Валентина Сергеевна поставила тарелку с картошкой на середину стола и только тогда заметила, что муж смотрит на неё с той особенной улыбкой. Не радостной даже, а немного виноватой заранее. Так смотрят, когда собираются сообщить что-то, от чего сами в восторге, но подозревают, что собеседник может не разделить.
Андрей Павлович отложил телефон. Это уже был знак. Обычно он листал что-то за едой, и она давно перестала делать замечания по этому поводу. Значит, хотел говорить.
— Валь, я сегодня с Колей созвонился, — начал он, накладывая себе картошку. — Они в этом году хотят пораньше. В июне уже.
Валентина Сергеевна села на своё место. Взяла вилку.
— Пораньше, — повторила она. Не вопросительно. Просто повторила.
— Ну да. Лена говорит, детям хочется подольше на даче побыть. Старший уже школьник, каникулы длинные. Коля сказал, может, недели на три.
Она положила на тарелку немного картошки. Посолила. Андрей продолжал:
— И мама, ты знаешь, в прошлом году обиделась, что мало была. Я ей сказал, пусть в июне приедет, пока Коля с Леной не приехали ещё, побудет спокойно. А потом уже все вместе.
— А Света? — спросила Валентина Сергеевна.
Андрей чуть помедлил.
— Ну, Света тоже. Они с Димой на две недели, как обычно. В июле, скорее всего.
Валентина Сергеевна жевала картошку. Картошка была хорошая, рассыпчатая, она варила её в мундире и потом чистила горячей. Это занимало время, но вкус был другой.
— И получается, — сказала она, — весь июнь мама. Июль Света с Димой и детьми. Июнь-июль Коля с Леной и мальчиками. И август.
— Август они уже вряд ли. У Коли работа.
— Август я хотела для себя, — сказала она.
Андрей поднял взгляд.
— В смысле?
— В смысле отдохнуть. Просто отдохнуть. Встать утром и не думать, сколько человек завтракают.
Андрей отложил вилку. Не сердито, но с тем выражением, которое она знала хорошо. Выражение человека, который сейчас будет объяснять что-то очевидное.
— Валь, это же семья. Не чужие люди приезжают.
— Я знаю, что не чужие.
— Ну так что тогда? Мама раз в год видит дачу. Коля с детьми — раз в год. Это нормально, что они летом приезжают.
— Нормально, — согласилась Валентина Сергеевна. — Только я в прошлом году за всё лето ни одного дня не отдохнула. Ни одного.
— Ну ты преувеличиваешь.
Она посмотрела на него. Он был искренен. Он действительно так думал. Это было, пожалуй, самое сложное в этом разговоре и во всех предыдущих разговорах, которые она мысленно вела с ним последние несколько лет. Он не притворялся, не отмахивался специально. Он просто не видел.
— Андрей, — сказала она спокойно. — Вспомни прошлый июль. Коля с Леной, двое детей, твоя мама. Я вставала в семь, потому что мальчики вставали в семь и им надо было есть. Завтрак, потом обед, потом ужин. Посуда. Постельное бельё меняла одна. Грядки одна. Коля помог один раз починить калитку. Лена загорала. Мама давала советы, как правильно солить огурцы.
Андрей молчал.
— Я ни разу не поехала на озеро, — продолжала она. — Не потому что не хотела. Просто некогда было. Кто-то всегда был голодный, или что-то надо было купить, или полить. И в конце августа я вышла на работу с таким чувством, будто не было никакого отпуска.
— Ну, Валь. Ты могла сказать.
— Я говорила.
Он помолчал. Потом сказал:
— Ну, может, не так прямо.
Она не стала спорить. Может, и не так прямо. Может, она говорила вскользь, в усталости, когда слова выходят не те, что хотелось. Может, он не слышал, потому что в выходные приезжал отдыхать, и для него дача — это шашлык в субботу и газета в воскресенье. А для неё дача — это пятьдесят шесть дней подряд без выходных.
Пятьдесят шесть дней. Столько длился учительский отпуск. Летний, полагающийся по закону за вредность профессии, за нервы, за тридцать человек в классе, за проверку тетрадей до одиннадцати вечера. Пятьдесят шесть дней, которые она проводила на даче, потому что дача была её, родительская, и Андрей считал само собой разумеющимся, что лето — это дача, дача — это место сбора семьи, а семья — это его семья.
Своей семьи у Валентины Сергеевны почти не осталось. Мама умерла три года назад, отец раньше. Сестра жила в другом городе, виделись редко. Дача была последним, что связывало её с родителями, с детством, с той жизнью, когда она приезжала сюда школьницей и могла лежать в гамаке с книжкой сколько угодно.
Теперь гамак висел там же, между двумя старыми соснами. Она не помнила, когда последний раз в нём лежала.
— Я просто хочу, чтобы ты понял, — сказала она. — Не обиделся, не поспорил, а понял. Мне пятьдесят семь лет. Я работаю десять месяцев в году с детьми, которые не мои. Прихожу домой и работаю дома. Два месяца летом — это всё, что у меня есть. И эти два месяца я хочу хотя бы немного пожить для себя.
Андрей смотрел в тарелку.
— Я не говорю, что родня не должна приезжать, — добавила она. — Пусть приезжают. Но не так, как раньше.
— А как?
Она не ответила сразу. Потому что сама ещё не знала — как именно. Знала только, что по-старому уже не сможет.
Они доели в молчании. Андрей убрал тарелки — это он делал сам, без напоминаний, и она была ему за это благодарна. Небольшая вещь, но всё-таки. Поставил чайник. Сел напротив с кружкой.
— Валь, я не хотел тебя расстраивать. Правда.
— Я знаю.
— Просто они ждут. Мама уже спрашивала.
— Я понимаю.
