— Жень, а деньги где?
Евгений, который только что разулся в прихожей и поставил у стены спортивную сумку, на секунду замер. Вопрос был не новым. Новым было то, как Лариса его задала. Без обычной усталой надежды, без попытки заранее смягчить разговор, без той осторожности, с которой она последние годы подступалась ко всем денежным темам. Просто и прямо.
— В смысле где? — спросил он, проходя на кухню так, будто ничего особенного не происходит.
— В прямом. Сегодня зарплата пришла. Ты сам утром говорил.
— Пришла.
— И?
Он открыл холодильник, достал бутылку воды, сделал несколько глотков и только потом пожал плечами.
— Я маме перевёл.
Лариса несколько секунд молчала. Не потому, что не расслышала. Просто внутри как будто даже не удивление поднялось, а что-то похожее на пустоту. Слишком хорошо знакомую. Так бывало каждый раз, когда он спокойным голосом выдавал очередную вещь, от которой их семейная жизнь сдвигалась ещё на шаг в сторону.
— Всю?
— Ну почти.
— На что?
— Ей телевизор нужен.
Лариса медленно положила на стол список продуктов, который только что сверяла в телефоне. Молоко, крупа, бытовая химия, курица, чай. Самые обычные вещи. Она стояла на кухне в домашней кофте, ещё не сняв рабочие брюки, потому что пришла полчаса назад и только успела вскипятить чайник. А утром перед работой снова посмотрела на свои сапоги в прихожей и подумала, что в этих она до зимы уже не дотянет. Подошва почти лысая, замок расходится, носы давно потеряли вид. Неделю назад она прямо сказала мужу, что ей нужны новые, иначе в снег и слякоть она останется с мокрыми ногами. Он тогда ответил, что сейчас не время, надо потерпеть до следующего месяца.
— Телевизор, — повторила она.
— Да.
— Тот самый, старый, который у неё прекрасно работает?
— Лар, не начинай.
— Я не Лар, когда ты врёшь мне в глаза, Женя. Я твоя жена, которая хочет понять, почему у нас на обувь денег нет, а на новый телевизор твоей маме они внезапно нашлись.
Он поморщился. Ему не нравился этот её тон. Впрочем, в последнее время ему вообще всё в ней не нравилось чаще прежнего. Слишком резко отвечает. Слишком мало входит в положение. Слишком часто говорит про общие расходы, как будто специально хочет выставить его не мужчиной, а каким-то мальчиком на побегушках у собственной матери. Именно так он это видел. Лариса давно это поняла.
Когда они только поженились, всё выглядело иначе. Евгений всегда был привязан к Нине Алексеевне, но поначалу эта привязанность казалась Ларисе обычной сыновней заботой. Нина Алексеевна привыкла обращаться к сыну по любому поводу и умела представить почти каждую бытовую проблему как срочную. То сердце шалит. То давление. То на даче снова всё течёт. То холодильник шумит так, что невозможно уснуть. Лариса никогда не была против помощи. Наоборот. В первый год брака сама предлагала Жене заехать к матери, отвезти лекарства, помочь деньгами на коммуналку. Только очень быстро выяснилось, что «помочь» у них с Ниной Алексеевной и у Ларисы — совсем разные понятия.
Для Жени любая мамина просьба автоматически становилась делом срочным и бесспорным. Если Нине Алексеевне нужен был новый смеситель, они отменяли свои планы на выходные. Если на даче надо было менять крыльцо, туда уходили их деньги, которые Лариса откладывала на отпуск. Если у матери ломался холодильник, Женя, не моргнув, влезал в рассрочку. Сначала он хотя бы предупреждал. Потом всё чаще просто ставил жену перед фактом. Мол, ну а что такого, это же мама.
