– Ольга, ты что, с ума сошла? Какие твои деньги? Это семья! – мать стояла у плиты, держа в руках половник, будто это был не кухонный инструмент, а меч правосудия.
– Мама, это мои накопления. Я копила десять лет.
– И что? Катя замуж выходит! Свадьба нужна приличная, чтобы люди не осудили. Ты что, сестру не любишь?
Ольга молчала. За окном моросил октябрьский дождь, серый и унылый, как её жизнь. Тридцать семь лет. Бухгалтер в фирме «Статус и Партнеры». Съемная однушка на окраине. Телефон «Вектор» трехлетней давности. И триста тысяч на счете, которые она собирала по копейке, отказывая себе во всем.
– Людочка, ну хватит, – отец вышел из комнаты, почесывая затылок. – Может, и правда не стоит…
– Виктор! Замолчи! – мать развернулась к нему. – Это твоя дочь замуж выходит! Или тебе все равно?
Катя сидела в углу на табуретке, бледная, как полотно. Двадцать шесть лет, художница. То есть, по профессии художница, а по факту – продавщица в магазине «У Красных ворот», торгующем сувенирами для туристов. Руки тонкие, всегда в краске когда-то, а теперь просто сухие от постоянного мытья полов в родительской квартире.
– Катенька, милая, – мать села рядом, обняла за плечи. – Не переживай. Оля поможет, правда ведь, Оль?
Ольга смотрела на них. На мать, которая всю жизнь делила дочерей на две части: младшая – талантливая, хрупкая, нуждающаяся в защите, а старшая – надежная, крепкая, обязанная. На отца, который привык кивать и молчать. На Катю, которая не поднимала глаз.
– Нет, – сказала Ольга тихо.
– Что – нет?
– Не дам денег на свадьбу.
Тишина упала на кухню, как чугунная сковорода. Мать открыла рот, закрыла, снова открыла.
– Ты… ты серьезно?
– Да.
– Ольга Викторовна! – мать встала, и половник со стуком упал на пол. – Ты понимаешь, что говоришь? Это твоя сестра! Она всю жизнь жертвовала!
Ольга усмехнулась. Горько так, что даже сама себе противно стало.
– Жертвовала? Катя?
– Да! Она могла в Москву уехать, в художественный институт поступить, а осталась здесь, с нами!
– Мама, – Ольга встала, взяла сумку. – Я устала. Пойду домой.
– Ты не смеешь уходить! Мы не закончили разговор!
– Я закончила.
Дверь хлопнула. Ольга стояла на лестничной площадке, дышала, как после бега. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали. В кармане завибрировал телефон. Мама. Сбросила вызов.
Она шла по улице, и дождь мочил лицо, стекал за воротник куртки. Октябрь в этом году выдался мерзкий – не холодно и не тепло, а так, сыро и противно. Люди спешили по своим делам, прячась под зонтами. Ольга шла без зонта. Зачем? Все равно промокла уже.
Квартира встретила её тишиной. Съемная. Хозяйка, тетя Валя, приличная женщина, не повышала плату уже пять лет, но все равно – чужая. Мебель не своя, обои бежевые, безликие, диван продавленный. Ольга скинула мокрую куртку, включила чайник.
Телефон снова ожил. Теперь отец.
«Олечка, ну пожалуйста, не серди маму. У неё давление поднялось.»
Ольга положила телефон экраном вниз. Села на диван. Посмотрела в окно. Напротив такой же панельный дом, такие же квадраты окон, такие же жизни. И вдруг накрыло. Воспоминания.
Ей восемнадцать. Первый курс педагогического, мечтала стать учителем истории. Стипендия небольшая, но хватало на проезд и обеды. Домой приходила, а мама встречала:
– Оль, ты стипендию получила?
– Да.
– Отдай мне. Кате на краски надо, она же занимается, у неё талант.
И она отдавала. Потом устроилась подрабатывать в библиотеке, вечерами, после пар. Уставала так, что засыпала в автобусе, проезжала свою остановку. Но деньги приносила домой. Потому что Катя – младшая, хрупкая, одаренная.
Двадцать лет. Выпускной в школе у Кати. Ольга тогда только перешла на третий курс, весна, сессия впереди.
– Оль, посидишь с бабушкой? – мама собиралась на выпускной. – Нам всем не пойти, а Катя нервничает, ей поддержка нужна.
– Мама, а я… я тоже хотела пойти, Катю поздравить.
– Олечка, ну будь умницей. Бабушка одна не может, вдруг что случится. Ты же старшая, ты понимаешь.
Она понимала. Сидела с бабушкой, которая дремала в кресле, а в окно доносилась музыка с школьного двора. Катя пришла поздно, счастливая, в красивом платье, которое мама шила три недели. Ольге никто никогда не шил платья на выпускной. Она пошла в купленном на рынке сарафане, простом, синем.