Разговор закончился, не закончившись. Так бывало часто. Они оба были усталые, оба работали, оба не хотели ссориться. Но что-то внутри у неё не улеглось, не успокоилось, как обычно. Что-то осталось стоять поперёк.
Ночью она лежала и слушала, как за окном шумит майский дождь. Андрей спал рядом, привычно, дыша ровно. Она смотрела в потолок и думала о прошлом лете.
Думала, как свекровь Нина Васильевна приехала в первых числах июня и с порога сказала, что на кухне надо переставить полки, потому что неудобно. Полки Валентина Сергеевна не переставила, но два дня объясняла, почему они стоят именно так. Думала, как Лена, жена Колина, всё лето ходила в сарафане и с книжкой, и это было бы прекрасно, если бы Лена хотя бы за своими детьми убирала. Мальчики, восьми и десяти лет, разбрасывали вещи, затаскивали в дом грязь, требовали есть каждые два часа. Лена смотрела на это с ленивой улыбкой и говорила: «Ой, мальчишки». Думала, как Коля починил калитку, да, это правда, но зато весь июль ел за троих и ни разу не предложил помыть посуду. Думала, как Света, сестра мужа, приехала в июле с мужем Димой, и Дима оказался тихим человеком, который всё время куда-то ходил с удочкой, а Света пила чай, звонила подругам и однажды спросила, не найдётся ли ещё одно одеяло. Одеяло нашлось.
Пятьдесят шесть дней. Минус приезды и отъезды, суета с вещами, стирка перед гостями, уборка после гостей. Оставалось примерно ничего.
Дождь шумел за окном. Пах мокрой листвой и землёй. Дача была в часе езды от города, туда можно было доехать на автобусе с пересадкой или на машине, если Андрей брал её на выходные. Участок достался от родителей, четыре сотки, небольшой дом в две комнаты, веранда, огород, который она вела по инерции, хотя давно уже не понимала, зачем. Помидоры, огурцы, кабачки. Родители любили огород. Она просто продолжала.
В три часа ночи она всё ещё не спала. И в голове у неё крутилась одна фраза, простая и твёрдая, как та деревянная ступенька на крыльце, которую она каждый год собиралась починить и не чинила: «Я не буду так больше».
Не злость. Не обида. Просто решение. Тихое, как вода, которая не шумит, но камень точит.
Утром она встала и сделала кофе. Андрей ещё спал, приехал вчера с работы усталый. Она сидела у окна с кружкой и смотрела на двор. Каштан уже выбросил свечки. Май был в самом начале.
Позвонила Зина.
Зинаида Михайловна была её подругой с институтских времён, когда они обе учились на педагогическом и жили в одной комнате в общежитии. Потом жизнь разнесла их в разные стороны, но каждые несколько недель они разговаривали по телефону, и это были разговоры, после которых Валентина Сергеевна чувствовала себя немного живее.
— Валь, я тебе хочу предложить кое-что, — сказала Зина без предисловий, как всегда. — Помнишь, я говорила про Рябинки?
— Это база отдыха?
— Ну, домики. Там сосны, озеро, пляж. Не море, но рядом с морем, пять минут пешком. Я была три года назад, тихо, хорошо, не дорого. Я заказала на август. Десять дней. Поедем?
Валентина Сергеевна посмотрела в окно на каштан.
— Когда в августе?
— С восьмого по восемнадцатое.
Десять дней. С восьмого по восемнадцатое августа. Это было в самой середине её отпуска. И каждый год в это время на даче бывало уже тише, основная волна родственников откатывалась, но всегда оставалось что-то, кто-то, какая-то причина никуда не ехать.
— Поеду, — сказала она.
Зина помолчала секунду.
— Серьёзно?
— Серьёзно.
— Ну и хорошо, — сказала Зина, и в голосе её было что-то тёплое. — Я тебя уже три года зову куда-нибудь, и ты всегда находишь причину.
Валентина Сергеевна не стала объяснять, почему именно сейчас. Просто сказала:
— Скинь мне информацию. Я посмотрю, сколько надо заплатить.
После разговора она ещё немного посидела с кружкой. Потом встала, открыла форточку. В комнату вошёл майский воздух, пахнущий каштаном и асфальтом после ночного дождя.
Андрей вышел на кухню в восемь. Увидел, что кофе уже готов, налил себе.
— Ты рано встала.
— Зина звонила.
— А. — Он сел напротив. — Ну что она?
— Зовёт в августе на море. На десять дней.
Андрей помешал кофе.
— В августе, — повторил он.
— Да. С восьмого по восемнадцатое.
— Ну, не знаю, Валь. Коля как раз может ещё быть.
— Коля приедет в июне, ты же сам сказал.
— Ну, может, и в августе немного. Они же не определились точно.
Она посмотрела на него.
— Андрей, — сказала она ровно. — Я еду.
Он поднял взгляд от кружки.
— Вот так?
— Вот так. Я еду с Зиной на море на десять дней. В августе. Это моё время, мой отпуск, и я хочу провести его так.
Андрей молчал. Не сердито, не обиженно. Скорее растерянно. Так выглядит человек, у которого в голове не укладывается что-то простое.
— Но перед Колей неудобно, — сказал он наконец. — Они планируют.
— Пусть планируют в июне, — сказала она. — Июнь я на даче. Август — моё время.
— Валь, ну это же…
— Что?
Он не нашёлся. Пил кофе медленно.
Потом сказал:
— Я просто не привык, что ты вот так…
— Уезжаешь? — подсказала она.
— Ну да. Без предупреждения.
— Я предупреждаю. Сейчас. За три месяца.
Он кивнул. Медленно, как будто обдумывал что-то. Потом вздохнул и сказал:
— Ладно. Поезжай.
Она не обрадовалась. Не почувствовала победы. Просто отметила про себя: сказала, и он услышал. Значит, можно говорить.
В тот же день, после обеда, она вышла в палисадник. Соседка Нина Ивановна была через забор, возилась с тюльпанами.