Сами они уже несколько лет снимали двухкомнатную квартиру. Не шикарную, но нормальную, чистую, недалеко от метро. За аренду платили много, как и все. И если бы оба действительно тянули семью вместе, жить можно было бы спокойно. Только семейный бюджет уже давно держался в основном на Ларисиной зарплате. Она работала менеджером по закупкам в оптовой компании, получала стабильно и неплохо. Евгений трудился в сервисном отделе торговой фирмы, зарплата у него тоже была не маленькой, но почему-то до дома она доходила всё реже в полном объёме. То мать попросила. То нужно было «занять до понедельника» какому-то приятелю. То они с коллегами скинулись на чью-то круглую дату. То Нине Алексеевне понадобился ремонт на даче, без которого «она там зимой вообще замёрзнет», хотя на даче никто зимой не жил.
Лариса много раз пыталась говорить спокойно.
— Женя, помощь — это одно. Но давай хотя бы обсуждать такие суммы заранее.
— Что обсуждать? — раздражался он. — У человека проблема.
— У нас тоже проблема. Аренду кто платить будет? Я?
— Ну почему сразу ты? Я потом отдам.
Только это «потом» превращалось в вечное «когда-нибудь». Он действительно считал, что ничего страшного не делает. Мама ведь не чужой человек. А то, что рядом с ним живёт жена, которая оплачивает квартиру, продукты, бытовую мелочь и постепенно ещё и его долю жизни, как-то незаметно стало чем-то само собой разумеющимся.
За последние полгода ситуация ухудшилась особенно заметно. Лариса это видела хотя бы по своей карточке. Если раньше после основных трат у неё ещё оставались хоть какие-то деньги на себя, то теперь каждый месяц она докладывала всё больше. То коммуналка по съёмной квартире, то лекарства, то покупка на дом, то срочная оплата доставки мебели Нине Алексеевне, которую Женя уже пообещал, не спросив. А потом он же ещё и обижался, если Лариса говорила, что устала тянуть всё одна.
— Не одна ты тянешь, между прочим, — говорил он. — Я тоже работаю.
— Работаешь. Только зарплата твоя почему-то всё время проходит мимо нашей семьи.
Обычно на этом месте начиналась старая песня о неблагодарности, о том, что Лариса не уважает его мать, не понимает, что старшим нужно помогать, и вообще слишком всё считает. Нина Алексеевна, конечно, масла в огонь подливала. Она никогда прямо не говорила Ларисе гадости. Наоборот, умела быть очень мягкой и даже жалобной. Но стоило Жене приехать к ней одному, как потом в доме начинались какие-то странные разговоры.
— Мама говорит, ты к ней холодно относишься.
— Я к ней нормально отношусь.
— Ну не знаю. Ей так не кажется.
— А что именно ей не кажется? Что я должна радоваться каждому переводу с нашей зарплаты?
— Опять ты за своё.
Иногда Ларисе казалось, что она спорит не с мужем, а с каким-то продолжением его матери. Он мог возмущаться её тратами на себя, зато покупку нового холодильника Нине Алексеевне обсуждать было нельзя. Он мог неделями обещать, что вот-вот начнёт больше участвовать в бытовых расходах, а потом вдруг выяснялось, что почти всю зарплату снова увезли в другую квартиру. И каждый раз всё сопровождалось одной и той же логикой: мама — это святое, а жена должна понять.
Лариса понимала многое. Только понимание почему-то всегда работало в одну сторону.
Осенью у неё началось знакомство с Вадимом чуть ближе, чем раньше. Он и до этого работал у них в компании, но в другом отделе. Пересекались на совещаниях, здоровались в курилке у входа, иногда обсуждали поставщиков. Ничего особенного. Потом как-то раз их вместе отправили на выездную встречу с клиентом. Дорога была длинная, назад ехали по пробкам почти два часа, и за это время они неожиданно разговорились. Не про работу даже, а про жизнь. Вадим рассказывал о работе и о том, как в последнее время всё чаще устаёт от бесконечной гонки за делами. Лариса — о съёмной квартире, о бытовой усталости, о том, как давно не может выбрать себе даже сапоги, потому что вечно находятся более важные траты.
— Это ты сейчас так шутишь? — спросил тогда Вадим. — Или правда месяцами откладываешь из-за мужа?
Лариса пожала плечами.