Двадцать три. Диплом. Ольга защитила на отлично, предложили остаться в аспирантуре. Она обрадовалась, прибежала домой:
– Мама, я остаюсь в университете! Может, кандидатскую напишу!
Мама нахмурилась:
– Оля, ты подумала о семье? Аспирантура – это копейки. А нам нужна помощь. Катя в художественное училище поступила, надо платить за общежитие. Иди лучше работать, нормально. В бухгалтерию, например. Там зарплата стабильная.
– Но мама…
– Не «но», Оля. Ты старшая, на тебя вся надежда.
Она пошла работать бухгалтером. Сначала в школу, потом в фирму «Статус и Партнеры». Цифры, отчеты, налоги. Аспирантуру забыла, как страшный сон.
Чайник закипел. Ольга встала, заварила чай. Дешевый, пакетированный. Экономила на всем. Копила. На что? Сама не знала. Просто хотелось, чтобы было. Чтобы была подушка, на которую можно упасть, если жизнь совсем в тупик заведет.
Телефон опять. Мама.
«Ты эгоистка, Ольга. Всю жизнь мы тебя растили, а ты даже сестре на свадьбу не можешь помочь. Стыдно.»
Ольга выключила звук. Пила чай, горячий, обжигающий. За окном стемнело. Фонари зажглись, тусклые, желтоватые. Где-то внизу лаяла собака.
Она думала о Кате. О младшей сестре, которую всю жизнь оберегали, лелеяли. А что в итоге? Продавщица в сувенирном магазине. Художница без картин. Невеста без любви.
Потому что жених, этот Максим, Ольга его видела один раз. Обычный парень. Работает в автосервисе, машины чинит. Нормальный, наверное. Но когда он смотрел на Катю, в глазах было что-то… не то. Не любовь. Скорее, удовлетворение. Как будто он получил то, что хотел: тихую, покорную жену, которая не будет возражать, спорить, требовать.
А Катя? Катя смотрела в пол. Улыбалась, когда нужно. Молчала.
«Может, она его любит?» – подумала Ольга. И сразу: «Нет. Она просто устала.»
Устала от чего? От родителей, которые всю жизнь внушали ей, что она особенная, талантливая, но при этом не давали ни свободы, ни денег на настоящее образование? От того, что все её картины пылятся в кладовке, потому что мама считает, что «искусство не кормит, надо работать»? От жизни, которая прошла мимо, пока она ждала, что кто-то разрешит ей жить?
Ольга легла спать, но не спалось. Ворочалась, смотрела в потолок. Думала.
Утро наступило серое, как и вчера. Будильник прозвенел в семь. Ольга встала, умылась холодной водой, оделась. Серый костюм, белая блузка. Бухгалтер. Едет на работу.
На работе все шло как обычно. Документы, отчеты, звонки. Коллега Марина принесла печенье, угостила.
– Ты бледная какая-то, Оль. Все в порядке?
– Да, нормально.
– Семья опять достает?
Марина была единственной, кому Ольга иногда рассказывала о своих делах. Не подругой, но близкой знакомой.
– Достает.
– Деньги просят?
– Угадала.
Марина вздохнула.
– Слушай, а может, плюнуть и съехать куда-нибудь подальше? Я вот слышала, в соседнем районе квартиры сдают недорого.
– Я и так снимаю.
– Ну так купи свою. У тебя же накоплений достаточно, нет?
Ольга задумалась. Купить. Свою. Где будет её мебель, её обои, её тишина. Где не будет звонков от мамы, требований, упреков.
– Может быть, – сказала она.
Вечером Ольга зашла на сайт объявлений. Смотрела квартиры. Однушки, двушки. Цены кусались, но триста тысяч могли бы стать первым взносом по ипотеке. Или найти что-то совсем маленькое, без ипотеки.
Телефон ожил. Катя.
«Оля, можно к тебе приехать?»
Странно. Катя никогда не писала первой.
«Приезжай.»
Через час сестра сидела на продавленном диване, сжимая в руках чашку чая. Бледная, худая. Глаза красные.
– Оль, я… я хотела поговорить.
– Слушаю.
– Про свадьбу.
Ольга напряглась.
– Катя, я не дам денег. Прости, но я не могу.
– Я знаю. Я не за этим.
Катя подняла глаза. И Ольга вдруг увидела в них то, чего не видела раньше. Усталость. Отчаяние. Страх.
– Оль, я не хочу замуж.
Тишина. За окном опять дождь.
– Что?
– Я не хочу за Максима. Не люблю я его. Он… он хороший, наверное. Но я не хочу. Я вообще ничего не хочу. Я просто устала.
Ольга поставила чашку на стол. Села рядом.
