Маргарита Семёновна махнула рукой хозяевам на прощание и плотно прикрыла дверь. Она выдохнула так, будто вышла не из чужого дома, а из тесной клетки. Платили ей, конечно, щедро. Но характер у хозяев, мягко говоря, был далёк от ангельского.
София Викторовна носила свою гордость, как корону. Она бесконечно хвасталась графскими корнями, которые, к слову, нигде и никогда не были подтверждены. И эта мания величия могла довести до белого каления даже самых терпеливых. Муж, Георгий Семёнович, в их семье будто бы не имел права голоса. Он соглашался со всем и молчал там, где любой другой давно бы возразил.
Когда-то у них был сын. Любимый, долгожданный, поздний ребёнок. Но он погиб почти семь лет назад. Примерно тогда же, в то тяжёлое время, Маргарита Семёновна и пришла к ним работать.
Предыдущая домработница, или, как называла её хозяйка, “горничная”, успела предупредить Маргариту. Она рассказывала, что раньше в доме было куда светлее, спокойнее, даже радостнее. А после гибели сына София Викторовна словно сорвалась. Маргарите, правда, казалось, что невозможно вдруг начать так превозносить себя на пустом месте. Скорее всего, это было и раньше. Просто раньше не так бросалось в глаза.
Она снова тяжело вздохнула и, наконец, позволила себе облегчённо улыбнуться. Хоть уборку теперь можно сделать без хозяйского взгляда. А то София Викторовна ходила по пятам. Заглядывала в каждый угол. И ещё умудрялась белой перчаткой проверять, как вытерта пыль.
Маргарита Семёновна тихонько напевала под нос и принялась наводить порядок. Она вытерла столы, прошлась по полкам, поправила занавески. Дошла до растений на подоконнике, протёрла листья. И тут невольно посмотрела в окно.
Женщина застыла.
Уже который день она видела там одного и того же ребёнка. Девочке было лет восемь, может, девять. Одетая плохо, будто вещи достались ей случайно и давно стали чужими. Видно было, что она или живёт на улице, или родители у неё совсем непутёвые. Ребёнок был страшно худой, почти прозрачный.
Вчера Маргарита Семёновна выходила к воротам, хотела дать девочке поесть. Но та испугалась и убежала. А сегодня стояла прямо у калитки, не прячась. И смотрела на дом так, будто ждала ответа от стен.
Маргарита Семёновна отбросила тряпку, даже руки не вытерла, и решительно пошла на улицу. Ещё издалека сказала мягко, но уверенно:
— Не бойся. Не убегай. Я не причиню тебе зла.
Девочка не двинулась. Она только смотрела исподлобья, настороженно и серьёзно, будто заранее готовилась к обману.
Маргарита Семёновна открыла калитку и сделала шаг в сторону, оставляя проход.
— Пойдём. Я накормлю тебя.
Девочка молчала и не подходила. Тогда Маргарита тоже остановилась. Она боялась сделать лишнее движение, чтобы не спугнуть ребёнка.
Девочка была очень красивой, несмотря на худобу. Огромные синие глаза смотрели печально и взросло, как у тех, кому рано пришлось понять много лишнего.
— Не бойся. Дома никого нет, кроме меня.
Девочка нерешительно сделала шаг. Потом ещё один. Маргарита Семёновна распахнула калитку шире и мысленно только повторяла: лишь бы хозяева не вернулись раньше времени.
Она привела девчушку на кухню, усадила на стул и налила горячего супа. Положила котлеты, придвинула хлеб. Сначала ребёнок стеснялся, держался за край стола и ел так, будто его могут оттолкнуть в любую секунду. Но голод быстро взял своё. Ложка за ложкой суп исчез, котлеты тоже.
Когда тарелка опустела, Маргарита Семёновна осторожно спросила:
— А как тебя зовут?
Девочка перестала жевать, насторожилась и посмотрела на женщину, словно решала, можно ли доверять. Потом всё же ответила:
— Света.
— А я Маргарита Семёновна.
Света коротко кивнула и снова принялась за еду.
Маргарита Семёновна не торопила. Подождала, пока девочка сделает глоток чая, и только тогда спросила:
— Скажи… Ты где-то рядом живёшь?
— Нет. Да…
Света замялась, будто сама не понимала, какой ответ правильный. Потом собралась и сказала уже увереннее:
— Я приехала сюда, чтобы найти папу.
— Папу? А где твой папа?
Света опустила глаза.
— Я не знаю. Он нас бросил. Вернее, маму.
Маргарита Семёновна нахмурилась.
— А мама где?
