала в примерочной. Видела себя: пятьдесят шесть лет, нормальная женщина, не старуха, не молодая, просто себе. Волосы немного отросли, она их убирала назад. Щёки порозовели, наверное от процедур и воздуха.
— Берёте? — спросила продавщица.
— Беру.
На десятый день пришло сообщение от Максима.
Она была в парке, шла по аллее вдоль клумб с поздними хризантемами, жёлтыми и белыми. Телефон завибрировал в кармане куртки. Она остановилась, достала, прочитала.
«Мама, извини. Я подумал. Продал «СкайТур», взял хорошую подержанную. Разницу внёс в ипотеку, платёж снизился почти вдвое. Ты была права. Ты привезёшь мне чурчхелу?»
Она стояла на аллее. Хризантемы пахли осенью. Где-то рядом воробей чирикал на ветке. Небо было бледно-голубое, с редкими облаками.
В груди стало тепло. Не большое тепло, не праздничное, а такое тихое, ровное. Как когда долго ждёшь чего-то хорошего и оно наконец приходит, и ты не прыгаешь, а просто выдыхаешь.
Она подумала, что хотела бы ему ответить. Ответить что-то настоящее, про то, что произошло между ними за эти десять дней, про то, что она поняла. Про то, что любовь не равна деньгам и деньги не доказательство любви. Про то, что она рада. Про то, что всё-таки он умный человек, её сын, просто привык, что не надо думать, потому что мать уже обо всём подумала и уже несёт деньги.
Но она ничего этого не написала.
Просто написала: «Привезу, сынок».
Убрала телефон в карман. Поправила шёлковый платок на шее, он чуть сбился, пока она шла. Поправила, завязала узлом сбоку. Посмотрела вперёд, на аллею, которая тянулась между хризантемами к Нарзанной галерее.
Ноги в синих замшевых сапогах ступали по мощёной дорожке ровно и уверенно.
Татьяна Сергеевна пошла вперёд.
В голове было тихо. Не пусто, а именно тихо, как бывает в комнате, когда долго работал холодильник и вдруг замолчал. Ты не замечал этого гудения, пока оно было. А теперь тишина, и в ней можно наконец услышать что-то другое.
Галерея показалась впереди, жёлтое здание с арками. Оттуда выходили люди с бумажными стаканчиками.
Она подошла к крану с третьим источником, набрала воды. Вода была холодная, кисловатая. Она выпила медленно, маленькими глотками.
Потом поставила стакан и пошла дальше.
Два дня оставалось. Два дня ещё её жизни, принадлежащей только ей.
Вечером накануне отъезда они сидели втроём с Валентиной Ивановной и Светланой в холле, пили травяной чай, который подавали бесплатно в большом термосе у стойки. Светлана рассказывала что-то про свою дочь, которая никак не может найти хорошую работу, и было слышно, что это болит, настоящее беспокойство.
— Я ей говорю: Аня, езди на собеседования, езди, — говорила Светлана. — А она говорит: мама, ты не понимаешь. Они все хотят опыт пять лет, а где его взять, если не берут.
— Это правда, — сказала Валентина Ивановна. — Замкнутый круг.
— Я хочу помочь, но не знаю как. Деньгами не поможешь, она гордая. А советы не слушает.
Татьяна Сергеевна держала стакан двумя руками. Думала: вот мы все здесь, три женщины за пятьдесят, и у каждой где-то есть взрослый ребёнок, которому то хорошо, то плохо, и мы не знаем, как быть рядом, не растворившись в нём полностью.
— Я думаю, — сказала она, не сразу, а подождав, — что иногда самое важное, что можно сделать для взрослого ребёнка, это не решить за него. Просто быть. Живой. Со своей жизнью.
Светлана посмотрела на неё.
— Это легко говорить.
— Знаю. Я сама только недавно начала.
Они помолчали. За окнами холла было тихо, парк уже спал. Где-то далеко, в горах, мигал одинокий огонёк.
— Ты домой завтра? — спросила Валентина Ивановна.
— Завтра.
— Вернёшься на следующий год?
Татьяна Сергеевна подумала.
— Да, — сказала она. — Вернусь.
Утром она собрала чемодан. В боковой карман положила чурчхелу, три длинных связки, ореховую и виноградную. В прихожей отеля пожала руки Светлане и Валентине Ивановне, обменялась с ними номерами телефонов. Валентина Ивановна обняла её и сказала:
— Будь здорова. И не забывай про себя.
— Не забуду, — ответила Татьяна Сергеевна.
В аэропорту она купила себе кофе и села у окна с видом на взлётное поле. Телефон лежал в сумке. Она его не трогала.
Думала: вот я лечу домой. Дома чисто и тихо. В шкафу стоят синие замшевые сапоги. На полочке будет лежать чурчхела для Максима. Скоро, наверное, он позвонит и скажет: мам, когда приедешь. И она приедет. Они поедят что-нибудь, поговорят. Может быть, Юлия тоже будет. Может быть, нет. И в этот раз Татьяна Сергеевна не будет заранее думать о том, что нужно дать, что нужно сделать, как бы не обидеть, как бы угодить. Она просто приедет. Сама по себе.