– Тогда зачем?
– Мама сказала. Сказала, что мне уже двадцать шесть, что все подруги замужем, что я позор семьи. Что Максим – хороший парень, работящий, не пьет. Что надо соглашаться, а то потом поздно будет.
– И ты согласилась.
– Я всегда соглашалась, – Катя всхлипнула. – Всю жизнь. Мама говорила: «Катя, ты талантливая, но капризная. Надо слушаться.» И я слушалась. Не пошла в Москву, хотя меня взяли. Не стала художником, пошла в сувенирный магазин, потому что «надо деньги зарабатывать, а не ерундой заниматься». Я даже рисовать перестала, Оль. У меня руки не поднимаются.
Ольга обняла сестру. Впервые за много лет обняла по-настоящему, не формально.
– Катя, а ты… ты хочешь уйти?
– Куда?
– От них. От родителей.
Катя замерла.
– Я… я не могу. Мама же…
– Плевать на маму. Ты хочешь?
Долгая пауза. Потом, тихо:
– Да.
– Тогда уйдем вместе.
Катя подняла голову, посмотрела на Ольгу.
– Как?
– Снимем квартиру. Или купим, я не знаю. Главное – отдельно. Вдвоем. Без них.
– Но денег нет…
– У меня есть. Триста тысяч. Хватит на первое время. Потом разберемся.
– Оль, это же твои накопления…
– И что? Я копила для себя. А ты теперь – это тоже я. Мы сестры. Настоящие. Не те, что мама из нас сделала, а настоящие.
Катя заплакала. Долго, тихо. Ольга гладила её по волосам, и сама чувствовала, как внутри что-то ломается, рассыпается. Страх. Чувство долга. Вина. Все это падало, как старые обои со стен.
Они сидели до поздней ночи. Говорили. О жизни, которая прошла. О родителях, которые любили, наверное, но так, как умели – через контроль, манипуляции, через разделение на «талантливую младшую» и «надежную старшую». О том, как страшно уходить, но еще страшнее остаться.
– А что мы скажем маме? – спросила Катя.
– Правду. Что мы уходим.
– Она не поймет.
– Пусть. Мы не обязаны объяснять.
Катя кивнула. Слабо, но кивнула.
Они начали искать квартиру на следующий день. Ольга взяла отгул на работе, Катя отпросилась в магазине. Ездили по районам, смотрели варианты. Большинство было либо дорого, либо ужасно. Обшарпанные стены, плесень, соседи-алкоголики.
Но потом нашли. Маленькая двушка на третьем этаже старого кирпичного дома. Не центр, но и не окраина. Рядом парк, магазин, остановка. Окна выходили во двор, тихий, с детской площадкой. Хозяин, мужчина лет пятидесяти, продавал, потому что переезжал в другой город.
– Цена – четыреста тысяч, – сказал он. – Торг возможен.
Ольга посчитала. Триста у неё, Катя могла добавить пятьдесят – все, что накопила за годы работы. Не хватало.
– Триста пятьдесят, – сказала Ольга. – Больше не можем.
Хозяин подумал.
– Ладно. Берите. Вижу, что вам правда нужно.
Сделку оформили быстро. Через неделю ключи были у них.
Говорить родителям было страшно. Ольга приехала вечером, Катя с ней. Мама открыла дверь, лицо сразу стало строгим.
– Ольга, ты наконец-то пришла. Мы тут с Катей свадьбу планируем, а ты пропала.
– Мам, не будет свадьбы, – сказала Катя тихо.
– Что?
– Я не выхожу замуж.
Мама побледнела.
– Катя, ты что несешь? Максим ждет! Мы уже ресторан забронировали!
– Отмените.
– Катенька, милая, – мама шагнула вперед, хотела обнять, но Катя отступила. – Что с тобой? Это Ольга тебя настроила, да? Ольга, завистливая, она всегда…
– Мама, хватит, – сказала Ольга устало. – Мы уходим. Обе.
– Куда?!
– Снимем квартиру. Отдельно.
Мама стояла, открыв рот. Потом лицо её исказилось.
– Вы… вы предатели! Я всю жизнь вам отдала, а вы! Неблагодарные!
– Мам, ты отдала нам то, что сама хотела отдать, – сказала Ольга спокойно. – Мы не просили. Мы просто жили, как ты велела. А теперь будем жить, как хотим.
– Виктор! Виктор, ты слышишь, что они говорят?!
Отец вышел из комнаты. Посмотрел на дочерей. Вздохнул.
– Людочка, может, и правда пусть живут, как хотят.
– Что?! Ты с ними?!
– Я ни с кем. Я просто… устал.
Мама заплакала. Громко, навзрыд. Ольга чувствовала, как внутри что-то сжимается, хочется подойти, обнять, пожалеть. Но она стояла на месте. Держала Катю за руку.