— Мама умерла, когда я родилась.
Девочка произнесла это спокойно. Слишком спокойно, как говорят те, кто уже устал плакать.
— А бабушка? Ты с бабушкой живёшь?
Света сжала пальцы на кружке.
— Бабушка меня бьёт. И говорит, что от меня одни несчастья. И от папы тоже. Потому что он поматросил и бросил.
Маргарита Семёновна смотрела на неё так, будто не верила своим ушам.
— Так ты… ты не из этого города?
— Нет. Я приехала…
Света запнулась.
— В общем, весной.
Маргарита Семёновна даже выпрямилась.
— Весной? А сейчас уже середина лета. Где же ты всё это время была?
Света пожала плечами, будто речь шла о пустяке.
— На улице. Мне не привыкать. Я от бабушки часто убегаю. Она очень злая.
Маргарита Семёновна покачала головой, чувствуя, как внутри поднимается тяжёлая, горячая жалость.
— А как ты собираешься его искать? Вдруг у него уже другая семья? Или он вообще уехал. Адреса, я так понимаю, у тебя нет?
Света снова посмотрела прямо.
— У меня есть кусочек адреса.
— Кусочек?
— Понимаете… У бабушки он был спрятан. Она когда на меня кричала, что я ей всю жизнь испортила, всё время этой бумажкой трясла. И грозилась отправить меня к папаше посылкой.
Света чуть дрогнула.
— Я маленькая была. Очень боялась, что она правда так сделает. И хотела порвать, убрать этот адрес. Чтобы бабушка забыла, куда меня отправлять. Тогда ей некуда было бы меня деть.
Маргарита Семёновна слушала и не могла поверить, что ребёнок говорит это так буднично.
— И что?
— Я однажды украла бумажку. Потом порвала… и съела.
— Съела?..
— Да. Но только часть. Потому что вдруг подумала: а может, у папы мне будет лучше. Вдруг он хороший. Вот тут остались последние буквы улицы и номер дома. Я потом украла в ларьке карту города. Отметила все подходящие места и ходила.
Маргарита Семёновна медленно опустилась на стул, будто ноги внезапно стали ватными.
— Подожди. Ты хочешь сказать… ты не просто так стояла у нашего дома?
Света отрицательно качнула головой.
— Нет. Я прошла почти все. Ваш адрес самый подходящий.
Маргарита Семёновна сглотнула.
— Но у нас здесь нет никого, кто подходил бы на роль твоего папы. Здесь живёт пожилая пара. И у них точно не может быть такой дочки.
Света опустила голову.
— И что же мне теперь делать? Если я вернусь к бабуле, она меня точно сдаст в детский дом.
Девочка говорила, а Маргарита Семёновна думала о другом. Сын хозяев погиб почти семь лет назад. Если Свете около восьми или девяти… Выходит, она родилась примерно тогда, когда Костя ещё был жив. Нет, быть такого не может. Но если вдруг…
Маргарита Семёновна осторожно спросила:
— Послушай… А у тебя случайно нет фотографий мамы или папы?
Света впервые за всё время чуть улыбнулась.
— Есть. Бабушка как-то тоже её в меня бросала. Потом ногами топала. А я подняла. Она немного порвана, конечно, но рассмотреть можно.
Девочка полезла в карман. Маргарита Семёновна так увлеклась разговором, что не услышала, как хлопнула входная дверь.
На кухне появилась София Викторовна. Следом вошёл Георгий Семёнович.
Лицо Софии Викторовны вытянулось, как у человека, который застал кражу.
— А что это здесь происходит? Маргарита Семёновна, вы что устроили на нашей кухне?
Маргарита вскочила и даже побледнела.
— София Викторовна… Вы уже вернулись?
— Как видишь, мы вернулись. И у нас в доме, оказывается, какой-то притон устроен!
Света сжалась, будто хотела исчезнуть. Маргарита Семёновна мгновенно встала между хозяйкой и ребёнком.
— Никакого притона здесь нет. Ребёнок ищет папу. Она давно его ищет. Она была голодная. Можете удержать стоимость еды из моей зарплаты.
София Викторовна даже ногой притопнула.
— Из какой такой зарплаты, позвольте узнать? Вы что думаете, я вас после этого оставлю в своём доме?
Пока жена кричала, Георгий Семёнович наклонился и поднял фотографию, выпавшую из рук Светы. Он долго смотрел на мятый листок, будто не узнавал собственные глаза. Потом машинально потер грудь ладонью.
— София… Подожди.
София Викторовна резко обернулась, удивлённая тем, что муж вдруг вмешивается.