— Добрый день, — сказала Валентина Сергеевна.
— Добрый. — Нина Ивановна разогнулась, потёрла поясницу. Ей было под шестьдесят пять, крепкая, быстрая, с вечно загорелым лицом. Жила одна, муж умер лет десять назад, двое сыновей в других городах. Она никогда не говорила об одиночестве, зато всегда говорила о том, что видела и что думала. — Дождь хорошо прошёл. Земля мягкая.
— Хорошо, — согласилась Валентина Сергеевна.
Они помолчали. У Нины Ивановны был особый дар — молчать без неловкости.
— Нина Ивановна, — сказала Валентина Сергеевна. — Вы как с родственниками лето проводили? Ну, пока муж был жив.
Соседка посмотрела на неё с интересом.
— А что?
— Просто. Интересно.
Нина Ивановна выпрямилась, оперлась на лопату.
— Ну, мои родственники к нам не особо ехали. А вот его братья приезжали. Каждый год. — Она чуть прищурилась. — Ты знаешь, что я поняла? Мужики не видят. Они не злые, просто не видят. Им надо показать.
— Как показать?
— Не словами. Словами они кивают и забывают. Руками надо показать. Вот так делается, вот так не делается. Один раз покажешь — запомнят.
Валентина Сергеевна думала об этом весь остаток дня.
Вечером они с Андреем сидели на кухне, он читал что-то на телефоне, она проверяла тетради. Их совместная жизнь выглядела именно так: два усталых человека в одной комнате, каждый со своим делом. Это не было плохо. Просто так было.
— Андрей, — сказала она, не отрываясь от тетради. — Мне надо тебе кое-что сказать. По поводу лета.
Он отложил телефон. Снова.
— Ну?
— В июне я на даче. Ты сказал, мама приезжает. Хорошо. Но я в отпуске. Не в роли хозяйки, а в отпуске. Это значит, что я не встаю готовить завтрак для всех в семь утра. Мама — взрослый человек, она может приготовить себе сама. Мне — отдельно. Не из одного котла.
Андрей смотрел на неё.
— У мамы будет своя полка в холодильнике, — продолжала она. — Её продукты. Мои продукты. Готовим по очереди или каждый для себя. Если мама хочет готовить на всех, я не против. Но я стоять у плиты трижды в день не буду.
— Валь, ну мама обидится.
— Может быть. Это её право. Но готовить завтрак-обед-ужин на троих каждый день, пока она отдыхает — не моё право. Это моя дача и мой отпуск.
Он помолчал.
— Ну, это как-то…
— Что?
— Ну, негостеприимно.
— Андрей, — сказала она, — мама живёт у нас каждый год по три-четыре недели. Это не гости. Это совместное проживание. Гостей кормят неделю. Три недели — уже другая история.
Андрей потёр лоб.
— Я не знаю, как ей это объяснить.
— Ты объяснишь. Ты её сын.
— Она расстроится.
— Возможно. Но потом привыкнет.
Он смотрел на неё долго. Потом сказал:
— Ты изменилась.
— Я просто говорю то, что думаю. Это немного другое.
— Нет, раньше ты так не говорила.
— Раньше я думала, что само собой рассосётся. Не рассосалось.
Он встал, налил воды. Выпил, стоя у раковины. Потом сказал, не оборачиваясь:
— Хорошо. Я скажу маме.
— Спасибо.
— И про Колю скажу — июнь, не август.
— Спасибо.
Он вернулся к столу, сел. Взял телефон, но не стал смотреть. Просто держал в руках.
— Валь, ты на меня обиделась за что-то? — спросил он тихо.
Она отложила тетрадь. Посмотрела на него. Муж, пятьдесят девять лет, немного располневший, с залысиной, с тем усталым выражением людей, которые работают и не жалуются. Хороший человек. Невидящий.
— Нет, — сказала она. — Не обиделась. Просто устала и решила что-то изменить.
Он кивнул. Может, понял, может, нет. Но кивнул.
Она вернулась к тетрадям. Шариковая ручка оставляла красные пометки на полях. За окном было темно, май заканчивался.
Позвонил Коля.
Это было через несколько дней, в пятницу вечером. Андрей говорил с братом на кухне, а Валентина Сергеевна сидела в комнате и слышала отдельные фразы. «Да, так получается». «Ну, Валя так решила». «Нет, не в августе, в июне». Коля что-то говорил долго, судя по паузам. Андрей отвечал коротко, немного виновато, но не отступал.
Потом пришёл в комнату.
— Коля недоволен, — сказал он.
— Я слышала.
— Говорит, они уже планировали.
— Пусть планируют в июне.
— Он сказал, что в июне жарко, они лучше в конце июля или в августе.
Валентина Сергеевна закрыла книгу, которую читала.
— Андрей, — сказала она, — я еду с Зиной восьмого августа. Если Коля приедет в августе — он приедет без меня на даче. Ты будешь, дача будет. Я буду на море.
— Ну, это уже совсем…
— Что?
Он не нашёл слов.
— Андрей, — сказала она, — я не против Коли. Я против того, чтобы снова провести два месяца у плиты. Если Коля приезжает в июне или в июле — я на даче, я рада гостям, но в новых условиях. Если он хочет именно август и именно чтобы я его кормила, то с этим я ничем помочь не могу.
Андрей сел в кресло. Долго молчал.
— Ты когда такой стала? — спросил он. Без упрёка. Просто спросил.
— Не знаю, — ответила она честно. — Наверное, давно. Просто не говорила.
На следующей неделе Андрей позвонил Коле ещё раз. Потом позвонил маме. Валентина Сергеевна этих разговоров не слышала, они происходили, когда она была на работе. Вернулась домой, а Андрей сидел на кухне с немного утомлённым видом.
— Ну как? — спросила она, снимая плащ.