– Идем, – сказала она.
Они ушли. Дверь за ними закрылась, и больше они её не открывали.
Переезд был странным. Они везли вещи на такси – немного у обеих было вещей. Одежда, книги, посуда. Катя взяла свои старые холсты и краски, которые мама не давала ей трогать. Ольга – документы, фотографии.
Новая квартира встретила их пустотой. Голые стены, скрипучий паркет, старая мебель от прошлых хозяев. Но это была их пустота. Их стены.
– Страшно, – сказала Катя.
– Мне тоже.
Они сидели на полу, пили чай из пластиковых стаканчиков. За окном опять дождь. Но теперь он казался не таким мерзким.
– Знаешь, – сказала Ольга, – я всю жизнь думала, что семья – это долг. Что надо терпеть, помогать, жертвовать. Потому что кровь, потому что родные. А теперь понимаю: семья – это выбор. Я выбираю тебя. Не потому что должна, а потому что хочу.
Катя улыбнулась. Слабо, но искренне.
– Я тоже тебя выбираю.
Первые недели были трудными. Денег почти не оставалось после покупки квартиры. Ольга работала, Катя тоже. Вечерами убирались, клеили обои, которые купили на распродаже. Дешевые, бумажные, но светлые, приятные. Мебель покупали по объявлениям – стол, стулья, кровати.
Родители звонили. Сначала мама – плакала, обвиняла. Потом отец – просил вернуться, говорил, что мама болеет, что давление. Ольга слушала, но не возвращалась. Катя вообще не брала трубку.
Максим приходил один раз. Стоял под окнами, кричал. Катя выглянула, побледнела.
– Не бойся, – сказала Ольга. – Он уйдет.
И он ушел. Больше не приходил.
Жизнь постепенно налаживалась. Ольга устроилась на новую работу, поближе к дому, в небольшую фирму «Бухгалтерский дом «Статус»». Зарплата чуть меньше, но и нервов меньше. Катя уволилась из сувенирного магазина, нашла подработку в художественной школе – помогала детям рисовать. Платили немного, но она сияла после каждого занятия.
– Знаешь, Оль, – сказала она однажды, – я сегодня нарисовала первую картину за три года.
– Правда? Покажешь?
Катя принесла холст. Небольшой, акварель. Осенний парк, дождь, одинокая скамейка. Просто, но красиво.
– Красиво, – сказала Ольга. – Повесим в гостиной.
– Серьезно?
– Конечно. Это же наш дом.
Прошло полгода. Зима сменилась весной. Ольга стояла у окна, смотрела на двор. Дети играли на площадке, женщины сидели на скамейках, болтали. Обычная жизнь.
– Оль, я чай заварила, – Катя вошла в комнату. – Будешь?
– Буду.
Они сели на диван. Новый, купленный в складчину. Недорогой, но удобный.
– Слушай, – сказала Катя, – а может, летом на море поедем?
– На море?
– Ну да. Я никогда не была.
– Я тоже. Мама всегда говорила, что денег нет.
– Ну так теперь есть. Немного, но есть.
Ольга подумала.
– Давай. Поедем.
Они сидели, пили чай. За окном весна, новая, свежая. Жизнь продолжалась. Не идеальная, не без проблем. Денег все равно не хватало, работа уставала, родители иногда звонили, и каждый звонок был как укол. Ольга иногда просыпалась ночью в холодном поту, думала: «А вдруг ошиблись? Вдруг надо было остаться?»
Но потом смотрела на Катю, которая спала в соседней комнате, и понимала: нет. Не ошиблись.
– Знаешь, – сказала Катя, – я тут подумала. Может, курсы какие-то пройти? Художественные, настоящие.
– Дорого, наверное.
– Ну да. Но я могу откладывать.
– Тогда давай вместе. Ты на курсы, а я… не знаю, на что-нибудь тоже.
– На что?
– Подумаю.
Они помолчали. Потом Катя рассмеялась.
– Представляешь, если бы мама нас сейчас увидела? Сидим, чай пьем, планы строим.
– Наорала бы, – усмехнулась Ольга.
– Точно. Сказала бы, что мы неблагодарные.
– Может, и правда неблагодарные. Но живые.
Катя кивнула.
– Живые.
За окном стемнело. Ольга встала, включила свет. Комната наполнилась теплым желтым светом. Не ярким, не холодным, а таким, домашним.
– Пойду ужин готовить, – сказала Катя. – Макароны с сыром сойдут?
– Сойдут.
Ольга осталась сидеть на диване. Смотрела на стены, на которых висели Катины картины. Три уже, не одна. На маленький телевизор, купленный на распродаже. На книжную полку, где стояли её любимые книги по истории, которые она наконец-то могла читать, не отвлекаясь на звонки и требования.
