— Витя, ты не видел черный чехол? Тот, что висел в самом углу, за пуховиками? — голос Марины прозвучал из спальни глухо, словно пробивался сквозь вату старых пальто.
В ответ донеслось лишь невнятное мычание и громкий хруст сухариков. В гостиной работал телевизор, транслируя очередной боевик со стрельбой и визгом шин. Марина нахмурилась, отодвигая вешалки одну за другой. Пластик стучал о пластик, создавая нервный ритм. Сначала она действовала спокойно, уверенная, что просто задвинула вещь слишком глубоко, чтобы она не помялась. Но с каждым движением руки, натыкающейся лишь на старые ветровки и шерстяные кофты, внутри начинал разрастаться холодный ком тревоги.
Это было не просто платье. Это было «то самое» платье. Изумрудный бархат, глубокий вырез на спине, бирка с названием бренда, на которую она тайком откладывала с премий три месяца. Завтра новогодний корпоратив. Тот редкий день в году, когда начальник отдела логистики Марина Сергеевна могла превратиться в просто роскошную женщину. Она уже купила туфли, записалась на укладку. Весь образ был выстроен вокруг этого куска ткани, который сейчас растворился в воздухе.
Марина резко раздвинула вешалки в разные стороны, оголяя заднюю стенку шкафа. Пусто. Только пыль в углу и забытый носок мужа.
Она выдохнула, стараясь унять дрожь в пальцах, и вышла в коридор, а затем в зал. Витя полулежал на диване, вытянув ноги в застиранных трениках на журнальный столик. На животе у него стояла миска с сухарями, в руке была запотевшая банка пива. Он даже не повернул головы, когда жена вошла в комнату, полностью поглощенный погоней на экране.
— Витя, я с тобой разговариваю, — Марина подошла к телевизору и встала так, чтобы перекрыть ему обзор. — Где мое платье? Я его две недели назад купила и повесила в чехле. Его там нет.
Муж недовольно цокнул языком и, наконец, соизволил поднять на неё глаза. Взгляд у него был мутный, расслабленный, человека, который уверен в своем праве на отдых и которого раздражают глупыми вопросами.
— Ну чего ты мельтешишь? — лениво протянул он, пытаясь заглянуть ей за спину, где герой фильма как раз выпрыгивал из вертолета. — Не брал я твои тряпки. Зачем они мне? Может, в химчистку сдала и забыла? У тебя вечно голова забита накладными.
— Я его даже не надевала ни разу, Витя. Какая химчистка? На нем бирка висела. Оно стоило тридцать тысяч рублей.
При упоминании суммы Витя поморщился, словно от зубной боли. Он ненавидел, когда жена говорила о ценах своих вещей. Это всегда звучало для него как упрек в том, что он зарабатывает меньше. Он сделал глоток пива, демонстративно громко рыгнул и почесал бок.
— А, так ты про то зеленое, что ли? Бархатное такое, как штора в театре?
Марина почувствовала, как пол уходит из-под ног.
— Да, — тихо произнесла она. — Про зеленое. Откуда ты знаешь, как оно выглядит? Я тебе его не показывала. Оно было в непрозрачном чехле.
— Ну так Ленка заезжала днем, — Витя пожал плечами, словно сообщал прогноз погоды. — У неё там свидание какое-то намечалось, с банкиром вроде. Или с айтишником, хрен их разберет сейчас. Короче, прибежала вся в мыле, говорит, надеть нечего, всё старое, а мужик солидный. Ну я ей и сказал: посмотри у Маринки, у неё шкаф ломится, может, найдешь чего.
Марина застыла. Слова мужа доходили до сознания медленно, как густой сироп.
— Ты… что сделал? — переспросила она, чувствуя, как внутри закипает что-то горячее и колючее. — Ты разрешил своей сестре рыться в моем шкафу? Без меня?
— Ой, ну не начинай, а? — Витя закатил глаза и потянулся за пультом, чтобы сделать погромче, но Марина выхватила пульт у него из руки. — Эй! Верни!
— Ты пустил постороннего человека в мои личные вещи? В мое белье? В мою одежду?