— Что ещё за новости? Почему ты…
И тут она увидела, что Георгий Семёнович бледен, как полотно.
— Георгий, что с тобой?
Но он будто не слышал. Он присел перед Светой, стараясь говорить спокойно, хотя голос у него дрожал.
— Скажи, деточка… Это твоя фотография?
Света кивнула. В её глазах стояли слёзы.
— А откуда она у тебя?
— Я у бабушки украла.
София Викторовна тут же закатила глаза.
— Ну конечно, украла. А как же иначе. Надо немедленно выяснить, не пропало ли у нас что-нибудь ещё!
Георгий Семёнович поднял взгляд на Свету.
— Деточка, а кто на этой фотографии?
Света несмело улыбнулась.
— Это моя мама и мой папа. Я приехала разыскать его.
Георгий Семёнович протянул снимок Софии Викторовне. Та двумя пальцами, брезгливо, взяла фотографию, достала очки и долго всматривалась. Потом молча протянула листок обратно мужу.
И вдруг ноги у неё словно отказали. София Викторовна начала падать.
Георгий Семёнович и Маргарита Семёновна едва успели подхватить её. Началась суматоха. Хозяйку уложили на диван, пытались привести в чувство, вызвали скорую. И в этой беготне никто не заметил, как Света исчезла.
Спохватились только тогда, когда кухни и коридора стало слишком много пустоты.
Георгий Семёнович сдавленным голосом произнёс:
— Нет… Не может быть. Где же мы теперь найдём её?
София Викторовна, бледная и осунувшаяся, посмотрела на мужа так, как давно не смотрела. Без высокомерия. Без маски.
— Гоша, ты должен найти её, слышишь? Обязательно должен найти. Господи… Что же мы натворили тогда…
Георгий ушёл. Врачи приехали, осмотрели Софию Викторовну, сделали укол, успокоили и уехали. В доме стало непривычно тихо.
Маргарита Семёновна сидела возле дивана. София Викторовна лежала, прижав ладонь к груди, и вдруг произнесла почти шёпотом:
— Маргарит… Ты прости меня, пожалуйста.
Маргарита Семёновна не сразу поняла, что это обращаются к ней.
— Всю жизнь я всем всё порчу. Характер у меня такой, понимаешь. Мне казалось, что положение, происхождение… всё это имеет огромное значение. А теперь, когда мы с Гошенькой остались совсем одни, я понимаю, что нет ничего страшнее одиночества. И никакие деньги, никакое происхождение не спасают от этого.
Она перевела дыхание, будто набиралась смелости.
— Эта девочка… она всё во мне перевернула. Конечно, сомнения есть. Как им не быть. Но она действительно очень похожа на нашего сына. Я уверена, что она его дочь. Ведь и ему жизнь сломала тоже я.
Маргарита Семёновна понимала, что хозяйке нужно выговориться. Но это состояние пугало. София Викторовна всегда была безупречной во всём: причёска, одежда, манеры. А сейчас перед Маргаритой была просто пожилая несчастная женщина. Волосы растрёпаны, руки дрожат, глаза мокрые.
Маргарита Семёновна подала ей стакан воды. София Викторовна отпила немного, прикрыла глаза и заговорила, будто возвращаясь в прошлое.
— Костя всегда воспринимал мои нравоучения в штыки. Я твердила, что он должен вести себя ответственно. Что в нём кровь великих людей. А он смеялся и говорил: “Это предки великие, мама. А мы пока ничего такого не совершили”.
Она криво усмехнулась.
— Я ведь уже и невесту ему подобрала. Девушка не очень симпатичная, зато из очень состоятельной семьи. Мне казалось, это идеально. А он решил по-своему.
София Викторовна сглотнула.
— В один далеко не прекрасный день Костя привёл к нам знакомиться Раду.
Маргарита Семёновна невольно подняла брови, и София Викторовна это заметила.
— Да. Ты не ошиблась. Рада была всего лишь наполовину цыганкой. Её мать родила от цыгана, но сама была русской. Это, в принципе, всё, что я знала об их семье. Ещё знала, что девочка где-то учится. То ли на экономическом, то ли ещё где-то. Но тогда мне было неинтересно. Мне хватило того, что я услышала, и я выгнала её.
Голос дрогнул, но София Викторовна продолжала.
— Выгнала сразу. Даже не дала снять пальто. А вместе с ней ушёл мой единственный сынок.
София Викторовна закрыла лицо ладонью.
— Я не могла поверить, что он так поступит. И, конечно, сделала всё, чтобы он вернулся. Шантажировала его. Запугивала эту его Раду. Давила, как умела.