Телефон ожил. Мама.
Ольга посмотрела на экран. Подумала. Потом положила телефон обратно, не ответив.
Не сегодня. Может быть, когда-нибудь они поговорят. Может быть, даже помирятся. Но не сегодня. Сегодня она просто хотела быть здесь, в своем доме, со своей сестрой, пить чай и строить планы.
– Оль, макароны готовы! – крикнула Катя из кухни.
– Иду!
Ольга встала, пошла на кухню. Катя накрывала на стол, напевая что-то себе под нос. Лицо у неё было спокойным, почти счастливым.
– Слушай, – сказала Катя, раскладывая макароны по тарелкам, – а давай в субботу в парк сходим? Там говорят, выставка картин будет.
– Давай.
– И может, мороженое купим. Я так давно не ела мороженого.
– Купим.
Они сели за стол. Маленький, круглый, на двоих. Ели макароны, которые были слегка переваренными, но все равно вкусными. Говорили о всяком – о работе, о планах, о том, что надо бы шторы в гостиную новые купить.
– Знаешь, Оль, – сказала Катя, – я иногда думаю о маме. О том, что она сейчас делает.
– Я тоже.
– Думаешь, она злится?
– Наверное.
– А жалеет?
Ольга задумалась.
– Не знаю. Может быть. Но это уже не наша проблема.
Катя кивнула.
– Да. Не наша.
Они доели ужин. Помыли посуду. Катя ушла рисовать в свою комнату, а Ольга села на диван с книгой. Читала про Древний Рим, про императоров и легионы. Когда-то мечтала преподавать историю, рассказывать студентам про битвы и договоры, про то, как менялся мир. Не случилось. Но теперь хотя бы могла читать спокойно, без чувства вины, что тратит время на ерунду вместо того, чтобы помогать семье.
Часы показывали десять вечера. За стеной играла тихая музыка – соседи, молодая пара с ребенком. Нормальные люди, здоровались в подъезде, иногда просили соль одолжить. Ольга одалживала.
Телефон снова ожил. На этот раз незнакомый номер. Ольга нахмурилась, ответила.
– Алло?
– Оля, это тетя Зина.
Тетя Зина, мамина сестра. Ольга её почти не знала, виделись раз в году, на Новый год.
– Здравствуйте.
– Оля, милая, я звоню, потому что… ну, в общем, мама мне все рассказала. Про вас с Катей.
– И?
– И я хотела сказать – вы молодцы.
Ольга замерла.
– Что?
– Молодцы, что ушли. Людка всю жизнь такая была – все контролировала, всех под себя подминала. Я сама с ней еле общаюсь, только по праздникам. Так что не переживай, если она там злится. Пройдет.
– Тетя Зина, я… спасибо.
– Не за что, родная. Живите. И если что – звоните, помогу, чем смогу.
Тетя Зина повесила трубку. Ольга сидела, глядя на телефон. Странное чувство – облегчение, что кто-то понимает. Не осуждает, не пытается вернуть, просто понимает.
Дверь в Катину комнату приоткрылась, сестра высунула голову.
– С кем говорила?
– С тетей Зиной.
– Мамина сестра?
– Угу. Сказала, что мы молодцы.
Катя улыбнулась.
– Правда?
– Правда.
Они переглянулись. Потом рассмеялись. Тихо, но искренне.
Май принес тепло. Ольга ходила на работу пешком – сорок минут через парк, но приятно. Деревья зеленели, птицы пели, люди выгуливали собак. Она шла, слушала музыку в наушниках, думала о своем.
На работе все было стабильно. Начальник, Петр Иванович, мужчина предпенсионного возраста, спокойный и справедливый. Коллеги нормальные, без интриг и сплетен. Ольга делала свою работу, получала зарплату, уходила домой. Просто. Но ей нравилась эта простота.
Катя расцветала. Устроилась на постоянную работу в художественную школу, уже не подработка, а полноценная ставка. Детей любила, они её тоже. Приходила домой усталая, но счастливая.
– Оль, представляешь, сегодня один мальчик, Сережа, нарисовал дракона! Настоящего, с крыльями, с огнем! Ему семь лет всего!
– Талантливый.
– Очень! Я ему сказала, что он будет великим художником, если не бросит.
Ольга слушала, кивала. Иногда думала: вот так и должна была жить Катя всегда. Не в сувенирном магазине, не под гнетом маминых ожиданий, а в своей стихии, с красками и детьми.
Июнь. Они поехали на море. Сняли комнату в частном секторе, в маленьком городке на побережье. Неделя всего, но это была их неделя.
Море встретило их теплом и шумом волн. Ольга стояла на берегу, босиком, вода омывала ноги, и внутри что-то переворачивалось. Свобода. Вот оно что такое.