— Ленка не посторонний человек, она моя сестра! — рявкнул Витя, приподнимаясь на локтях. Благодушие слетело с него моментально. — И не надо делать из этого трагедию. Она аккуратно посмотрела. Перемерила пару платьев, это зеленое на ней лучше всего село. Прямо как влитое. Она, кстати, похудела, заметила?
Марина смотрела на мужа и не узнавала его. Пять лет брака, и она думала, что знает этого человека. Знала, что он простоват, что любит свою семью, что не всегда чувствует границы. Но вот так, запросто, отдать чужую вещь, даже не позвонив, не спросив?
— Витя, это платье я купила себе на корпоратив. На завтра. Мне завтра не в чем идти.
— Ну надень что-нибудь другое! — всплеснул руками муж, откидываясь обратно на подушки. — У тебя полный шкаф барахла. Вон то черное надень, или синее. Какая разница? Ты туда жрать идешь и с коллегами языками чесать, а не на подиум. А Ленке надо жизнь устраивать. Ей тридцать два уже, часики тикают. Ей нужно впечатление произвести.
— То есть, ты решил, что мои планы и мои желания не важны? — голос Марины стал ледяным. — Ты взял мою вещь, новую, с биркой, и отдал её, потому что «Ленке нужнее»? А мне ты сказать об этом не хотел?
— Да я забыл! — Витя с досадой ударил ладонью по дивану. — Вылетело из головы. Подумаешь, событие. Платье взяли поносить. Она вернет, не съест же она его. Постираешь и будешь носить. Чего ты жадничаешь? Родственникам помогать надо. Мы семья или кто?
Марина молча смотрела на него. В голове крутилась мысль о том, как Ленка, потная после беготни по городу, втискивается в её бархатное платье, как её руки трогают вешалки, как она крутится перед зеркалом в спальне Марины, оценивая себя. Это было омерзительно. Словно в их постель кто-то залез в грязных ботинках.
— Позвони ей, — сказала Марина твердо. — Сейчас же. Пусть привезет обратно. Прямо сейчас. Я еще успею отпарить его к утру.
Витя уставился на жену как на умалишенную.
— Ты с дуба рухнула? Она уже на свидании. В ресторане сидит. Я что, должен позвонить и сказать: «Слышь, Лен, снимай платье, Маринке жалко стало»? Чтобы она там опозорилась? Чтобы психовала? Я этого делать не буду.
— Это мое платье, Витя. Я на него заработала. Я его выбирала. И я не давала разрешения его брать. Звони.
Муж резко сел, спустив ноги на пол. Банка с пивом звякнула о стол. Лицо его начало наливаться нездоровой краснотой.
— Ты совсем эгоистка, да? — прошипел он, глядя на неё снизу вверх. — Только о себе думаешь? У сестры, может, единственный шанс нормального мужика подцепить, а ты из-за тряпки удавишься? Не позвоню я никуда. Завтра вернет. Обойдешься один вечер в старом. Не королева английская.
В комнате повисла тяжелая атмосфера назревающего шторма. Марина сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Она поняла, что по-хорошему не получится. Витя искренне не видел проблемы. Для него гардероб жены был общественным достоянием клана, ресурсом, которым он, как глава семьи, имел право распоряжаться.
— Ты вообще слышишь себя? — голос Марины стал тихим, но в этой тишине было больше угрозы, чем в любом крике. — Ты сейчас говоришь мне, что украсть мою вещь — это нормально, потому что твоей сестре нужно произвести впечатление? А если бы она взяла мою зубную щетку? Или белье? Где у тебя эта грань проходит, Витя?
Витя наконец соизволил встать с дивана. Он был крупным мужчиной, и теперь, нависая над женой в узком пространстве между журнальным столиком и телевизором, он пытался использовать свои габариты как аргумент. От него пахло дешевым пивом и несвежей футболкой, но он чувствовал себя хозяином положения. Ему искренне казалось, что жена просто капризничает, «делает мозг» на пустом месте.