— Мама сказала, что раньше всё было иначе.
— Раньше всё делала я.
— Ну она так не думает.
— Я знаю.
— Она сказала, что всегда помогала.
Валентина Сергеевна повесила плащ. Сполоснула руки.
— Андрей, твоя мама замечательный человек. Правда. Но её представление о помощи — это подсказать, как правильно солить помидоры.
Он почти улыбнулся. Почти.
— Она согласилась на отдельную полку?
— Говорит, что странно это.
— Но согласилась?
— Ну, в общем да.
— Хорошо, — сказала Валентина Сергеевна.
Она налила воду в чайник. Поставила на плиту. За окном каштан стоял в полном цвету.
Валентина Сергеевна выдала последние оценки, закончила журналы, сдала ключи от кабинета и утром второго июня приехала на дачу. Одна, потому что Андрей работал до пятницы.
Открыла дом. Прошлась по комнатам. Запах немного затхлый, зимний, но уже с примесью тепла. Открыла окна. На веранде стоял старый диван с вылинявшим чехлом, стол, две табуретки. Она постояла на веранде, слушая, как в саду гудят пчёлы.
Потом пошла в огород. Грядки требовали внимания, она занялась ими, но без спешки. Прополола одну грядку, вторую. Посадила рассаду помидоров, которую привезла из города. Полила. Всё это заняло часа три, и это было другое, чем в прошлые годы, потому что позади не стояло ощущение, что надо ещё обед, и постельное бельё не застелено, и мальчики ждут, пока их покормят.
Обед она приготовила себе: картошка, яйца, огурец с грядки, уже первый, маленький. Поела на веранде. Читала книгу. Потом легла на диван и, кажется, задремала.
Нина Васильевна приехала в пятницу вместе с Андреем. Вышла из машины с тремя сумками и сразу сказала:
— Валечка, я привезла варенье. Черничное.
— Спасибо, Нина Васильевна.
— Ну как тут у тебя? Огород смотрела?
— Смотрела.
Свекровь была семидесяти двух лет, невысокая, с короткой стрижкой, в джинсах и полосатой блузке. Она всегда выглядела моложе своих лет и, кажется, гордилась этим. Активная, говорливая, с твёрдыми мнениями по любому поводу. Валентина Сергеевна ладила с ней не плохо, но и не просто. Нина Васильевна умела занять всё пространство вокруг себя, не замечая этого.
— Андрюша мне говорил что-то про холодильник, — сказала свекровь, заходя на кухню. — Что-то про полки.
— Да, — подтвердила Валентина Сергеевна. — Две верхние полки — ваши. Две нижние — мои. Так удобнее, не будем путаться.
Нина Васильевна посмотрела на холодильник.
— Ну это как-то…
— Нина Васильевна, вы любите готовить, — сказала Валентина Сергеевна спокойно. — Вы готовите отлично. Я тоже люблю, но по-своему. Когда готовим из общих продуктов, всегда выходит неудобство: кто что купил, кто что взял. Так проще.
— Ну, в моё время…
— Нина Васильевна, — сказала Валентина Сергеевна, — я вас очень рада видеть. Правда. Давайте выпьем чаю.
Это был риск. Она видела, что свекровь хочет поговорить, выяснить, почему всё изменилось. Но Валентина Сергеевна не хотела объяснять. Объяснения всегда превращались в защиту, защита — в виноватость, виноватость — в то самое положение, из которого она пыталась выбраться.
Они выпили чаю. Нина Васильевна рассказывала про соседей дома, про сериал, который смотрит, про Колю с Леной. Валентина Сергеевна слушала, подливала чай. Андрей пришёл с улицы, где осматривал забор, сел рядом.
Вечером Нина Васильевна сама сварила суп. Большую кастрюлю борща, хватило на три дня. Позвала Валентину Сергеевну и Андрея.
— Идите есть, я сготовила.
Борщ был хороший. Не такой, как готовила Валентина Сергеевна, немного слаще, с большим количеством свёклы, но хороший.
— Вкусно, — сказала Валентина Сергеевна.
Нина Васильевна кивнула с таким видом, будто именно этого и ждала. Может, так оно и было.
Первые несколько дней были немного напряжёнными. Нина Васильевна пару раз взялась было давать советы по огороду, Валентина Сергеевна вежливо выслушала и сделала по-своему. Свекровь заметила, промолчала. Потом спросила, можно ли пересадить бархатцы поближе к забору. Валентина Сергеевна сказала:
— Конечно, если хотите.
И Нина Васильевна пересадила. Сама. С удовольствием, судя по тому, как долго возилась и как аккуратно поливала потом.
К середине июня установился какой-то новый порядок. Нина Васильевна готовила через день, Валентина Сергеевна через день. Когда готовила Нина Васильевна, Валентина Сергеевна читала на веранде или ходила на озеро. Когда готовила сама — делала что-то простое, для себя, и свекровь ела из своей кастрюли или присоединялась, как получалось.
Это не было идеально. Несколько раз случалось, что они обе хотели кухню одновременно. Несколько раз Нина Васильевна вздыхала с тем особенным видом, который означал «раньше всё было иначе». Но обошлось без скандалов. И Валентина Сергеевна ходила на озеро теперь почти каждый день. Плавала там, где было мелко и тепло. Лежала на старом полотенце на берегу. Слушала кузнечиков.
Однажды Нина Васильевна пришла тоже. Постояла на берегу, пощупала воду ногой.
— Холодная, — сказала она.
— С утра холодная. Днём теплее.
— В моё время я плавать любила.
— Вы умеете?
— Ну а как же. — Нина Васильевна помолчала. — Давно не плавала.
— Заходите, — сказала Валентина Сергеевна.
Свекровь зашла по колено. Потом по пояс. Потом поплыла, медленно, брасом. Лицо у неё было сосредоточенное и немного удивлённое, как будто она сама не ожидала, что ещё умеет.