Катя бегала по пляжу, смеялась, собирала ракушки. Потом они сидели на песке, ели мороженое, смотрели на закат.
– Знаешь, – сказала Катя, – я тут подумала. Может, мне выставку устроить? Ну, совсем маленькую, в какой-нибудь кофейне. Просто повесить картины, посмотреть, что люди скажут.
– Отличная идея.
– Правда?
– Конечно. Ты же художник. Художники должны показывать свои работы.
Катя задумалась.
– А вдруг скажут, что плохо?
– А вдруг скажут, что хорошо?
Катя улыбнулась.
– Попробую.
Вернулись домой загорелые и счастливые. Квартира встретила их тишиной и знакомым запахом – что-то между старыми книгами и Катиными красками.
Катя действительно устроила выставку. В маленькой кофейне «У Красных ворот», той самой, где раньше работала в сувенирном магазине. Хозяйка кофейни, женщина по имени Алла, согласилась повесить десять Катиных картин на месяц.
– Если что-то купят, – сказала она, – тебе процент.
Первую неделю никто не покупал. Катя расстраивалась, но продолжала рисовать. Потом позвонила Алла:
– Катя, приезжай. Три картины купили.
Катя прибежала домой, сияющая.
– Оль! Купили! Три штуки!
– Серьезно?
– Да! Одну женщина взяла, сказала, что повесит в спальне. Вторую – мужчина, для офиса. Третью – девушка, в подарок маме.
Ольга обняла сестру.
– Я горжусь тобой.
– Правда?
– Правда.
Катя заплакала. Но не от горя, а от счастья. Ольга гладила её по спине, и сама чувствовала, как внутри разливается тепло. Гордость. За сестру, которая смогла. Которая вышла из тени маминых ожиданий и стала собой.
Август. Ольга сидела на балконе, пила кофе. Внизу двор, дети играли в мяч, кричали, смеялись. Жизнь кипела, простая, обыденная.
Телефон. Отец.
Ольга долго смотрела на экран. Потом ответила.
– Алло.
– Олечка, это папа.
– Здравствуй, пап.
– Как ты? Как Катя?
– Нормально. Живем.
Пауза.
– Оль, я… я хотел сказать. Мама успокоилась. Не злится уже. Просто грустит иногда.
– Понятно.
– Может, приедете? На чай. Просто поговорить.
Ольга задумалась. Приехать. Увидеть маму, которая будет сидеть на кухне, наверное, похудевшая, с грустными глазами. Которая скажет: «Ну вот, дочки, вернулись наконец». Или не скажет, но будет думать.
– Пап, не знаю. Нам тут хорошо. Мы не хотим возвращаться.
– Я не прошу вернуться. Просто… повидаться.
– Подумаю.
– Хорошо, дочка. Подумай.
Он повесил трубку. Ольга сидела, смотрела на телефон. Потом вошла Катя.
– Кто звонил?
– Папа. Зовет в гости.
– Поедем?
– Не знаю. Ты хочешь?
Катя села рядом.
– Не очень. Но может, стоит? Просто увидеться, не ночевать, не оставаться. Зайти, попить чаю, уйти.
Ольга подумала.
– Давай попробуем.
Они приехали в воскресенье, днем. Дом встретил их знакомым подъездом, знакомыми ступеньками. Ольга поднималась, и сердце билось где-то в горле.
Дверь открыла мама. Похудела действительно. Волосы седее, лицо усталое.
– Девочки, – сказала она тихо. – Проходите.
Они прошли. Квартира не изменилась. Те же ковры, та же мебель, тот же запах – борща и старости.
Сели на кухне. Мама поставила чайник, достала печенье.
– Как вы? – спросила она.
– Нормально, – ответила Ольга.
– Хорошо, – добавила Катя.
Мама кивнула. Разлила чай. Молчали.
Потом мама сказала:
– Я не понимаю, зачем вы ушли. Мы же семья.
Ольга посмотрела на нее.
– Мам, мы ушли, потому что задыхались. Ты всю жизнь решала за нас. Что мне делать, чем Кате заниматься, на ком жениться. Мы устали.
– Я хотела как лучше.
– Знаю. Но лучше для кого? Для нас или для тебя?
Мама замолчала. Отец сидел в углу, смотрел в окно.
Катя сказала:
– Мам, я не любила Максима. Совсем. Но ты сказала, что надо, и я согласилась. Потому что всегда соглашалась. А потом поняла – если я выйду за него, то это будет конец. Я умру внутри. И Оля помогла мне уйти.
Мама слушала. На глазах слезы.
– Значит, я плохая мать?
– Нет, – сказала Ольга. – Ты обычная. Просто ты любила нас так, как умела. А мы хотим жить по-своему.