— Да не сравнивай ты щетку с платьем! — отмахнулся он, словно от назойливой мухи. — Тряпка она и есть тряпка. Подумаешь, надела один раз. Она же не в шахту в нем полезла, а в ресторан. Посидит красиво, покушает и вернет. Может, даже в химчистку сама сдаст, если ты такая брезгливая. Ленка у меня чистюля, не то что некоторые.
Марина почувствовала, как кровь приливает к лицу. Это было уже не просто воровство, это было унижение.
— Я не брезгливая, Витя. Я просто не хочу носить вещи после чужих людей. Тем более, вещи, которые я купила на свои деньги и даже бирку срезать не успела. Это подарок мне от меня же. Понимаешь? Не тебе, не Ленке, а мне!
— Ой, началось! — Витя закатил глаза, скривив губы в презрительной усмешке. — «Мои деньги», «мой подарок». Ты в браке, алло! У нас бюджет общий. Значит, и покупки общие. Я же не ору, когда ты на моем ноутбуке сериалы смотришь. А тут — платье! Великая ценность.
Он сделал шаг вперед, заставляя Марину отступить к выходу из комнаты.
— Ну и что, что она надела твое платье?! Моей сестре не в чем пойти на свидание! Ты что, жадная?! У тебя полный шкаф тряпок, а Ленка плачет, ей надеть нечего! Я сам дал ей ключи и разрешил выбрать! Не будь эгоисткой! Если ты сейчас начнешь требовать платье обратно, я порву все твои шмотки назло! Мы семья, и у нас все общее!
— Всё общее?!
— Да у неё в шкафу одни джинсы и свитера с катышками. А там мужик серьезный, при деньгах. Если она сейчас придет как чучело, он на неё и не посмотрит. А в твоем этом, зеленом, она выглядит как человек. Тебе что, жалко для родного человека?
— Мне не жалко помочь, если меня просят, — отчеканила Марина, стараясь не сорваться на визг. — Но меня не просили. Меня поставили перед фактом. Ты просто открыл мой шкаф и распорядился моим имуществом.
— Ты что, жадная? — перебил её Витя, тыча пальцем ей в грудь. — У тебя полный шкаф тряпок! Я же видел! Там вешалок свободных нет! Куртки, юбки, блузки эти твои офисные. Куда тебе столько? Солить их собралась? А Ленка плачет — ей надеть нечего. Реально, сидела тут на кухне и ревела. Я сам дал ей ключи и разрешил выбрать. Сказал: бери что хочешь, Марина не обидится, она у меня добрая. А ты, оказывается, вон какая. Куркулиха.
Слово «куркулиха» прозвучало как пощечина. Витя произнес его с таким отвращением, будто Марина украла кусок хлеба у голодающего ребенка, а не пыталась отстоять свое право на новую вещь.
— А ты не подумал, — Марина набрала в грудь воздуха, — что мне тоже хочется выглядеть красиво? Что у меня завтра корпоратив, и я хотела пойти туда королевой, а не в «офисной блузке»?
Витя расхохотался. Это был злой, обидный смех.
— Королевой? — переспросил он, вытирая выступившую слезу. — Марин, очнись. Тебе тридцать пять. Ты уже замужем. Кого тебе там цеплять? Бухгалтера Петра Ивановича? Тебе наряжаться уже не обязательно. Твоя задача — дом в порядке держать и мужа кормить, а не хвостом крутить перед коллегами. А Ленка — свободная женщина. Ей нужно личную жизнь устраивать, пока время не ушло. Ей это платье нужнее стратегически. Понимаешь? Стра-те-ги-чес-ки!
Марина смотрела на мужа и видела перед собой совершенно чужого человека. Вся его «простота» вдруг обернулась махровым, непробиваемым хамством. Он не просто обесценил её желание быть красивой, он, по сути, сказал ей, что её время вышло. Что она — отработанный материал, функция, которой не положены новые платья, потому что «рыбка уже в сети».
— Значит так, — сказала Марина ледяным тоном, доставая из кармана телефон. — Если ты сейчас не позвонишь ей, я позвоню сама. И я скажу ей всё, что я думаю. И про воровство, и про твою щедрость за чужой счет. И пусть ей будет стыдно перед её «серьезным мужиком».