— Уже не смешно, но да.
Он ничего не сказал, только посмотрел на неё как-то внимательно и без этой мужской снисходительности, к которой она уже привыкла. Потом они стали иногда пить кофе в обед. Потом пару раз он подвозил её после работы, если задерживались допоздна. Никаких громких признаний не было. Просто рядом с ним ей оказалось неожиданно спокойно. Вадим не делал вид, что всё в мире можно решить красивыми словами, но в самых обычных мелочах был совсем другим. Если обещал — делал. Если видел, что ей тяжело с коробками или отчётами, помогал, а не рассуждал о своём тяжёлом детстве. И главное — он не считал нормальным, что один взрослый человек постоянно живёт за счёт другого.
— Прости, но это не помощь матери, если у вас дома уже на ерунду денег нет, — сказал он ей как-то. — Это просто перекладывание своей жизни на тебя.
Именно это Лариса сама давно чувствовала, только не произносила вслух. Потому что дома любая попытка сказать то же самое немедленно превращалась в скандал с обвинением в бессердечности.
Между ними начался роман не сразу. И уж точно не потому, что Лариса искала, к кому бы сбежать. Скорее потому, что рядом с Вадимом она впервые за долгое время почувствовала себя не обязанной, а желанной. Он приносил ей кофе, если видел, что она замоталась. Один раз подарил тёплые перчатки, потому что Лариса пришла на работу с замёрзшими руками и смеялась, что до сих пор ходит в старых, ещё студенческих. Сумма там была смешная, но сам факт её почти добил. Чужой мужчина заметил, что у неё мёрзнут руки. А родной муж неделю рассуждал, можно ли пока не покупать ей сапоги, потому что у матери «очень удачно нашли хороший телевизор по акции».
Лариса долго сопротивлялась самой себе. Потом всё-таки разрешила этому случиться. Без оправданий, без легенд про неземную любовь. Просто потому, что брак к тому моменту уже и так дышал еле-еле, а с Женей она давно жила скорее как с проблемой, чем с мужем.
В тот вечер, когда он признался, что снова отдал почти всю зарплату матери, Лариса очень быстро поняла: всё. Дальше спасать тут уже нечего. Она ещё пыталась дожить до разговора спокойно, но внутри решение уже было принято. Не утром, не после телевизора даже. А где-то намного раньше. Телевизор просто стал последней точкой.
— Ты хоть со мной это обсудить мог? — спросила она.
— А что бы изменилось? — тут же огрызнулся он. — Ты бы всё равно начала ныть.
— Ныть?
— Да, ныть. Про аренду, про продукты, про свои сапоги…
— Про свои сапоги, Женя? Ты серьёзно сейчас это говоришь?
— А что? Как будто вопрос жизни и смерти.
— Для человека, который каждое утро идёт на работу по снегу, это, знаешь ли, не каприз.
— Ну купим потом.
— Кто купит? Я?
Он раздражённо выдохнул.
— Началось.
— Нет, Женя. Это не началось. Это у нас длится уже несколько лет.
Она сказала это тихо. И, может быть, именно поэтому его это задело сильнее, чем если бы она сразу закричала. Лариса редко говорила таким спокойным голосом, когда внутри уже всё выключилось. Обычно ещё спорила, доказывала, обижалась. А сейчас как будто просто ставила диагноз тому, что они давно делали вид, будто называется семьёй.
— Что ты хочешь от меня услышать? — спросил он.
— Ничего. Я хочу, чтобы ты меня сейчас услышал.
Он насторожился.
— В смысле?
— В прямом. Я больше так жить не собираюсь.
— Лариса, не драматизируй.
— Я не драматизирую. Я устала. Я устала платить за всё, устала узнавать задним числом, куда ушли твои деньги, устала слушать, что твоя мама важнее любых наших планов. И да, я устала быть в этой семье единственным взрослым человеком.
— Опять пошли оскорбления.
— Это не оскорбление. Это то, как оно есть.
Он оттолкнул стакан так резко, что вода выплеснулась на стол.