Мама вытерла глаза.
– И что теперь? Вы совсем не будете приезжать?
– Будем. Иногда. Но жить будем отдельно.
Мама кивнула. Медленно, с трудом, но кивнула.
Они посидели еще немного. Попили чай, поели печенье. Говорили о погоде, о работе, о пустяках. Не о главном. Главное уже было сказано.
Уходя, Ольга обняла маму. Коротко, но искренне.
– Мам, мы не враги. Просто хотим жить сами.
– Я понимаю, – сказала мама. Не уверена была Ольга, что мама действительно понимает, но хотя бы сказала.
Они вышли на улицу. Катя вздохнула.
– Тяжело было.
– Да. Но нужно.
– Думаешь, она правда поняла?
– Не знаю. Может быть. Со временем.
Они шли к остановке, и город вокруг был большим, шумным, живым. Их город. Их жизнь.
Сентябрь принес прохладу. Ольга записалась на курсы английского языка. Всегда хотела выучить, но некогда было. Теперь нашлось время. Ходила два раза в неделю, учила слова, делала упражнения. Трудно давалось, но интересно.
Катя записалась на курсы акварели. Преподавала пожилая художница, Вера Петровна, строгая, но справедливая. Катя приходила с занятий воодушевленная, показывала новые техники.
Они жили. Не богато, не роскошно, но по-своему. Зарплаты хватало на еду, на коммунальные, на небольшие радости – кино раз в месяц, кофе в кафе, книги.
Иногда Ольга думала: а что, если бы они не ушли? Катя вышла бы замуж за Максима, родила бы детей, жила бы в той же квартире с родителями, несчастная, задавленная. А Ольга продолжала бы отдавать деньги, время, жизнь, пока не осталось бы ничего.
Но они ушли. И это было правильно.
Октябрь. Год прошел с той ссоры на кухне. Ольга стояла у окна, смотрела на дождь. Опять октябрь, опять мокро и серо. Но теперь это не давило.
– Оль, ужин готов! – крикнула Катя.
– Иду!
Они сели за стол. Катя приготовила курицу с овощами, Ольга принесла хлеб из булочной внизу.
– Слушай, – сказала Катя, жуя, – а давай на Новый год куда-нибудь поедем?
– Куда?
– Не знаю. В горы, например. Или в деревню какую-нибудь, где тихо.
– А родители?
Катя задумалась.
– Ну… можем зайти, поздравить. Но не оставаться.
– Договорились.
Они доели ужин. Помыли посуду. Сели на диван, включили фильм. Какую-то комедию, легкую, забавную. Смеялись, ели попкорн.
– Знаешь, Оль, – сказала Катя во время рекламы, – я иногда думаю, что было бы, если бы ты тогда дала деньги на свадьбу.
– И что было бы?
– Я бы вышла замуж. Родила бы, наверное. Жила бы с мамой, с Максимом. Была бы несчастна.
– А я продолжала бы работать, копить, отдавать.
– И мы обе были бы несчастны.
Ольга кивнула.
– Хорошо, что все так получилось.
– Да. Хорошо.
Фильм закончился. Они разошлись по комнатам. Ольга лежала в кровати, смотрела в потолок. Думала о жизни, которая была, и о жизни, которая есть.
Не идеальная жизнь. Денег мало, перспектив туманно, родители обижены, родственники шепчутся. Но это её жизнь. Её выбор.
И Катина тоже.
Телефон завибрировал. Сообщение от Марины, коллеги:
«Оль, в пятницу иду на концерт. Составишь компанию? Билет не дорогой.»
Ольга подумала. Раньше бы отказалась – денег жалко, времени нет, вдруг родители позвонят, что-то попросят. А теперь?
«Составлю. Во сколько?»
Она положила телефон, улыбнулась. Маленькая улыбка, для себя.
За стеной Катя что-то напевала. Тихо, фальшиво, но радостно.
Жизнь продолжалась. Обычная, простая, их.
Ноябрь. Холодно стало. Ольга купила новую куртку – не дорогую, на распродаже, но теплую и красивую. Синюю. Она любила синий цвет, а мама всегда говорила, что он ей не идет. Оказалось, идет.
Катя продала еще пять картин. Копила на большой мольберт, настоящий, профессиональный. Говорила, что к весне купит, тогда сможет писать большие полотна.
Родители звонили раз в неделю. Обычно отец. Говорили о погоде, о здоровье. Не о главном. Но хотя бы говорили.
Декабрь. Новый год приближался. Ольга и Катя решили остаться дома, встретить вдвоем. Купили маленькую елку, украсили игрушками с рынка. Приготовили оливье и селедку под шубой – традиционно, по-домашнему.
Тридцать первого вечером они сидели за столом, смотрели в окно. За окном фейерверки, музыка, смех.