Они возвращались вдвоём по тропинке вдоль леса. Нина Васильевна несла туфли в руках. Сказала:
— Ты знаешь, мне у тебя в этом году лучше, чем в прошлом.
— Почему? — спросила Валентина Сергеевна.
Нина Васильевна подумала.
— Не знаю. Просто лучше.
Может, потому что в этом году она не чувствовала себя гостьей, которую обслуживают. Может, потому что сама что-то делала и это давало ей ощущение нужности. Валентина Сергеевна не стала анализировать вслух.
— Я рада, — сказала она.
В конце июня Нина Васильевна уехала. Сложила вещи аккуратно, помыла свою посуду, убрала полки в холодильнике.
— Приеду в сентябре, если можно, — сказала она на пороге.
— Конечно, — сказала Валентина Сергеевна.
Свекровь уехала. Дом стал тише. Андрей в тот же день уехал в город — работа до конца недели. И Валентина Сергеевна осталась одна на три дня. Три дня между двумя волнами гостей.
Она провела их, ни разу не пожалев.
Вставала когда хотела. Ела когда хотела. Один день никуда не выходила — просто сидела на веранде с книгой, выходила в огород, сидела снова. Сварила вишнёвый компот из первых ягод — не закатала в банки, просто выпила за три дня сама. Это было странное, немного непривычное ощущение — делать что-то только для себя.
В воскресенье утром по забору постучала Нина Ивановна.
— Как свекровь? — спросила она без предисловий.
— Уехала. Хорошо побыла.
— Ругались?
— Нет.
— Ну вот видишь, — сказала Нина Ивановна с удовлетворением. — Показала — поняла.
Валентина Сергеевна улыбнулась.
— Не всё так просто.
— Ничто не просто. Но ты сделала — и вот.
Нина Ивановна дала ей через забор пучок укропа, свежего, влажного ещё. Пошла обратно к своим грядкам.
Света приехала в пятницу второго июля. С мужем Димой и дочкой Машей, которой было шестнадцать. Валентина Сергеевна видела Машу последний раз года три назад, девочка изменилась: выросла, вытянулась, ходила в наушниках и смотрела на мир с тем выражением, которое у подростков бывает вместо приветствия.
Дима, как всегда, пожал руку, сказал «здрасьте», взял рюкзак и пошёл смотреть огород. Дима был человеком, который всегда шёл куда-нибудь и что-нибудь рассматривал. Говорил мало, но глядел внимательно.
Света расцеловала её.
— Валечка, ты похудела.
— Нет.
— Нет, точно. Лицо другое. Лучше. — Света оглядела дом. — Ой, ты что-то переставила?
— Шкаф.
— Ага, ага. Так лучше. — Света прошла на кухню, открыла холодильник. Потом посмотрела на Валентину Сергеевну. — Андрюша говорил, что у вас тут какие-то новые правила.
— Да, — подтвердила Валентина Сергеевна. — Твои продукты на двух верхних полках. Мои — на нижних. Готовим по очереди или каждый сам. Если хочешь готовить на всех — пожалуйста, я буду рада. Если не хочешь — тоже хорошо.
Света посмотрела на неё.
— Это из-за прошлых лет?
— В том числе.
— Ну, мы же не специально…
— Знаю, — сказала Валентина Сергеевна. — Никто специально. Просто так складывалось. Теперь складывается иначе.
Света подумала, кусая губу.
— Ладно, — сказала она. — Окей. Я готовить умею, в общем-то.
— Я знаю.
Первые два дня были слегка деревянными. Несколько раз Света заходила на кухню именно тогда, когда там была Валентина Сергеевна, и неловко выходила. Маша сидела на веранде с телефоном и изредка выходила к озеру. Дима поймал три окуня и был очень доволен.
В среду вечером Света пришла на кухню и сказала:
— Валь, я ужин сделаю. Ты же не против, если я пасту отварю? Для всех.
— Совсем не против.
— Ну и хорошо.
Сварила пасту с томатным соусом, нарезала салат. Позвала всех. Сидели вместе на веранде, Дима рассказывал про рыбалку, Маша вытащила один наушник и слушала. Было неплохо. Не праздник, не событие, просто ужин. Но в нём не было того привычного ощущения — что одна готовила, одна накрывала, и сейчас одна же будет убирать.
После ужина Света сама убрала со стола. Валентина Сергеевна это отметила.
Потом они сидели с чаем, уже вдвоём, Дима ушёл на огород, Маша к своему телефону.
— Валь, — сказала Света. — Ты не обижаешься на меня?
— За что?
— Ну, за прошлые годы. Я понимаю, наверное, мы вели себя… ну, не думали.
— Не обижаюсь, — сказала Валентина Сергеевна. — Правда. Я сама не говорила. Значит, было непонятно.
— Я просто думала, что ты любишь это. Вот этот весь… дом, готовка, чтобы все были сыты.
— Я люблю, — сказала Валентина Сергеевна. — Но не каждый день. И не одна.
Света кивнула медленно.
— Понятно, — сказала она. Потом добавила: — Честно, мне сейчас спокойнее, чем в прошлые годы. Не знаю почему.
— Потому что ты не чувствуешь, что кто-то всё время что-то для тебя делает.
— Ну, может, да.
Они помолчали. Тепло, без напряжения.
— Маша совсем выросла, — сказала Валентина Сергеевна.
— Ой, не говори. Уже спорит со мной по каждому поводу. — Света вздохнула, но без настоящей тревоги. — Характер. Вся в Диму, вот что смешно.
Прошло ещё несколько дней. Атмосфера на даче стала другой. Не более тихой, нет — с детьми не бывает тихо, а Маша хоть и казалась замкнутой, но к концу недели начала разговаривать, сначала с Димой, потом и со всеми. Но другой в том смысле, что Валентина Сергеевна не ходила с постоянным ощущением невидимого груза на плечах.