— А мать мою ты опять выставляешь какой-то побирушкой.
— Не я её выставляю. Ты сам делаешь так, будто твоя мать не может прожить ни недели без того, чтобы ты не привёз ей очередную жертву от нашей семьи.
— Аккуратнее со словами.
— А ты аккуратнее с деньгами. И с тем, кого ты вообще считаешь своей семьёй.
Эта фраза его задела особенно сильно. Он сразу поднялся из-за стола.
— Вот только не начинай сейчас это своё. Мама мне родной человек.
— А я кто?
— Ты жена.
— Тогда почему с женой ты даже не считаешь нужным советоваться?
— Потому что ты всё время против!
— Я против не помощи. Я против того, что нас у тебя можно отменить в любой момент, если твоей маме захотелось чего-то нового.
После этого разговора в тот вечер они почти не общались. Женя ушёл в комнату, включил телевизор, потом долго сидел в телефоне. Лариса легла позже, спиной к нему, и почти не спала. Утром ушла раньше. На работе держалась, как могла, но к обеду всё равно сорвалась и рассказала Вадиму больше, чем собиралась.
— Он снова всё отдал матери, — сказала она, мешая остывший кофе. — Почти всю зарплату. На телевизор. А мне неделю назад сказал, что сапоги подождут.
Вадим помолчал, потом спросил:
— И что ты будешь делать?
Лариса тоже помолчала.
— Уйду, наверное.
— Наверное?
— Я уже не хочу этого брака. Просто страшно. Съёмная квартира, вещи, скандал, полиция… не знаю.
— Если ты уже говоришь «полиция», значит, внутри ты и сама понимаешь, до чего всё дошло.
Лариса посмотрела на него и ничего не ответила. Потому что он попал точно. Женя раньше её не бил. Но злость в нём в последние месяцы стала какой-то другой. Более тёмной. Он мог срываться из-за мелочи, кричать громче, подойти слишком близко. Пока ещё останавливался. Но Лариса уже не чувствовала рядом с ним спокойствия. Только постоянное ожидание, с каким лицом он сегодня войдёт домой.
К вечеру она решение приняла окончательно. Собственно, оно уже было принято, просто теперь стало словами. Возвращаясь с работы, она зашла в обувной, примерила сапоги и впервые за долгое время купила себе вещь, не думая, как это объяснять дома. Потом сразу стало почти смешно. Она потратила свои же деньги на свои сапоги и ощущала себя так, будто совершила какой-то бунт.
Женя был дома. Сидел в комнате в футболке и спортивных штанах, листал что-то в телефоне. Пакет с коробкой заметил сразу.
— Это что?
— Сапоги.
— Ты серьёзно? Я же сказал, надо подождать.
— Нет. Ты сказал, что у нас нет денег. А потом отдал их своей маме на телевизор.
— Лариса…
— Не начинай. Я не за этим сейчас.
Она поставила коробку в прихожей, сняла пальто и прошла в комнату. Сама удивилась, как ровно прозвучал её голос.
— Нам надо поговорить.
Он усмехнулся.
— Ну давай. Ещё раз расскажешь, какой я ужасный сын и муж?
— Я ухожу от тебя, Женя.
Он даже не сразу понял смысл слов. Сначала просто смотрел, потом нахмурился.
— В смысле уходишь?
— В прямом. Я больше не хочу сохранять этот брак.
— Из-за сапог? Ты нормальная вообще?
— Не из-за сапог. Из-за того, что я несколько лет живу с человеком, который считает меня чем-то вроде приложения к своему кошельку и к своей маме.
— Очень красиво заговорила.
— Как есть.
— И куда ты собралась?
— Это уже не твой вопрос.
Вот тут в нём что-то резко поменялось. Он сел ровнее, отложил телефон и посмотрел на неё уже по-другому — не раздражённо, а подозрительно.
— Подожди. У тебя кто-то есть?
Лариса понимала, что этот момент всё равно наступит. Можно было соврать. Сказать, что дело только в них двоих. Но она слишком устала подбирать безопасные слова.