– С Новым годом, Оль, – сказала Катя, поднимая бокал с шампанским.
– С Новым годом, Кать.
Чокнулись. Выпили.
– Знаешь, чего я хочу в новом году? – спросила Катя.
– Чего?
– Чтобы все было так же. Или даже лучше. Чтобы мы жили вместе, чтобы у нас был этот дом, эта свобода.
– У меня такое же желание.
Они улыбнулись друг другу.
За окном грохнул салют. Яркие огни разлетелись по небу, осветили комнату на мгновение. Потом снова темнота.
Но в комнате было светло. От елки, от свечей, от их улыбок.
Ольга смотрела на сестру и думала: вот оно, счастье. Не в деньгах, не в карьере, не в одобрении родителей. А в том, чтобы быть собой. Чтобы дышать свободно. Чтобы рядом был тот, кто понимает.
– Оль, а давай загадаем желание? – сказала Катя.
– Давай.
Они закрыли глаза. Ольга загадала, чтобы так и продолжалось. Чтобы у них хватило сил жить своей жизнью, не оглядываясь назад, не утопая в вине и сожалениях. Чтобы Катя рисовала, продавала картины, становилась известной – или не становилась, но была счастлива. Чтобы у неё самой хватило смелости не возвращаться в ту жизнь, где она была только средством, только ресурсом.
Открыла глаза. Катя смотрела на нее.
– Загадала?
– Загадала.
– Я тоже.
Они сидели, пили шампанское, ели оливье. Говорили о планах. Катя хотела летом снова на море поехать, может быть, в другой город. Ольга думала насчет курсов – английский почти выучила, может, на какие-то другие пойти, бухгалтерские, повысить квалификацию.
Время шло. Часы пробили три ночи. Катя зевнула.
– Пойду спать, Оль. Устала.
– Иди. Спокойной ночи.
– Спокойной.
Катя ушла в свою комнату. Ольга осталась сидеть на диване. Смотрела на елку, на огоньки, которые мигали тихо, размеренно.
Телефон завибрировал. Мама.
«С Новым годом, девочки. Папа тоже поздравляет.»
Ольга посмотрела на сообщение. Подумала. Потом написала:
«И вас с Новым годом, мама. Здоровья вам.»
Короткое сообщение. Без излишних эмоций, без фальши. Просто констатация факта – мы тут, вы там, мы не враги, но и не вместе.
Ольга выключила свет, легла спать. В темноте думала о годе, который прошел. О решении, которое приняла. О страхе, который преодолела.
Не знала, что будет дальше. Может, они с Катей будут жить вместе всю жизнь. Может, Катя встретит кого-то, выйдет замуж – по любви, не по указке. Может, Ольга сама кого-то встретит, хотя в тридцать семь уже не особо верилось.
Но это было не главное. Главное – они были свободны. Наконец-то.
И это было дороже любых денег, любого одобрения, любой иллюзорной семейной гармонии.
Ольга закрыла глаза. Уснула спокойно, без кошмаров, без тревоги.
А утром проснулась от запаха кофе. Катя уже встала, варила завтрак.
– Доброе утро! – крикнула она из кухни. – Блины будешь?
– Буду! – крикнула в ответ Ольга.
Она встала, подошла к окну. На улице январь, снег наконец-то выпал за ночь, белый, чистый. Дети уже бегали во дворе, лепили снеговика.
Ольга улыбнулась. Потом пошла на кухню, где Катя жарила блины и напевала песню по радио.
– Садись, – сказала Катя. – Сейчас будет готово.
Ольга села. Смотрела на сестру, которая колдовала у плиты, и думала: вот оно, то самое. Простое человеческое счастье. Блины утром, кофе, сестра рядом, окно с видом на снег.
Не сказка. Не идеал. Но их.
– Оль, а давай сегодня погуляем? – предложила Катя, накладывая блины на тарелки. – В парке красиво, наверное, весь в снегу.
– Давай.
Они позавтракали. Оделись тепло, вышли на улицу. Мороз был крепкий, но приятный. Шли по парку, снег скрипел под ногами. Катя фотографировала деревья на телефон – говорила, потом нарисует.
– Знаешь, Оль, – сказала она, остановившись у замерзшего пруда, – я больше не боюсь.
– Чего?
– Жизни. Раньше боялась всего – что не получится, что осудят, что мама расстроится. А теперь думаю: ну и что? Не получится – попробую еще раз. Осудят – их проблемы. Мама расстроится – переживет.
Ольга кивнула.
– Я тоже больше не боюсь.
Они стояли, смотрели на лед, на детей, катающихся на санках неподалеку, на небо, серое, но не тяжелое.
– Пойдем дальше, – сказала Катя. – Замерзла немного.
– Пойдем.
