— Андрей, пообещай мне, что не оставишь Ларису. Ты же знаешь, какое у неё здоровье. Ей нужен постоянный уход. Я понимаю, это тяжело, но я правда боюсь, что одна она не справится. Ты ещё два года будешь её опекуном. Пожалуйста, сделай всё правильно… красиво…
Андрей кивал, соглашался, подбирал нужные слова, а внутри думал совсем другое: наконец-то всё это близится к концу.
Сначала, когда Нина заболела и услышала тот самый страшный диагноз, он растерялся. Потом убеждал себя, что врачи справятся, что лечение обязательно поможет. А затем пришла усталость, глухая и безжалостная. Он выгорел до пустоты.
Когда в доме постоянно находится больной человек, это тяжело вдвойне. Но Нина была его женой. А Лариса… Лариса, по сути, всегда существовала рядом, как тихая тень: жила в своей комнате, почти не вмешивалась, и казалось, будто к его жизни отношения не имеет. Он был рядом с Ниной, только с Ниной.
Любил ли он её? Наверное, да. По крайней мере в начале — точно. Но потом в нём будто что-то перегорело. Ему хотелось видеть рядом женщину живую, тёплую, настоящую, а не измождённого, вечного страдальца, у которого вместо сил — одна боль. Иногда его посещала страшная мысль: уйти. Да, общество заклюёт, осудит, выставит последним мерзавцем. Но разве он обязан приносить собственную жизнь в жертву чужой? У него она одна. И другой не будет.
Однако всё изменилось, когда врач сказал, что Нине осталось, в лучшем случае, около года. Тогда Андрей решил дотянуть. На кону была огромная четырёхкомнатная квартира, доставшаяся Нине не от него. Конечно, оставалась ещё Лариса, но она всегда казалась слабой, беспомощной, незаметной — такой, с которой, как он думал, можно будет разобраться без шума и без преступлений.
Похороны прошли быстро. За время болезни Нины как-то сами собой исчезли и подруги, и друзья. Никого не осталось. И это было даже удобно: Андрей не хотел лишних глаз.
К тому моменту он был уже не один.
С Лизой он столкнулся случайно: подвёз женщину, одиноко стоявшую на обочине, до дома. Выяснилось, что она поссорилась со своим мужчиной, а тот даже на такси денег не дал. Вот она и ловила попутку. Лиза смотрела на жизнь легко, будто всё происходящее — всего лишь эпизоды, которые можно прожить, улыбаясь. Ей было тридцать, а Андрей вдруг понял, как истосковался по этой лёгкости, по свободе, по ощущению, что мир не состоит из больниц и таблеток.
Он не заметил, как Лиза заняла в его голове всё пространство.
Через месяц — а может, и раньше — Андрей привёл Лизу в квартиру. И тут началось то, чего он не ожидал.
Лариса повела себя вызывающе. Она подолгу сидела рядом, не уходила, вставляла резкие замечания, отвечала Лизе грубо, словно нарочно. При этом сама уже едва могла самостоятельно подняться с дивана, но гордости и колкости в ней хватало на троих.
Однажды Лиза сказала прямо, без обиняков:
— Либо ты решаешь вопрос с этой… с Ларисой, либо я ухожу. Я не собираюсь жить в доме, где мне хамит человек, который тебя же и ненавидит. Найду нормального мужчину.
Андрей вспыхнул.
— И что, по-твоему, я должен сделать? Ты на что намекаешь? На убийство?
Лиза посмотрела на него внимательно, чуть задумчиво.
— А ты бы не смог… ради меня?
От этого взгляда у него по коже прошёл холод. Лиза усмехнулась мягко, словно успокаивая.
— Расслабься. Таких жертв от тебя не требуется. Я помню, ты говорил: у Нины где-то был дом. Вы туда ездили.
— Ездили. Пару лет назад. У неё вдруг проснулась тоска по детству. Кажется, там жила её бабушка… или прабабушка.
— И что сейчас с этим домом?
— Понятия не имею.
— Дорогу найдёшь?
— Найду. Адрес записан. Мы сначала хотели продать, потом как-то всё затихло. Но я не понимаю, к чему ты ведёшь.