— Да.
Женя резко встал.
— Кто?
— Это неважно.
— Для меня важно! Кто?
— Вадим.
Он несколько секунд просто смотрел на неё. Потом коротко рассмеялся, но смех вышел злой и пустой.
— А-а. Вот оно что. Конечно. Теперь всё понятно.
— Что именно тебе понятно?
— Что ты давно уже всё решила. А мне тут рассказываешь про деньги, про маму. Дело в мужике, оказывается.
— Нет. Дело в том, что я рядом с другим человеком увидела, насколько ненормально ты живёшь за мой счёт и ещё считаешь себя правым.
— За твой счёт? — он повысил голос. — Я, значит, за твой счёт живу?
— А как это называется, Женя? Когда я оплачиваю квартиру, продукты, половину твоих бытовых расходов, а ты в это время возишь маме холодильники, ремонты и телевизоры?
— Не смей приплетать сюда мать!
— Почему не сметь? Всё всегда вокруг неё и крутится! Я уже не знаю, кто у тебя жена — я или она!
— Вот это ты зря сказала.
— Зато честно.
Он подошёл ближе. Лариса сразу почувствовала напряжение всем телом.
— Значит, у тебя роман на работе, а виноват всё равно я? — спросил он почти сквозь зубы.
— Виноват ты в том, что наш брак давно развалил сам. Вадим появился не вместо хорошей жизни, Женя. А после того, как ты годами делал вид, будто я обязана молча тянуть и тебя, и твою маму.
— Да ты просто нашла, к кому пристроиться!
— Очень удобно думать так, правда? Что женщина не может уйти, потому что ей надоело. Обязательно нужен другой мужчина, да?
— А разве не так?
— Нет, не так. Просто с ним я поняла, что взрослый мужчина вообще-то может сам отвечать за свою жизнь и не высасывать деньги из жены под видом святой маминой нужды.
Эта фраза стала последней каплей. Женя вспыхнул буквально на глазах.
— Да кто тебе дал право так говорить о моей матери?
— Никто мне не давал, Женя. Я сама себе давно это право вернула. Потому что твоя мать прекрасно знает, что ты тянешь ей деньги из нашего бюджета, и её это устраивает.
— Закрой рот.
— Нет.
— Я сказал, закрой рот!
— А я сказала, что ухожу. И всё, на этом разговор кончен.
Он схватил её за запястье так резко, что она ойкнула.
— Пусти.
— Ты никуда не пойдёшь, пока мы не договорим.
— Отпусти меня.
— Сначала ответь: давно ты с ним спишь?
— Это уже не твоё дело.
— Ах не моё?
— Не твоё! И руку убери!
Она попыталась вырваться, но он сжал сильнее. Лицо у него стало чужим. В этот момент Лариса поняла две вещи сразу. Во-первых, он действительно не собирается слышать ничего, кроме собственного оскорблённого мужского самолюбия. Во-вторых, всё зашло дальше, чем она думала.
— Женя, отпусти меня сейчас же.
— А ты, значит, пока я мать поддерживал, себе замену искала?
— Пока ты мать поддерживал, я семью содержала! Нашу! Которую ты всё это время спускал под ноги своей мамочке!
Он отпустил запястье только для того, чтобы в следующую секунду ударить её по лицу. Не очень сильно, но резко, широко, с такой злостью, что Лариса на мгновение потеряла ориентацию и отшатнулась к шкафу. Щёку обожгло. Женя тоже замер, будто сам не ожидал, что действительно это сделал. Но для Ларисы этого одного удара уже было достаточно.
Лариса прижала ладонь к лицу и посмотрела на него так, будто увидела впервые.
— Опять всю зарплату мамочке отдал?! Ей новый телевизор нужнее, чем мне сапоги и нам продукты?! Женя, я устала одна содержать нашу семью! А после того, как ты ещё и ударил меня за это, всё — живи теперь с мамой. Я подаю на развод!