Она ходила на озеро. Читала. Делала то, что хотела делать.
Однажды Дима попросил разрешения покосить траву за домом — у него там была своя идея насчёт небольшой площадки. Она сказала: «Пожалуйста». Он возился там весь день с косой и граблями, и результат был вполне приличным. Сам попросил, сам сделал, сам остался доволен.
Это было непохоже на прошлые годы.
Коля с Леной приехали двадцать восьмого июля. С мальчиками — Серёжей и Петей, девяти и одиннадцати лет. Мальчики вышли из машины, огляделись и сразу побежали к озеру.
— Стоп! — сказала Лена. — Вещи сначала!
Мальчики остановились. Взяли по рюкзаку. Понесли в дом.
Валентина Сергеевна встретила их на веранде. Коля обнял её, потрепал по плечу. Коля был моложе Андрея на шесть лет, пятьдесят три года, быстрый, шумный, любил говорить и умел это делать хорошо. Лена шла следом, полная, светловолосая, всегда немного сонная. Она была из тех людей, которые умеют отдыхать совершенно без чувства вины.
— Коль, — сказала Валентина Сергеевна, пока Андрей помогал нести вещи, — я хочу сразу сказать про порядки.
— Андрей говорил, — кивнул Коля.
— Ну и хорошо. Полки в холодильнике — ваши две верхние. Готовим по очереди или каждый сам. Восьмого я уезжаю на море, возвращаюсь восемнадцатого.
— Знаю, — сказал Коля. Не ворчливо, как она ожидала. Просто «знаю». — Мы с Леной справимся.
Лена сказала:
— Я сегодня готовлю, хорошо? Хочу сделать свой плов.
Валентина Сергеевна посмотрела на неё. Лена смотрела в ответ без особой робости, но и без вызова. Просто предлагала.
— Буду рада, — сказала Валентина Сергеевна.
Плов получился хорошим. Настоящим, с луком и морковью, с бараниной. Это было неожиданно. Валентина Сергеевна не знала, что Лена умеет готовить плов.
За столом собрались все: она, Андрей, Коля, Лена, Серёжа, Петя. Мальчики рассказывали про озеро, Коля перебивал, Лена делала вид, что сердится. Андрей разливал компот. Это был август, начало августа, воздух в семь вечера ещё горячий, на веранде пахло хвоей и жареным луком.
— Валь, — сказал Коля, помогая себе плова, — ты едешь восьмого?
— Да.
— На сколько дней?
— На десять. Восемнадцатого вернусь.
— Ну и правильно, — сказал Коля неожиданно. — Давно надо было.
Лена посмотрела на него.
— Ты что, специально?
— Ничего не специально. Правда говорю.
— Ну-ну, — сказала Лена и посмотрела на Валентину Сергеевну с выражением, в котором было что-то вроде понимания.
Вечером, когда мальчики уснули, Лена вышла на веранду с кружкой и долго сидела. Потом сказала в темноту:
— Я в прошлые годы думала, ты просто любишь вот это всё. Ну, быть хозяйкой.
— Не любила так, нет.
— Я понимаю. Мне тоже иногда кажется, что меня вот так вот хотят использовать. Не специально. Просто само получается.
— Само не получается, — сказала Валентина Сергеевна. — Это привычка. Человек делает, другие не делают. Потом это становится нормой.
Лена помолчала.
— Ага, — сказала она тихо.
Они ещё немного посидели. Потом Лена пошла спать. Валентина Сергеевна осталась одна.
Ночь была тёплая, с запахом смолы и скошенной травы. Над огородом светили звёзды, крупные, как в детстве. Она сидела и слушала, как стрекочут кузнечики.
Пятого августа она начала собирать сумку. Взяла немного: две смены одежды, купальник, книги. Зина написала, что домики там простые, деревянные, с верандами, и что лес выходит прямо к воде.
Андрей наблюдал за сборами. Сидел на кровати, пока она складывала.
— Валь, — сказал он.
— Да?
— Я скучать буду.
Она не ответила сразу. Сложила книги, посмотрела на них.
— Я тоже.
— Звони.
— Буду.
Больше он не сказал ничего. Она застегнула сумку. Поставила у двери.
Восьмого августа, в восемь утра, она вышла на дорогу. Ещё не жарко, трава влажная, пахнет так, как пахнет только ранним утром в начале августа. Зина уже ждала на остановке с большим чемоданом.
— Ты взяла слишком мало, — сказала Зина, оглядев её сумку.
— Ты взяла слишком много.
— Это нормально для моря.
Они сели в автобус. Ехали три часа. Потом пересадка, ещё полтора часа. Потом такси от станции до базы. Когда машина свернула с трассы на лесную дорогу, и между соснами начало просвечивать что-то серебристое, Зина сказала:
— Вот. Вот оно.
База называлась «Рябинки», хотя рябин там не было — только сосны, высокие, прямые, с тёмной хвоей и ярко-оранжевыми стволами. Деревянные домики стояли в ряд, у каждого маленькая веранда, деревянные ступеньки. Пахло смолой и йодом — море было в пяти минутах.
Хозяйка выдала им ключи, показала, где душ, где магазин.
— Завтрак сами, — сказала она. — Плита в домике. Если что надо, стучите.
Валентина Сергеевна вошла в домик. Небольшой, деревянный, с кроватью, столом, маленькой плиткой. Окно смотрело в лес. Она открыла окно. В комнату пошёл воздух — сосновый, чуть солёный.
Она поставила сумку. Легла на кровать, не разбирая. Смотрела в потолок. Потолок был из деревянных досок с сучками.
Никакого завтрака для других не надо было думать.
Это ощущение было настолько непривычным, что она даже полежала с ним несколько минут, просто чтобы разобраться — что это такое. Не пустота. Не скука. Что-то похожее на лёгкость. Как снять что-то тяжёлое с плеч и обнаружить, что сами плечи всё ещё тут.