Лиза уселась на диван, закинула ногу на ногу, и в её голосе прозвучало снисхождение.
— Ты умнее, чем прикидываешься, но в такие моменты почему-то становишься наивным. Слушай внимательно. Можно всё устроить так, что никто и слова не скажет. Соседям, если нужно, сообщишь, что врачу понадобился деревенский воздух, солнце, тишина. Скажешь, что ты нанял сиделку и отвёз Ларису на несколько месяцев в деревню. А вот какая именно деревня и что она там почти одна — это лучше никому не знать.
Андрей напрягся.
— Ты хочешь, чтобы она там…
Лиза не дала ему договорить, улыбнулась едва заметно.
— Чего хочу я — это моё. А как сложится у неё — решат уже не люди. Может, ей там и правда станет легче. Может, там её мама ждёт. Может, она просто слишком задержалась здесь. Андрей, ты же сам понимаешь: прежней она не станет. Нормальной жизни не будет. Надо всего лишь чуть подтолкнуть обстоятельства. И она избавится от мучений… и нас избавит.
Он смотрел на Лизу и думал, что она рассуждает холодно, но логично. И самое страшное — в этом действительно не выглядело явного преступления. Для всех он станет заботливым опекуном.
Через три дня Андрей был готов.
— Лариса, собирайся. Мы едем в деревню.
Лариса лежала, потом осторожно приподнялась на постели.
— В деревню? Зачем?
— Врач сказал, что свежий воздух и солнце пойдут тебе на пользу. Сейчас это важнее лекарств.
Лариса усмехнулась.
— А врача, случайно, не Лиза зовут?
Андрей зло прищурился.
— Я не понимаю, почему ты так её невзлюбила. Она, между прочим, желает тебе добра.
— Конечно. Я сразу так и подумала. Ты быстро маму забыл.
Он сжал губы.
— Это не твоё дело. Если ты не забыла — молодец. А я мужчина, и я не старик. Твоя мать почти год болела.
Лариса поморщилась, будто от резкой боли, но промолчала.
Через три часа они выехали. Вернее, Андрей выехал, а до этого терпеливо ждал, пока Лариса соберёт вещи. Точнее, собирал он сам, а она только перечисляла, что положить. Даже старую куклу велела взять — будто детский якорь, за который цеплялись последние силы.
Дорога была длинная. Андрей не помнил, сколько они ехали тогда, в прошлый раз. Кажется, ночевали в гостинице. Сейчас к вечеру начался дождь, пришлось свернуть на стоянку. Они подремали в машине несколько часов и тронулись дальше уже при дневном свете.
Не доезжая километров пятидесяти до места, Андрей остановился у придорожного рынка: купил воды, размял ноги. Обернулся — и увидел у своей машины старуху. Она стояла рядом с Ларисой и что-то ей показывала: сухие пучки трав, перевязанные ниткой. Говорила уверенно, словно знахарка.
Андрей подошёл ближе и раздражённо бросил:
— Бабушка, перестаньте. Какими травами вы собрались болезни лечить? Это не то место, где ваши пучки кому-то нужны.
Старуха медленно перевела на него взгляд.
— Твою болезнь никакой травой не возьмёшь.
Андрей усмехнулся резко.
— Это ещё что за болезнь?
— Трусость и жадность. Вот это не лечится.
Он вспыхнул, хотел ответить грубо, но Лариса сказала тихо, почти без силы:
— Я понимаю, ты решил от меня избавиться. Только прояви хоть каплю милосердия. Мне даже воды самой не налить. Мне ни поесть, ни приготовить. Возьми мне сиделку. Хотя бы эту бабушку. У неё, кажется, дом сгорел, жить негде.
Андрей уже открыл рот, чтобы возразить, но вдруг подумал: зачем? Они ведь всё равно больше не увидятся.
Он повернулся к старухе.
— Эй, бабушка. Поедешь с нами? Поживёшь с Ларисой, поможешь ей. Я заплачу.
Старуха кивнула сразу, без колебаний.
— Поеду. Что мне одной делать? Никому я уже не нужна. Может, хоть девчонке пригожусь.
