– Мам, я не смогу приехать в эти выходные. Дела навалились, понимаешь? Клиенты важные, срочное совещание… В общем завал полный.
Мария слушала и кивала, хотя Михаил не мог ее видеть. Привычка, въевшаяся за годы материнства – соглашаться, принимать, не возражать.
– Конечно, сынок. Конечно, я все понимаю, не переживай.
– Ну и отлично. Все, мне пора.
Короткие гудки. Мария медленно опустила трубку на рычаг и так и осталась стоять в коридоре, тоскливо глядя на выцветшие обои. Потом прошла в комнату и опустилась в старое кресло с продавленным сиденьем. Сколько ночей она провела здесь, прислушиваясь к шагам на лестнице, дожидаясь, когда Михаил вернется из института, с работы, с очередной встречи.
Кресло помнило все. И бессонные ночи над учебниками, когда она помогала сыну с контрольными. И тревожные дежурства у телефона, когда он задерживался. И тихие слезы после похорон мужа – Коля ушел внезапно, сердце не выдержало. Михаилу тогда было шестнадцать…
Мария закрыла глаза, и память услужливо подбросила картинки из прошлого…
…Пять утра, темная кухня, наскоро проглоченный чай с бутербродом. Потом пешком через весь район до школы – там она мыла полы до начала уроков. К восьми успевала домой, будила Мишу, кормила завтраком, провожала. А вечером – больница, длинные коридоры, запах хлорки, тяжелые ведра, стоны больных за дверями палат.
Между двумя работами она умудрялась крутиться по хозяйству. Варила супы из костей, которые мясник отдавал почти даром. Перешивала старые вещи, чтобы Мишка не выглядел оборванцем среди одноклассников. Штопала носки до тех пор, пока от них не оставалась одна штопка.
После Колиной кончины жизнь стала еще труднее. Пенсия по потере кормильца – копейки. Мария бралась за любую подработку: убиралась у соседей, вязала на продажу, летом торговала зеленью с дачного участка. Каждый рубль откладывала в жестяную коробку из-под печенья – на образование сына.
О себе она не думала. Болела спина – терпела. Ныли суставы – не обращала внимания. Врачи выписывали лекарства – рецепты отправлялись в дальний ящик. На таблетки денег не было, да и некогда было болеть. Михаил рос, Михаил учился, Михаилу нужно было дать путевку в жизнь.
И она дала. Сын поступил в юридический – один из лучших в городе. Пять лет Мария жила его сессиями, его курсовыми, его экзаменами. Красный диплом, торжественное вручение, счастливые фотографии. На них Михаил – высокий, уверенный, в новом костюме, который Мария купила на последние сбережения. Рядом она сама – маленькая, сгорбленная, в том же платье, что носила уже десять лет.
Карьера сына взлетела стремительно. Крупная фирма, серьезные клиенты, растущие гонорары. В тридцать восемь Михаил обзавелся собственной квартирой в престижном районе, женился на Анне – тоже юристе, тоже успешной.
А Мария осталась здесь, в той же двухкомнатной хрущевке с текущими кранами и отваливающейся штукатуркой. Осталась одна со своими воспоминаниями и редкими звонками сына.
Михаил приезжал раз в месяц, по субботам, всегда в одно и то же время – в три часа дня. Словно отмечал галочку в ежедневнике: «визит к матери – выполнено». Привозил пакеты из дорогого магазина: какие-то мюсли, которые Мария не ела, сыры с плесенью, от которых ее мутило, и греческие оливки, которые она на дух не переносила.
А осенью она слегла. Кашель, температура не спадала неделю, каждый вздох отдавался болью в легких. Соседка Валентина приносила чай с малиной и качала головой:
– Мария, может, Мише позвонить? Пусть приедет, присмотрит за тобой.
– Не надо, – хрипела Мария. – У него работа. Нельзя отвлекать.
Она выкарабкалась сама. Лекарства съели половину пенсии. Михаил так и не узнал о ее болезни – Мария не стала рассказывать, когда он позвонил через месяц.
А вот о ремонте пришлось заговорить. Обои в комнате пошли пузырями после протечки с верхнего этажа, кран в ванной заливал пол ржавой водой.
– Хорошо, мам, я пришлю людей, – бросил Михаил в трубку с нескрываемым раздражением. – Только ты там не путайся у них под ногами, ладно?
Рабочие явились на следующий день – двое хмурых мужиков. Клеили обои криво, краску разбрызгали по полу, кран перекрутили так, что вода теперь текла тонкой струйкой. Ушли, даже не убрав за собой. Мария молча подмела осколки плитки и вымыла пол. Жаловаться Михаилу не стала…
Спустя год все изменилось. Вернее, Марии показалось, что изменилось…
Родился Дима. Внук. Маленькое сморщенное чудо с глазами Михаила и носом Анны. Мария плакала от счастья, когда впервые взяла его на руки – такой крошечный, такой беззащитный, такой родной.