Объявили посадку.
Она поднялась, взяла чемодан, накинула сумку на плечо. Поправила платок.
Пошла к выходу на посадку вместе с другими людьми, в большой серый день, который ждал её снаружи и не спрашивал, готова ли она.
Она была готова.
Через три недели, в субботу, у Татьяны Сергеевны зазвонил телефон в одиннадцать утра. Она в это время мыла окна, занятие, которое откладывала с лета, всё не хватало настроения. Сняла перчатку.
— Мама, привет. Мы сегодня ничего не делаем. Можно мы приедем?
Это был Максим. Голос обычный, без особой интонации, без просьбы в нём, без виноватости. Просто голос сына в субботу.
— Можно, — сказала она.
— В час нормально?
— Нормально.
— Мам.
— Да?
— Ты пирог испечёшь?
Она усмехнулась. Посмотрела в окно: клён во дворе стоял голый, но на концах веток уже намечались крошечные почки. Едва видные, почти незаметные.
— Успею, — сказала она.
— Отлично. Мы с чурчхелой приедем, которую ты привезла. Я её убрал, приберёг для чая.
— Хорошо.
Она убрала телефон, надела перчатку обратно и ещё немного поработала с окном. Стекло было чистое, почти прозрачное. Клён за ним стоял чётко, каждая ветка отдельно.
Потом сняла перчатки, пошла на кухню. Достала яблоки. Насыпала муку в миску.
В квартире пахло, как бывает только зимой: немного пылью от батарей и чем-то сухим, домашним. Татьяна Сергеевна включила приёмник, который стоял на полке давно и который она почти не слушала. Нашла что-то спокойное. Начала чистить яблоки.
Нож был острый. Яблоки хрустели.
Она думала ни о чём особенном. О том, что надо купить масло, оно почти кончилось. О том, что Ирине надо позвонить, она не звонила со вчерашнего дня. О том, что в феврале можно будет снова посмотреть путёвки, Валентина Ивановна говорила, что зимой в Кисловодске тоже хорошо, тихо и снег в горах.
Яблоки лежали в миске, белые и влажные, с запахом.
Пирог будет готов к часу.
Когда они приедут, она откроет дверь. Максим скажет что-то вроде «привет, мам» и, скорее всего, сразу пойдёт на кухню посмотреть, что готовится. Юлия снимет пальто и скажет что-нибудь про запах. Они сядут за стол. Будут есть. Может быть, поговорят про машину. Может быть, нет. Татьяна Сергеевна не знала заранее, как пройдёт этот обед. Раньше она всегда знала, потому что заранее всё продумывала, всё готовила так, чтобы никакого напряжения, чтобы всем было хорошо. Это было её работой, её привычкой.
Теперь она просто печёт пирог.
Просто печёт пирог, и пусть всё будет как будет.
В ванной на полочке стояли новые кремы, которые она привезла из Кисловодска. Синие замшевые сапоги стояли в шкафу, носками вперёд. На стуле в спальне лежал бежевый шёлковый платок.
Тесто начало подниматься.
Татьяна Сергеевна убавила огонь под сковородкой, где томились яблоки с сахаром. Они потемнели и стали мягкими, пахло карамелью.
Приёмник играл что-то старое, она не помнила название. Просто мелодия. Несложная. Хорошая.
Звонок в дверь раздался ровно в час дня.
Она вытерла руки полотенцем, бросила его на стол, пошла открывать.
За дверью стояли Максим и Юлия. Максим держал в руках пакет, из которого торчала та самая чурчхела. Юлия была в новом пальто, серем, с большими пуговицами. Она посмотрела на Татьяну Сергеевну немного иначе, чем обычно, чуть-чуть, но иначе. Не так, как оценивают. Просто смотрела.
— Привет, мам, — сказал Максим.
— Привет. Заходите.
Он зашёл, обнял её, один раз, быстро, но крепко. Она почувствовала его плечо, твёрдое и знакомое. Её сын.
— Пирог готов? — спросил он.
— Почти.
— Отлично. Я голодный как волк.
— Проходи на кухню.
Он прошёл. Юлия сняла пальто. Помедлила секунду.
— Татьяна Сергеевна, — сказала она. — Как вы съездили? Вы рассказывали Максиму, но я не слышала.
— Хорошо съездила, — ответила Татьяна Сергеевна. — Если хочешь, расскажу за чаем.
— Хочу, — сказала Юлия.
И прошла на кухню.
Татьяна Сергеевна стояла секунду в прихожей одна. Слышала, как Максим гремит на кухне чем-то, скорее всего открыл холодильник без спросу, как всегда. Слышала, как Юлия говорит ему: не трогай, мы ещё не за столом.
Она улыбнулась.
Пошла на кухню.