Она судорожно вздохнула.
— В один день он всё-таки вернулся. Но это был уже другой человек. Озлобленный, разбитый. Он прожил с нами меньше двух лет, и эти два года стали настоящим адом.
Маргарита Семёновна слушала, не перебивая.
— В конце концов он не справился с управлением. Сел за руль пьяным. Я и подумать не могла, что у него может быть ребёнок. Они ведь прожили недолго. Потом Рада его выгнала. Наверное, мои нападки сыграли роль.
София Викторовна вытерла щёку.
— В тот день он узнал, что Рада умерла. Причём уже прошло немало времени. Он очень сильно напился. Потом плакал. А потом поехал кататься… Понимаешь, Маргарита? Это я во всём виновата.
Маргарите Семёновне впервые стало по-настоящему жаль эту женщину. Раньше она казалась холодной и несокрушимой. А сейчас была растерянной и сломанной.
София Викторовна вдруг схватила Маргариту за руку.
— Рита… А если он не найдёт её?
— Найдёт, — тихо сказала Маргарита Семёновна. — Обязательно найдёт.
— А если она не захочет пойти с ним?
Маргарита Семёновна опустила глаза.
— Вот тут… не знаю. Мне кажется, она очень испугалась.
В этот момент тихо скрипнула дверь.
София Викторовна приподнялась на локтях. Маргарита Семёновна обернулась.
На пороге стоял Георгий Семёнович. За руку он держал заплаканную Свету.
— Это мы, — выдохнул он.
София Викторовна резко поднялась. Её качнуло, Маргарита потянулась поддержать, но хозяйка отвела её руку. Она шагнула к девочке.
Света осторожно смотрела на неё, не доверяя и одновременно надеясь.
София Викторовна наклонилась, стараясь говорить мягко.
— Давай знакомиться. Я мама твоего папы. Меня зовут София Викторовна.
Света шмыгнула носом.
— А я… Света.
Девочка хотела ещё что-то спросить, но запнулась.
София Викторовна положила ладонь на её худенькое плечо.
— Пойдём. Мы выберем тебе комнату. Потом посмотрим фотографии. У нас их очень много. Фотографий твоего папы.
Света внимательно смотрела на неё, будто ловила каждое слово.
— А сам папа… Он придёт?
София Викторовна быстро глянула на мужа и ответила так тихо, как могла:
— Нет. Он не сможет прийти. Он очень сильно любил твою маму и ушёл к ней.
Света тяжело вздохнула. И пошла следом за хозяйкой, уже не шарахаясь от дома, а будто принимая его.
Прошло полгода.
Свету было не узнать. Теперь это была красивая, модно одетая девочка с безупречными манерами. Подруги Софии Викторовны восхищались ребёнком и не скрывали этого. А сама София Викторовна души не чаяла во внучке. Она могла часами рассказывать Маргарите Семёновне об успехах Светочки в гимназии.
Был суд, чтобы забрать ребёнка. Это потребовало немало сил. Та самая бабуля, та самая “бабушка”, не хотела отказываться от детских пособий. Но всё прошли. Всё выдержали.
Однажды София Викторовна сказала, суетясь и поправляя на столе салфетки:
— Бабушка… Меня пригласили выступать на День города!
На кухню вошла Света, сияющая, как маленькое солнышко.
— Как это выступать? — растерялась Маргарита Семёновна.
Света рассмеялась.
— Ну, бабуль. Петь. Как же ещё.
София Викторовна крепко обняла внучку.
— Какая же ты у меня молодец.
Света улыбнулась и чуть гордо добавила:
— Ну конечно. Не зря же я ношу фамилию папы.
Это Света попросила, чтобы ей поменяли фамилию. Тогда она сказала, что хочет такую же, какая была у отца. София Викторовна подняла все свои знакомства и всё-таки добилась этого.
— Я горжусь тобой, Свет, — сказала она, и голос у неё дрогнул.
Света вдруг погрустнела.
— Я знаю, почему папа ушёл к маме.
София Викторовна застыла.
— Просто ей там одиноко без нас. А меня он на вас оставил. Он же знал, что вы самые добрые на свете. И что вы никогда меня не обидите.
Света смотрела прямо, как тогда, в первый день у калитки.
— Теперь у мамы есть папа. А у меня есть вы.
Маргарита Семёновна отвернулась, чтобы не выдать слёз. София Викторовна тихо утёрла щёку и прошептала, будто подтверждая не девочке, а самой себе:
— Всё верно, моя детка. Так всё и есть.