Поначалу Михаил привозил малыша на несколько часов. Мария готовила пюре из свежих овощей, покупала звонкие погремушки, пела колыбельные – те же, что когда-то пела маленькому Мише. Дима засыпал у нее на руках, и она сидела неподвижно, боясь потревожить его сон, не замечая, как немеют затекшие ноги.
Но постепенно визиты стали другими. Все чаще Михаил появлялся на пороге с сыном на руках и дорожной сумкой.
– Мам, посидишь с ним до завтра, а? У нас с Аней важная встреча.
День превращался в два. Два – в три. Мария не спала ночами, укачивая плачущего внука, меняла подгузники, стирала пеленки, носила на руках часами, когда были колики. Колени горели от постоянного вставания, давление прыгало так, что темнело в глазах.
Но она молчала. Молчала и любила…
…В ту пятницу Михаил появился на пороге без предупреждения. Восемь вечера, за окнами темнело, а он уже совал ей в руки тяжелую сумку с детскими вещами.
– Мам, мы с Аней на дачу. Заберу сына в воскресенье.
Дима на его руках сонно тер глазки. Мария приняла внука, прижала к груди, вдохнула знакомый молочный запах.
– Миша, я не готовилась, у меня даже смеси нет…
– В сумке все есть. Ну все, мы опаздываем! Давай, мам!
И он исчез, оставив мать с ребенком на руках посреди темной прихожей. Мария вздохнула и понесла внука в комнату.
Первая ночь прошла в борьбе. Дима отказывался от бутылочки, выплевывал кашу и заходился криком каждые два часа. Мария качала его на руках, пока не немели плечи, ходила по комнате кругами, напевала сорванным от усталости голосом. К рассвету малыш наконец уснул, а она так и осталась сидеть в кресле, боясь пошевелиться.
Суббота слилась в бесконечную череду кормлений, переодеваний, укачиваний. Колени горели так, что Мария передвигалась по квартире, держась за стены. Давление стучало в висках тяжелыми молоточками. Но она продолжала – варила кашу, мыла бутылочки, меняла подгузники.
К воскресенью ее тело превратилось в один сплошной комок боли. Мария смотрела на спящего Диму и понимала: еще немного – и она просто упадет. Не от усталости. От того, что больше не может. Не хочет. Не должна.
Решение созрело где-то глубоко внутри, там, где она прятала все свои желания последние сорок лет. Она открыла сайт в браузере телефона и начала печатать.
Михаил приехал к восьми вечера, загорелый, отдохнувший, пахнущий шашлыками и дорогим одеколоном.
– Ну как вы тут? – бросил он с порога, даже не глядя на мать.
– Миша. – Мария заговорила тихо. – Я нашла работу в библиотеке. Больше сидеть с Димой не смогу.
Несколько секунд Михаил молчал, переваривая услышанное. Потом его лицо побагровело.
– Ты что, мам? Мы же на тебя рассчитываем! Какая библиотека? Тебе шестьдесят пять лет!
– Именно поэтому.
– Что – поэтому? – он повысил голос, и Дима захныкал.
Мария молчала. Смотрела на сына, которому отдала всю жизнь, и видела чужого раздраженного мужчину, не понимающего, почему прислуга вдруг взбунтовалась.
– Мам, ну это несерьезно! Аня работает, я работаю, нам нужна помощь!
– Наймите няню.
– Постороннюю тетку? Ты вообще о внуке думаешь?
Она могла бы сказать многое. О том, как думала о нем, когда штопала носки при свете свечки, экономя электричество. Как думала, когда ела хлеб с водой, а ему готовила котлеты из последнего фарша. Как думала все годы, забыв, что у нее тоже есть желания, мечты, жизнь.
Но Мария просто ответила:
– Я теперь занята в библиотеке.
Михаил рывком подхватил Диму, схватил сумку. Дверь за ним грохнула так, что посыпалась штукатурка с косяка.
Мария опустилась в свое старое кресло. Тишина. Странная, непривычная, пугающая – и одновременно приятная до невозможности.
Через неделю она записалась на курсы живописи. Занятия проходили в районном доме культуры по средам и субботам. Мария, никогда не державшая в руках ничего, кроме швабры и поварешки, училась смешивать краски, класть мазки, видеть свет и тень.
Получалось плохо. Яблоки выходили кривыми, вазы – косыми, драпировки – похожими на мятые тряпки. Но каждый раз, возвращаясь домой, Мария садилась у окна с чашкой чая и улыбалась.
Впервые за сорок лет она делала что-то для себя.
Михаил звонил редко, приезжал еще реже. Наказывал молчанием, как в детстве, когда обижался на запрет смотреть телевизор. Мария скучала по внуку, иногда до слез. Но она не поддавалась эмоциям.
По вечерам она рисовала. Яблоки, чашки, осенние листья. И каждый несовершенный мазок говорил ей одно: никогда не поздно начать жить