Она кричала уже не только от боли. Скорее от того, что внутри много месяцев, а то и лет копилось в сжатом виде и наконец вырвалось. Женя моргнул, будто сам не ожидал от себя удара. Но это оцепенение у него быстро прошло.
— Да не делай из этого трагедию! — рявкнул он. — Ты сама меня довела!
— Ещё шаг ко мне — и я вызываю полицию.
— Совсем с ума сошла?
— Нет. Наоборот, пришла в себя.
Она отступила к тумбе, нашла телефон и набрала номер, пока он ещё не успел опомниться. Говорила неровно, но чётко. Коротко объяснила, что муж ударил её во время скандала. Потом сразу набрала подругу, у которой пару раз уже оставалась после корпоративов, и спросила, можно ли приехать этой ночью. Та ответила почти без вопросов: приезжай.
Женя всё это время ходил по комнате, матерных слов не употреблял, но говорил резко, зло, бессвязно. Что она позорит семью. Что нормальные жёны так не делают. Что он всего один раз её задел, а она устроила концерт. Что Вадим наверняка этого и добивался. Потом резко переключился и заговорил почти умоляюще:
— Ларис, ну ты что? Ну это же сгоряча. Ты сама такое наговорила.
Она ничего не ответила. Села на край кровати, всё ещё прижимая руку к щеке, и поняла, что возвращаться после такого уже точно некуда. Даже не из-за пощёчины как таковой. А из-за того, как быстро после неё он снова начал объяснять, что виновата она сама.
Полиция приехала довольно быстро. Женя при них сначала пытался делать вид, что всё преувеличено. Говорил, что у них семейная ссора, что эмоции, что никто никого избивать не собирался. Но Лариса уже не сомневалась. Она отвечала на вопросы коротко, по существу, показала след на лице, собрала самое необходимое в спортивную сумку — документы, зарядку, бельё, косметичку, пару вещей, ноутбук. Под конец Женя попытался заговорить уже другим тоном:
— Ну ты же не всерьёз уйдёшь сейчас? Куда ночью?
— От тебя — куда угодно.
— И к этому своему Вадиму поедешь?
— Не твоё дело.
— Ну конечно. Удобно устроилась.
Она даже спорить не стала. Потому что спорить с человеком, который только что ударил её из-за денег, матери и собственного унижения, было уже бессмысленно.
После фиксации травмы Лариса той же ночью уехала к подруге. Сидя в такси, она вдруг заметила, что в руке у неё всё ещё крепко зажат чек из обувного. Смешно. Она купила сапоги в тот же день, когда у неё окончательно рухнул брак. Потом подумала, что, может быть, в этом даже была какая-то прямая житейская логика. Начать уход не с красивой фразы, а с очень простой вещи: наконец-то купить себе то, на что тебе всё время жалели денег.
В съёмную квартиру Лариса больше не вернулась. Не потому, что боялась каждого угла. Хотя и это тоже было. Просто там уже нечего было спасать. Через два дня она приехала за остальными вещами с адвокатом. Женя ходил хмурый, раздражённый, всё ещё уверенный, что она перегнула. Пару раз попытался заговорить при постороннем, но Лариса отвечала только по делу. Забрала своё и ушла.
Развод она подала быстро. Не в порыве, а очень спокойно. За первые дни после разрыва ей написали и Нина Алексеевна, и сам Женя. Свекровь сначала изображала растерянность.
— Лариса, неужели нельзя было не выносить сор из избы?
— Нина Алексеевна, это уже не ваш вопрос.
— Ну как не мой? Вы же семья.
— Уже нет.
Потом тон у свекрови сменился.
— Женя столько для всех делал, а ты вот так.
Лариса едва не рассмеялась. Для всех — это в основном для Нины Алексеевны. А заодно и за счёт жены.
С Женей она после того вечера наедине больше не встречалась. Он то злился, то писал длинные сообщения о предательстве, то пытался давить на жалость. Что ему тяжело. Что мама переживает. Что Лариса сломала всё из-за чужого мужика. Про сапоги, продукты и бесконечные переводы матери он при этом вспоминал только тогда, когда нужно было опять доказать, что в его поступках не было ничего особенного.