Она начала разблокировать экран, но Витя среагировал мгновенно. Он выбил телефон из её рук. Гаджет отлетел на диван, мягко спружинив на подушках.
— Не будь эгоисткой! — заорал Витя, и лицо его налилось багровым цветом. — Только попробуй ей вечер испортить! Если ты сейчас начнешь требовать платье обратно или звонить ей с истериками, я тебе клянусь, я порву все твои шмотки назло! Весь твой шкаф в лапшу пущу!
Он тяжело дышал, сжимая и разжимая кулаки. В его глазах не было ни капли раскаяния, только злость на то, что жена посмела взбунтоваться против его «справедливого» решения.
— Мы семья, Марина! — продолжал он орать, брызгая слюной. — И у нас всё общее! Мое — это твое, твое — это мое. И если моей сестре надо, значит, надо! А ты ведешь себя как собака на сене. Сама не носишь и другим не даешь. Тьфу, смотреть противно.
Марина медленно перевела взгляд с его перекошенного лица на свой телефон, лежащий на диване. Она не стала его поднимать. Внутри неё что-то щелкнуло и выключилось. Словно перегорел предохранитель, отвечающий за эмоции, обиду и попытки договориться. Осталась только холодная, кристально чистая ясность.
— Всё общее? — переспросила она тихо.
— Да! Всё общее! — рявкнул Витя, думая, что он наконец-то продавил её. — И заруби себе это на носу. А теперь иди на кухню и разогрей мне ужин. Я из-за твоих концертов проголодался.
Марина кивнула. Это был не знак согласия, а скорее, фиксация факта. Она развернулась и пошла прочь из гостиной. Но не на кухню. Она направилась в спальню, где стоял тот самый шкаф, из-за которого разгорелся весь сыр-бор.
Витя, довольный своей маленькой победой, плюхнулся обратно на диван и потянулся за банкой пива. Он был уверен, что жена пошла переодеваться в домашнее, чтобы потом, как обычно, молча накрыть на стол. Он и не подозревал, что фраза «у нас всё общее» была воспринята ею слишком буквально. В спальне Марина открыла ящик комода, где лежали инструменты для шитья. Её рука нащупала тяжелые, профессиональные портновские ножницы из закаленной стали. Те самые, которые резали любую ткань, как масло.
Марина закрыла за собой дверь спальни тихо, почти бесшумно. Щелчок язычка замка прозвучал в полумраке комнаты как выстрел с глушителем, отрезая её от гула телевизора и самодовольного чавканья мужа. Она прислонилась спиной к прохладному дереву двери и закрыла глаза. В висках стучало, но это была не паника и не истерика. Это был ритмичный, тяжелый бой барабана, призывающего к войне.
Слёз не было. Глаза оставались сухими, словно пустыня, в которой всё живое выжгло солнце. Марина подошла к комоду, где в нижнем ящике хранились её инструменты для рукоделия. Она выдвинула ящик резким движением. Среди мотков ниток, игольниц и сантиметровых лент лежали они — большие портновские ножницы с черными прорезиненными ручками. Тяжелые, профессиональные, способные разрезать несколько слоев драпа за раз. Холодная сталь приятно остудила ладонь. Марина взвесила их в руке, проверяя баланс, и щелкнула лезвиями. Звук получился хищным, влажным, предвкушающим.
Она подошла к шкафу-купе и рывком сдвинула тяжелую зеркальную дверцу в сторону. Половина мужа. Его святая святых. Полки, забитые аккуратными стопками джинсов, свитеров и футболок, которые она сама стирала, гладила и складывала годами. Витя любил хорошие вещи. Он не жалел денег на качественный деним, на брендовые рубашки, на джемперы из натуральной шерсти. «Я лицо семьи, мне надо выглядеть солидно», — любил повторять он, покупая очередную пару брюк, пока Марина ходила в одном и том же пуховике третий сезон.
— Всё общее, значит? — прошептала она в пустоту. — Хорошо. Будем делиться.
Она протянула руку и вытащила с полки его любимые джинсы. Темно-синие, плотные, почти новые. Витя ими очень гордился, говорил, что они «сидят как на манекене». Марина развернула их, держа на весу. Ткань пахла кондиционером для белья «Альпийская свежесть».