Андрей и глазом моргнуть не успел, как старуха с корзинкой, набитой травами, уже устроилась в машине. Травинки посыпались на сиденье, он скривился, но промолчал. Главное — довезти. Главное — оставить.
Дом оказался большим. И главное, чего Андрей раньше почему-то не заметил: с одной стороны — озеро, буквально в сотне метров, с другой — лес, а фасад смотрел на деревню. Ему пришла мысль, что за такой дом можно выручить хорошие деньги: сейчас все помешаны на природе и чистом воздухе.
Он помог выгрузить сумки, наблюдая, как Лариса, тяжело дыша, медленно добирается до крыльца. Старуха, наоборот, носилась от машины к дому почти бегом, словно в неё влили молодую силу.
Андрей дождался, пока в дом внесут последнюю сумку, и сразу развернулся. Ему не хотелось ни объяснений, ни прощаний.
Старуха приложила ладонь ко лбу, проводила машину взглядом.
— Быстро твой провожатый укатил. Даже слова доброго не оставил.
Лариса усмехнулась устало.
— А зачем сырость разводить? Он привёз меня сюда не поправляться. Он привёз меня сюда исчезнуть. Так, чтобы всем казалось — заботится.
Старуха посмотрела на неё пристально.
— Исчезнуть, говоришь? Поглядим. И не такие у меня потом на крыльцо выходили, да ещё и по двору носились.
Лариса устало прикрыла глаза.
— Мне бы лечь. Я очень устала.
— Пойдём, доведу. А сама пока еды приготовлю. Откармливать тебя будем. Я тут магазинчик видела. Продукты купим. Или твой… тоже денег не оставил?
Лариса качнула головой.
— Не оставил. Наверное, не забыл. Наверное, так и задумал.
Она помолчала и добавила:
— Принесите мне куклу. В сумке, наверху. Старая такая.
Старуха проворно сбегала, принесла игрушку. Лариса расстегнула на спине замочек и вынула плотную скрутку купюр. Протянула старухе.
— На это можно жить.
Старуха ахнула, но быстро взяла деньги уверенно, будто так и надо.
— Милочка, да нам тут на годы хватит. Погоди, мы ещё огород посадим. Много не вырастет, но своё дождёмся. Ты только слушай меня.
Лариса провалилась в сон, как только старуха постелила на пыльный диван покрывало. Она будто рухнула в тишину. Сквозь сон слышала, как звякают кастрюли, как баба напевает странные, незнакомые мотивы. И эти звуки не раздражали, не пугали. Наоборот, впервые за долгое время они приносили покой.
Очнулась она от тихого оклика.
— Лариса. Давай, к столу. Ты сутки ничего не ела.
Лариса хотела по привычке сказать, что не хочет. Но вдруг поняла: хочет. Очень хочет.
Пока старуха — оказалось, её звали баба Алёна — накрывала на стол, она не умолкала ни на минуту.
— Тут люди хорошие, Ларис. Соседка уже заходила: картошки принесла, сальца. Сказала, вечером корову подоят — молочка пришлют с сыном. И денег не взяла ни копейки…
Она не успела закончить, как в дверь постучали. На пороге стоял молодой парень, держал в руках банку молока и смотрел на Ларису с любопытством и осторожностью.
— Мамка прислала. И спросить велела: во сколько вы просыпаетесь? Тут косить надо, чтобы не шуметь под окнами. Я тебя, если что, будить не стану.
Баба Алёна разулыбалась.
— Как звать-то тебя?
— Димка.
— Проходи, Димка. Поужинай с нами. И всё обсудим.
Лариса заметила, как у неё внезапно загорелись щёки. И заметила другое: Димка не отводил от неё глаз, будто видел не больную, а живую девушку, которую можно беречь.
Прошёл месяц.
Лариса стояла у зеркала и негромко сказала, не веря себе:
— Бабушка Алёна… Я на себя смотрю и будто узнаю. Но будто это уже не совсем я.
Баба Алёна улыбнулась, не отрываясь от своего шитья.
— Только это заметила? А то, что аппетит у тебя появился? А то, что ты до озера и обратно доходишь? И не падаешь от усталости?