— Можно подумать, я последние деньги в казино спустил, — написал он однажды. — Я матери помог.
Лариса не ответила. Потому что в этой фразе и была вся суть его проблемы. Для него любое слово «мама» автоматически отменяло необходимость думать о последствиях для жены.
С Вадимом она отношения не форсировала. В первые недели ей было вообще не до новых красивых сцен. Нужно было прийти в себя, оформить бумаги, работать, искать жильё. Вадим звонил, спрашивал, как она, иногда привозил ужин, если знал, что она допоздна сидит с документами. И этим как раз и был ценен. Не разговорами о великой любви, а очень спокойной, взрослой надёжностью.
— Я никуда не спешу, — сказал он ей как-то. — Тебе сейчас и так хватает.
Лариса кивнула. В этом и была разница между ним и Женей. Одному не нужно было бесконечно объяснять, что рядом живой человек, а не тот, кто обязан всё за него оплачивать.
Жене тем временем пришлось переехать к Нине Алексеевне. Сначала он ещё надеялся, что это ненадолго. Пару раз через сообщения намекал, что они могли бы попробовать всё наладить, если Лариса перестанет упрямиться. Но очень быстро разговоры о налаживании сменились жалобами. Оказалось, жить у мамы не так удобно, как поддерживать её на расстоянии за счёт жены. Там тоже нужно было платить. За себя. За еду. За проезд. За какие-то мелочи. И, как ни странно, Нина Алексеевна не спешила после этого отказаться от прежних запросов.
Лариса узнавала об этом только из редких сообщений Жени, где между строк читалось раздражение.
— Мама опять хочет на даче что-то делать, а у меня сейчас и так денег нет.
Эти фразы производили на неё странное впечатление. Не злорадство даже. Скорее запоздалое понимание: только оставшись без жены, которая оплачивала аренду, продукты и большую часть нормальной жизни, Женя наконец почувствовал, чего стоит его бесконечная щедрость к матери.
Развод прошёл без театра, хотя и не без грязи в сообщениях. Делить особо было нечего: жили в съёмном жилье, общего имущества почти не накопили. Это тоже был отдельный горький итог их брака. Столько лет вместе — и в сухом остатке чемодан вещей, несколько неприятных переписок и усталость. Но, может быть, именно поэтому Лариса не стала цепляться за обломки. Ничего ценного, кроме времени, там уже не было. А время, к сожалению, обратно не делится.
Через некоторое время она сняла небольшую квартиру одна. Не идеальную, но удобную. Первую неделю ходила по ней и всё не могла привыкнуть к тишине без скрытого напряжения. Никто не входил вечером с лицом, по которому надо угадывать, сколько денег снова ушло в другую квартиру. Никто не говорил, что сапоги подождут, пока матери покупают телевизор. Никто не называл её бессердечной только за то, что она хотела, чтобы муж сначала думал о своей семье.
С Вадимом она продолжила отношения позже, уже живя отдельно. Не спешила снова связывать жизнь официально, и он её не торопил. Они виделись, ужинали вместе, ездили за город на день, обсуждали работу, смеялись над чем-то простым. Лариса только теперь поняла, как мало ей на самом деле нужно для ощущения нормальности. Чтобы тебя слышали. Чтобы с тобой считались. Чтобы помощь родственникам не означала автоматически, что ты снова останешься без самого необходимого.
Иногда она вспоминала ту кухню, список продуктов на столе и Женино равнодушное: «Я маме перевёл». Именно в тот момент всё внутри неё, наверное, и закончилось. Не в день романа с Вадимом. Не после пощёчины даже. А тогда, когда стало окончательно ясно: для мужа её потребности всегда будут чем-то второстепенным рядом с очередной маминой хотелкой.
Евгению же пришлось жить с тем, что получилось из его собственных решений. И, пожалуй, впервые оказалось, что отдавать матери почти всю зарплату гораздо проще, когда за аренду, продукты и остальные расходы больше не платит жена…