Лезвия ножниц сомкнулись на штанине чуть выше колена. Первый разрез дался с усилием — плотный шов сопротивлялся, но сталь победила. Раздался характерный хруст разрезаемой ткани, звук, от которого у любого нормального человека по спине побежали бы мурашки. Но Марина не чувствовала ничего, кроме странного, ледяного спокойствия. Штанина упала на пол бесформенным лоскутом.
Следом полетела вторая. Марина действовала не хаотично, а с пугающей методичностью опытной швеи. Она не просто кромсала — она уничтожала функционал вещи. Отрезала пояс с лейблом, вырезала гульфик, распускала задние карманы. Через минуту от дорогих джинсов осталась гора синих тряпок, годных разве что на протирку стекол в машине.
— Ленке на тряпки, — пробормотала она, отбрасывая остатки джинсов в сторону и берясь за следующую вещь.
Это была рубашка. Белая, праздничная, та самая, в которой он ходил на юбилеи и свадьбы друзей. Хлопок поддался гораздо легче. Ножницы скользили по нему, как по маслу. Марина срезала воротничок — жесткий, накрахмаленный, — и он с сухим стуком упал на паркет. Затем полетели манжеты. Пуговицы, отлетая, звонко цокали по полу и раскатывались по всей комнате, как маленькие пластиковые градины.
В голове было пусто. Никаких мыслей о будущем, о разводе, о том, где она будет жить завтра. Был только процесс. Механический, монотонный труд. Взять вещь. Найти уязвимое место. Разрезать. Бросить на пол.
Под нож пошли свитшоты с модными принтами. Марина с наслаждением разрезала логотипы известных фирм пополам. Вжик — и надпись превратилась в бессмысленный набор букв. Вжик — и рукав отделился от тела. Шерстяной свитер, подарок свекрови, сопротивлялся вязаной вязкостью, нитки цеплялись за лезвия, но Марина с силой рвала их, превращая уютную вещь в кучу колючей пряжи.
На полу росла гора. Разноцветная, пестрая куча из лоскутов, рукавов, воротников и половинок брюк. Это было кладбище его гардероба. Кладбище его «солидности», его комфорта, его уверенности в том, что ему всё дозволено.
Марина добралась до вешалок с пиджаками. Самое дорогое. Его рабочий костюм-тройка. Темно-серый, шерстяной, купленный на премию в прошлом году. Она сняла пиджак с плечиков. Ткань была приятной на ощупь, добротной. Витя берег его, надевал только на важные встречи.
— Стратегически важно, — передразнила она слова мужа, вонзая острие ножниц в спинку пиджака.
Она вырезала огромный кусок ткани прямо из середины спины. Потом прошлась по рукавам, распарывая их до самого плеча. Подкладка, гладкая и шелковистая, лопалась с тихим визгом. Костюм превратился в жилетку бомжа, в лохмотья, которые стыдно было бы надеть даже пугалу в огороде. Брюки от костюма постигла та же участь — Марина нарезала их аккуратными полосками шириной в пять сантиметров.
Комната наполнилась запахом пыли и ворса. Вокруг Марины, стоявшей босиком на паркете, образовался мягкий вал из уничтоженной одежды. Она работала уже минут пятнадцать, не останавливаясь ни на секунду. Рука немного затекла от тяжести инструмента, на большом пальце намечалась мозоль от кольца ножниц, но она не чувствовала боли.
Она достала с верхней полки его футболки. Целую стопку. Черные, серые, синие. С ними было проще всего. Марина брала сразу по две и резала их по диагонали. Получались отличные тряпки для мытья полов. Ровные, хлопковые, хорошо впитывающие влагу.
— Всё в дом, всё в семью, — шептала она, и губы её искривились в жутковатой улыбке, в которой не было ни капли веселья. — Мы же не жадные. Мы делимся.
Она добралась до ящика с нижним бельем и носками. Вытряхнула всё содержимое прямо в центр образовавшейся кучи. Трусы, носки — всё пошло под нож. Она резала резинки, кромсала ткань на мелкие кусочки, превращая содержимое ящика в цветное конфетти. Ни одной целой пары. Ни одного шанса надеть это снова.