Лариса медленно опустила зеркало, посмотрела на неё так, будто боялась услышать правду.
— Вы же не думаете… что я могу поправиться?
Баба Алёна отложила иглу.
— Именно это я и думаю. Ты только делай, что говорю. Всё, что завариваю, выпивай. Всё, что ставлю на стол, ешь.
Лариса улыбнулась несмело, как ребёнок.
— Правда? Вы правда так думаете? Я сделаю всё. Я буду слушаться. Мне так не хочется умирать…
И она заплакала — впервые с того дня, как её сюда привезли.
Баба Алёна всплеснула руками, но в голосе у неё была не злость, а суровая забота.
— Вот ненормальная. Плакать надо было тогда, когда тебя сюда на смерть везли. А теперь-то чего реветь? Жить будем.
Дверь распахнулась, и на пороге возник Димка, запыхавшийся, счастливый.
— Лар! Отец лодку привёз! Такая здоровенная, красивая! Пошли, по озеру покатаю. А ты чего плачешь? Кто обидел? Скажи только!
Баба Алёна тихо усмехнулась себе под нос.
— Вот и защитник появился. Молодой ещё, девятнадцать всего, а уже характер — как у орла.
Лиза смотрела на Андрея зло, холодно.
— Господи, да ты без меня вообще ничего не можешь. Даже дом продать не в состоянии.
Андрей раздражённо отмахнулся.
— Откуда мне было знать, что документов нет? Я только потом вспомнил: Нина показывала их там, в этом доме.
Лиза резко прищурилась.
— А если твою Ларису там так и не похоронили? Если она там лежит?
— Не выдумывай. С ней была старуха, полоумная, но она бы что-нибудь сделала. Да и соседи в курсе. Вообще я уверен: без поддержки она бы и месяца не протянула. Странно только, что никто не сообщил.
— А кому сообщать? Ты же никому координат не оставил.
Они подъехали к дому. Лиза огляделась и протянула с подозрением:
— На заброшенное место это не похоже. Смотри, из трубы дым идёт. Неужели деревенские себе всё прибрали?
— Пойдём, — буркнул Андрей, и они вышли из машины.
В этот момент по снегу к ним стремительно приближались две фигуры. Андрей сперва не понял, что происходит, а потом увидел: они на лыжах.
Подъехали ближе, и девушка громко, уверенно сказала:
— О, смотрите-ка, кто явился. Папенька со своей молодухой. Чего приперлись?
Лиза распахнула глаза. Андрей будто прирос к месту. У него в ушах звенело.
Перед ним стояла Лариса. Живая. Румяная. Сильная. И рядом — парень, тот самый Димка, который смотрел на Лизу тяжёлым, неприязненным взглядом, будто заранее всё понял.
Андрей выдавил из себя, не веря:
— Лариса… Как… Ты же должна была… Ты…
Лариса усмехнулась, и в её улыбке не было ни слабости, ни прежней обречённости.
— Обойдёшься, папочка. Мне два месяца до восемнадцати. А потом ты вместе со своей Лизонькой вылетишь отсюда. Это наш дом.
Лиза перевела взгляд с Андрея на Ларису, потом на парня. Её лицо стало каменным.
— Ну ты и простак, Андрей.
Она развернулась и молча села в машину.
Андрей ещё несколько секунд топтался на месте, не зная, что сказать и что сделать. В голове рушились планы: он уже видел этот дом проданным, уже считал деньги, уже представлял, как Лиза тратит их так же быстро, как привыкла. Но слов не нашлось.
Он молча сорвался с места и побежал к машине.
Баба Алёна вышла на крыльцо, прищурилась, будто прислушиваясь к ветру, и громко сказала:
— Явились? А я уж блинов нажарила — целую гору. Жду, жду, а вас всё нет. Мне показалось, будто машина подъезжала. Или слышалось?
Лариса подошла к ней, обняла и поцеловала в щёку.
— Нет, бабушка Алёна. Тебе показалось. Наверное, ветер разгулялся.
Она улыбнулась тепло, по-настоящему.
— Пойдём скорее блины есть. Ты же знаешь, как сильно я их люблю.