Зина постучала в дверь через двадцать минут.
— Пошли на море?
— Пошли.
Море было с песчаным пляжем, некрупным, в полосе сосен. Не оглушительное, не пёстрое, как на больших курортах. Тихое, серо-зелёное, с мелкой волной. Несколько человек лежали на полотенцах. Чайки ходили по берегу с деловым видом.
Они зашли в воду. Вода была прохладная, не обжигающая. Зина поплыла сразу, энергично, саженками. Валентина Сергеевна зашла по пояс, остановилась. Вода покачивала её легко. Солнце было уже высоко.
Она поплыла.
Плыла медленно, не торопясь, просто чтобы двигаться. Вода была солёная, держала хорошо. Она перевернулась на спину. Смотрела в небо — чистое, без единого облака.
Откуда-то пришло странное: не плакать, не радоваться, просто быть. Просто лежать в воде на спине, слышать, как в ушах плещется волна, видеть синее небо.
Когда они вышли на берег, Зина посмотрела на неё и сказала:
— Ты другая.
— Какая?
— Не знаю. Как будто расслабилась. Ты раньше всегда была немного… не в том смысле плохо, но напряжённая. Как будто что-то держишь.
— Держала, — сказала Валентина Сергеевна.
— Всё хорошо дома?
— Всё нормально.
Зина помолчала, растирая полотенцем плечи.
— Андрей знает, что ты здесь?
— Конечно.
— Ну, хорошо. А то я думала — может, вы поругались.
— Нет. Просто я впервые за много лет взяла и поехала.
Зина кивнула. Больше не спрашивала. Умела не спрашивать лишнего — это была её хорошая черта.
Они купили в магазинчике хлеб, помидоры, брынзу. Сделали на веранде нехитрый обед. Ели без спешки. Потом Зина прилегла читать, а Валентина Сергеевна взяла свою книгу и пошла в лес.
Лес здесь был как везде — сосновый, с шишками под ногами, с папоротником в низинах. Но тишина в нём была особенная: густая, без города, только птицы и ветер в кронах. Она шла по тропинке, читать не начала, просто несла книгу в руке.
Остановилась у поваленного дерева. Присела. Дерево было старое, трухлявое, мох рос по всей длине. Она положила ладонь на мох. Влажный, холодный, мягкий.
Телефон лежал в кармане, не звонил. Андрей написал утром: «Доехала?». Она ответила: «Да». Он написал: «Хорошо». На этом всё.
Коля вчера отправил фотографию: мальчики в озере. Она ответила смайликом. Это было всё, что требовалось.
Десять дней прошли так, как она не умела планировать и не ожидала. Они с Зиной вставали поздно по дачным меркам — в восемь, в половину девятого. Варили кофе на маленькой плитке. Ели что-то простое. Шли на море. Плавали. Лежали. Иногда говорили, иногда молчали. После обеда Зина читала, Валентина Сергеевна ходила в лес или просто сидела на веранде. Ужин готовили вместе — что-то несложное, что можно сделать на одной горелке.
На третий день она купила на рынке у дороги персики и черешню. Персики были спелые, тёплые от солнца, сок тёк по руке, когда надкусываешь. Она съела три персика подряд, стоя прямо на дороге, и почувствовала что-то смешное и важное одновременно. Что это — её персики. Не часть завтрака для семерых человек. Просто её персики, которые она купила сама для себя.
Андрей написал на пятый день: «Скучаю».
Она написала в ответ: «Я тоже».
Это было правдой. Скучала. Но не так, как скучают, когда хочется поскорее назад. Скучала тихо, как скучают по чему-то хорошему, что никуда не делось.
На седьмой день Зина сказала за ужином:
— Ты заметила, что ты ни разу не говорила о работе?
— Да.
— Обычно все говорят о работе. Хотя бы немного.
— Я устала от неё, наверное.
— Может, уволишься когда-нибудь?
— Не знаю. Не сейчас.
— Ещё три года до пенсии?
— Почти.
Зина покачала головой.
— Как вы вообще в этой школе… Я не понимаю учителей. Я бы сошла с ума.
— Привыкаешь, — сказала Валентина Сергеевна. — Хотя иногда думаю, что это не привычка, а что-то другое.
— Что?
— Не знаю. Инерция, может.
Они помолчали. Вечернее море за соснами было слышно — тихий равномерный шум. Не волны, а что-то вроде дыхания.
На девятый день Валентина Сергеевна ходила к морю одна. Зина плохо спала ночью, осталась в домике. Было раннее утро, пляж почти пустой. Двое мужчин с удочками у скал. Чайки. Туман ещё не успел подняться.
Она зашла в воду и поплыла далеко от берега, дальше, чем обычно. Потом остановилась, легла на спину. Берег был маленьким, далёким. Сосны выглядели отсюда как тёмная полоса.
Она думала о том, что через день надо возвращаться. О том, что дача будет стоять так же, и огород, и гамак между соснами. О том, что следующее лето будет другим — она уже знала это. Не потому что что-то изменилось снаружи, а потому что изменилось что-то внутри, в том месте, где обычно сидит привычка.
Люди принимают те условия, которые им предлагают. Она думала об этом часто, пока плавала в тихой воде, пока ходила в лес, пока ела персики у дороги. Десять лет она предлагала одно. Теперь предлагала другое. Удивительно, насколько это оказалось просто — изменить то, что годами казалось невозможным изменить.
Хотя нет. Не просто. Просто — это слово о результате. Сам путь был другой.
Восемнадцатого августа они с Зиной сели в автобус. Сумка у Валентины Сергеевны была такой же лёгкой, как когда приехала. Зина везла домой три банки местного варенья и ракушки, которые насобирала для внуков.