Когда в шкафу остались только пустые вешалки, сиротливо покачивающиеся на штанге, Марина опустила руки. Она стояла по щиколотку в разноцветном море уничтоженных вещей. Зеркальная дверь шкафа отражала сюрреалистичную картину: взлохмаченная женщина с огромными ножницами в руке посреди хаоса. Но в этом хаосе был идеальный порядок. Это была справедливость в её высшем, абсолютном проявлении.
Марина глубоко вдохнула. Воздух в комнате стал тяжелым от микрочастиц ткани, но ей дышалось на удивление легко. Она посмотрела на дело рук своих и аккуратно положила ножницы на комод, рядом с горой пуговиц.
В коридоре послышались шаги. Тяжелые, шаркающие. Шум телевизора стал громче — кто-то открыл дверь в зал.
— Марин! — крикнул Витя, и голос его звучал уже не так уверенно, а скорее раздраженно-требовательно. — Ты там уснула, что ли? Где жрать-то? Я уже желудок посадил твоими сухарями!
Марина не ответила. Она стояла и ждала. Ждала, когда он войдет. Сейчас он увидит, как именно выглядит «общее» в её понимании. Сейчас он поймет цену своего «стратегического решения». Она поправила волосы, отряхнула с домашней футболки прилипшую нитку и повернулась лицом к двери. Представление начиналось.
Дверь распахнулась с грохотом, ударившись ручкой о стену. Витя влетел в спальню, набрав в грудь воздуха для очередной тирады о том, что жена совсем отбилась от рук и морит голодом кормильца.
— Ты оглохла, что ли?! Я ора… — слова застряли у него в горле, словно он поперхнулся сухой коркой.
Он замер на пороге. Его глаза, обычно чуть прищуренные и ленивые, распахнулись до неестественных размеров. Витя смотрел не на жену. Он смотрел на пол. Весь паркет спальни был усеян лоскутами. Это было похоже на безумную мозаику или последствия взрыва на швейной фабрике. Синие, черные, серые, белые куски ткани лежали вперемешку, создавая мягкий, ворсистый ковер, доходящий ему до щиколоток.
Витя сделал неуверенный шаг вперед и наступил на что-то мягкое. Он опустил взгляд. Под его тапком лежал рукав от его любимой голубой рубашки Tommy Hilfiger. Только рукав. Без манжеты. И без самой рубашки.
— Эт-то… это что? — прохрипел он, поднимая лоскут дрожащими пальцами. — Это моя рубашка? Марин?
Марина стояла у окна, скрестив руки на груди. Она наблюдала за ним с тем же спокойным, почти научным интересом, с каким энтомолог смотрит на жука, насаженного на булавку.
— Была твоя, — поправила она его ровным голосом. — А теперь это просто тряпка. У нас же всё общее, Витя. Ты сам сказал.
Витя выронил рукав, словно тот был заразным. Он метнулся к шкафу. Пустота зияла чернотой. Вешалки сиротливо покачивались, позвякивая друг о друга. Ни джинсов, ни костюмов, ни даже завалящей футболки для дачи.
— Ты… ты что наделала, тварь?! — заорал он так, что на шее вздулись вены. — Ты что, больная?! Это мои вещи! Это денег стоит! Ты хоть понимаешь, сколько это бабок?!
Он кинулся к куче на полу, начал лихорадочно перебирать обрезки, пытаясь найти хоть что-то целое. Но Марина поработала на совесть. Брюки были разрезаны вдоль штанин. Пиджаки лишились спинок. Свитера превратились в клубки спутанных ниток. Витя хватал куски ткани, прижимал их к груди, и лицо его искажалось гримасой ужаса и бешенства.
— Мой костюм… Я в нем на совещания хожу! — выл он, держа в руках половину пиджака. — Джинсы новые! Я их два раза надел! Марин, ты в психушку захотела?! Я тебя сейчас урою!
Он рванулся к ней, сжав кулаки, готовый ударить, уничтожить, размазать. Но Марина не шелохнулась. Она лишь кивнула на комод, где тускло блестели лезвия огромных портновских ножниц.
— Только попробуй, — тихо сказала она. — Я сейчас в таком состоянии, Витя, что рука не дрогнет. Хочешь проверить?
Витя остановился в метре от неё. В её глазах была такая ледяная пустота, такая решимость идти до конца, что его пыл мгновенно остыл, сменившись животным страхом. Он понял: она не шутит. Это была не истерика, которую можно переждать или заткнуть пощечиной. Это была война.
— Ты мне всю жизнь испортила! — выплюнул он, отступая на шаг. — Мне завтра на работу! В чем я пойду? В трусах?! А, нет, ты и трусы порезала, сука!
— А зачем тебе наряжаться? — ядовито парировала Марина, возвращая ему его же слова. — Ты же женат, Витя. Тебе уже тридцать восемь. Кого тебе там цеплять? Секретаршу? Тебе не обязательно выглядеть красиво. Главное — душа.
— Ты дура?! Меня уволят, если я как бомж приду!
— Ну так займи у Ленки, — пожала плечами Марина. — Она же добрая, она поможет. Пусть даст тебе юбку или платье. А что? Семья должна помогать друг другу.
Витя задыхался от гнева. Он стоял посреди комнаты, в старых трениках и растянутой майке-алкоголичке — единственном, что уцелело, потому что было на нем. Весь его гардероб, всё, что составляло его образ успешного мужчины, валялось у его ног в виде мусора.
— Я на тебя в суд подам! — взвизгнул он. — За порчу имущества! Ты мне всё возместишь, до копейки!
— Подавай, — усмехнулась Марина. — Имущество у нас совместное, нажитое в браке. По закону — половина моя. Вот я свою половину и забрала. Методом исключения. А вторую половину можешь забрать себе. Вон, сколько добра лежит.
Она подошла к куче тряпья и носком ноги поддела ворох изрезанных футболок.
— Смотри, какой хлопок качественный. Отлично впитывает. У нас же всё общее, помнишь? Я решила сделать из твоих вещей тряпки для пыли. В хозяйстве пригодится.
Витя смотрел на неё, открывая и закрывая рот, как рыба, выброшенная на берег. Он не мог поверить, что эта спокойная, циничная женщина — его Марина, которая всегда старалась сглаживать углы и пекла пироги по выходным.
— Ты ненормальная… — прошептал он, оседая на край разобранной постели. — Из-за какого-то платья… Из-за тряпки… Уничтожить всё…
— Это не из-за платья, Витя, — жестко оборвала его Марина. — Это из-за того, что ты решил, будто имеешь право вытирать об меня ноги. Будто я — пустое место, а мои желания — блажь. Ты хотел показать, кто в доме хозяин? Поздравляю, ты показал. А я показала, что бывает, когда хозяин зарывается.
Она взяла с комода ножницы и сунула их в карман своего домашнего халата.
— Ленке тоже предложи, — бросила она напоследок, направляясь к выходу из спальни. — Ей же, бедняжке, наверняка пыль нечем вытирать, раз у неё денег на платье нет. Собери всё в пакет и отвези сестре. Скажи — подарок от любящей невестки. Пусть пользуется.
— Куда ты пошла?! — заорал Витя ей в спину, вскакивая с кровати. — А ну стой! Кто это убирать будет?!
Марина остановилась в дверях. Она даже не обернулась.
— Ты и будешь, — спокойно сказала она. — Это твои вещи. И твоя проблема. А я иду спать в гостиную. И если ты подойдешь ко мне ближе чем на метр, я вызову полицию. И поверь, мне будет что им рассказать про твои методы воспитания.
Она вышла и плотно закрыла за собой дверь. В спальне воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием мужчины, стоящего по колено в руинах своей одежды. Витя посмотрел на гору разноцветных лоскутов, потом на свое отражение в зеркале шкафа — помятый, красный, в старой майке.
Он схватил с пола обрывок джинсов и со всей силы швырнул его в стену. Тряпка беззвучно шлепнулась и упала. Скандал закончился. Семья закончилась. Осталась только пыль, которую теперь действительно было чем вытирать. Много, очень много пыли…