— В следующем году поедем? — спросила Зина на пересадке.
— Поедем, — сказала Валентина Сергеевна.
— В те же Рябинки?
— Посмотрим. Можно и другое место.
— Ты стала авантюристкой.
— Ну уж.
Зина засмеялась. Смеялась она красиво, запрокидывая голову, с закрытыми глазами. Это Валентина Сергеевна помнила ещё с общежития.
Домой она добралась в девять вечера. Сначала в город, потом на дачу. Позвонила Андрею — он уже был там, ждал.
Она открыла калитку. Двор пах полынью и поздним летом. Андрей стоял на крыльце.
— Приехала, — сказал он.
— Приехала.
— Худее стала.
— Нет.
— Нет, правда. Лицо другое.
— Это загар.
Он пропустил её в дом. Она поставила сумку. Прошлась по комнатам. Всё было на месте — аккуратно, по-своему убрано, не так, как убрала бы она, но убрано. Кухня чистая. На столе стояли цветы. Она не сразу поняла, что это цветы — просто несколько поздних ромашек в банке с водой.
— Мальчики рвали, — сказал Андрей из-за плеча. — Серёжка поставил.
— Они уехали уже?
— Вчера. Коля твои помидоры собирал, пока ты была. Я сказал — можно. Не надо было?
— Можно, — сказала Валентина Сергеевна.
— И огурцы немного. Ты не обиделась?
— Нет.
Она села на веранде. Андрей принёс чайник.
— Устала с дороги?
— Немного.
— Как море было?
— Хорошее. Тихое.
Он налил ей чай. Себе. Сел напротив.
— Валь, — сказал он. — Я думал, пока тебя не было.
— О чём?
Он держал кружку двумя руками, смотрел в неё.
— Ну, о разном. О том, что ты говорила в мае. О том, как лето прошло. — Он помолчал. — Коля говорит, в этом году интереснее было. Говорит, он даже сам помыл посуду несколько раз.
— Это подвиг, — сказала Валентина Сергеевна без усмешки.
— Ну. — Андрей тоже не усмехнулся. — Я понимаю, что раньше… что не замечал.
Она смотрела на него. Он не поднимал взгляд от кружки. Это не было театром — он действительно не умел говорить о таких вещах. Всю жизнь не умел. Он был человеком действия и молчания, не слов.
— Хорошо, — сказала она.
— Ты не сердишься?
— Нет.
— Просто хорошо, и всё?
— Просто хорошо, и всё.
Он поднял взгляд. Посмотрел на неё. Она смотрела в ответ. Август на веранде, запах полыни, чай остывает в кружках.
В сентябре она вернулась в школу. Первого сентября, как всегда. Дети пришли с цветами, шумные, загорелые. Она встретила их у порога класса, как всегда. Провела первый урок.
После работы она зашла в магазин, купила хлеб, сыр, помидоры с рынка — последние, осенние, с тонкой кожицей. Пришла домой, сделала бутерброды, села у окна.
Андрей позвонил в пять.
— Как первый день?
— Нормально. Дети хорошие в этом году, кажется.
— Ты устала?
— Немного. Это всегда так, первый день.
— Я в пятницу приеду.
— Хорошо.
— На дачу поедем в субботу?
— Поедем.
— Там яблоки надо собрать. Антоновка уже, наверное.
— Наверное. — Она посмотрела в окно на улицу. Сентябрь начинался тихо, без дождей. — Андрей, а мы в следующем году как будем делать?
Пауза.
— Ну, как хочешь, — сказал он.
— Нет, не как я хочу. Как мы решим. Вместе.
Ещё пауза. Потом:
— Ладно. В пятницу поговорим.
— В пятницу.
Они попрощались. Она положила телефон на стол. Взяла бутерброд. Помидор был кислый, осенний, пах землёй. Она жевала и смотрела в окно.
Суббота выдалась холодноватой. Они приехали на дачу, Андрей сразу пошёл к яблоне с корзиной. Антоновка была крупная, часть уже упала, лежала в траве. Запах кислых яблок стоял по всему саду.
Валентина Сергеевна обошла огород. Помидоры доспевали последние, огурцы уже отошли. Она прошла к гамаку. Потрогала ткань — немного влажная, чуть выгоревшая. Легла.
Сосны качались вверху. Небо было белёсым, сентябрьским. Где-то далеко стучал дятел.
Из-за забора послышался голос:
— Вернулась!
Нина Ивановна стояла у своих яблонь, тоже с корзиной.
— Вернулась, — подтвердила Валентина Сергеевна.
— Ну как лето прошло? — Нина Ивановна прищурилась через забор.
— Первое нормальное за десять лет.
Нина Ивановна кивнула, не удивившись.
— Ну вот, — сказала она. — Я и говорила.
— Говорили.
— И что, родня теперь поняла?
— По-разному. Муж понял не сразу, но понял. Сестра поняла сразу. Свекровь… не знаю. Привыкает.
— Привыкнет, — сказала Нина Ивановна с уверенностью человека, который видел разное. — Они всегда привыкают. Главное, чтобы ты не отступила.
— Не отступлю.
Нина Ивановна что-то одобрительно хмыкнула и вернулась к своей яблоне.
Андрей окликнул с другого конца сада:
— Валь, тут яблок много, надо ещё корзину. Есть где-то?
— В сарае, на верхней полке!
— Иди помоги найти, там темно!
Она слезла с гамака. Не торопясь. Трава под ногами была влажная и холодная — начиналась осень.
Пошла через сад к сараю. Антоновка пахла на весь двор, кисло и резко, по-хорошему. Яблоки лежали в траве, жёлтые, некоторые тронутые с одного бока. Она подняла одно, прямо с земли. Вытерла об рукав. Откусила.
Кислое, плотное, настоящее.
— Нашла? — крикнул Андрей.
— Иду, — сказала она и пошла.
