Гена открыл заднюю дверь и вытолкнул Рыжего на обочину. Быстро, как вырывают пластырь.
Пёс приземлился на все четыре, привычно припадая на заднюю левую. Постоял, обнюхал сухую траву у асфальта и повернулся к машине мордой. Будто ждал команды «запрыгивай».
Гена уже сидел за рулём.
Руки скользили по баранке от пота, и он вытер ладони о клетчатую рубашку, ту самую, в которой три года назад ездил за щенком. Совпадение. Мотор кашлянул и потянул машину вперёд, а в зеркале заднего вида рыжее пятно становилось всё мельче. Гена поправил зеркало так, чтобы видеть только дорогу.
Пахло бензином и нагретой полынью. Июль давил сверху, плавил воздух над капотом. В горле стояла сухость, горсть песка, которую не проглотить.
Трасса тянулась прямо, без поворотов, и это было хуже всего. Поворот позволил бы не думать.
– Отдал знакомому, – скажет он Лиде. И Лида кивнёт, потому что сама просила. Дочка чешется, теща звонит каждый вечер, соседка жалуется на лай. Всё логично. Удобно.
На сто двадцатом километре он включил радио погромче.
Лида стояла в коридоре, когда он вернулся. Фартук в ягодных пятнах, тёмный хвост набок.
– Отдал?
– Мужик нормальный, с участком. Будет бегать.
Она посмотрела на него секунду дольше, чем обычно. Потом ушла на кухню. Борщ кипел, крышка подпрыгивала, и этот стук заполнил квартиру целиком.
Гена разулся и увидел угол у двери. Пустой. Подстилка ещё лежала, примятая, и от неё пахло псиной. Тёплый, навязчивый запах.
Лида вернулась. Свернула подстилку в рулон, вынесла на балкон. Подняла с пола миску, убрала в пакет и поставила под мойку.
Месяц прошёл так, будто из него вырезали середину.
Гена ездил на работу, чинил чужие машины, возвращался с руками в солидоле. По вечерам молчал перед телевизором. Лида не спрашивала. Дочка перестала чесаться на третий день, и это должно было всё оправдать.
Квартира не изменилась. Те же обои, тот же карниз с трещиной, тот же запах жареного лука по субботам. Всё на месте. И всё не так.
Но по утрам Гена просыпался в пять. Будильник стоял на шесть.
Раньше в пять его будил Рыжий. Совал мокрый нос в ладонь и ждал, пока ноги спустятся с кровати. Теперь в пять было тихо, и он лежал с открытыми глазами, слушая храп соседа за стеной.
В прихожей остался крючок, на котором висел поводок. Лида не убрала крючок, и Гена каждое утро задевал его плечом по дороге к двери.
– Ты плохо спишь.
– Нормально.
– Гена.
– Что? Нормально сплю.
Лида провела пальцем по краю чашки и промолчала.
Звонок прозвенел в четверг, в обед.
– Геннадий Сергеевич? Меня зовут Ольга, я волонтёр из «Четырёх лап». Мы нашли собаку с чипом на ваше имя.
Рука с ключом на семнадцать замерла над верстаком.
– Какую собаку?
– Рыжий кобель, среднего размера, подпалины на груди. Хромает на заднюю левую. Нашли на трассе. Истощён, но жив.
Тот самый участок, где радио заглушило тишину на заднем сиденье.
– Я перезвоню.
Он не перезвонил. Положил ключ на верстак, вытер руки и сел в машину. Клетчатая рубашка липла к спине. Пальцы на руле подрагивали, не от усталости, а от чего-то, для чего у Гены не было слова.
Передержка оказалась частным домом с забором из профлиста на краю посёлка. Во дворе лаяли, скулили, гремели мисками. Пахло мокрым железом и сырым кормом. Ольга, невысокая женщина в резиновых сапогах, повела его мимо вольеров.
– Третий слева.
Гена остановился.
Рыжий лежал в углу на куске картона. Рёбра проступали сквозь шерсть, правое ухо разорвано, задняя левая лежала вывернутой. Он похудел так, что морда казалась чужой. Но её Гена узнал бы среди тысячи собак.
Рыжий поднял голову и посмотрел.
Не зарычал, не отвернулся. Встал, припадая на больную лапу сильнее, чем раньше, и пошёл к сетке. Медленно, будто берёг что-то внутри, что могло разбиться от резкого движения.
Нос ткнулся в железную ячейку.
Гена присел на корточки. Просунул пальцы сквозь сетку и коснулся морды. Шерсть жёсткая, с запахом земли и чего-то кислого. Под ней билось тепло, частое и упрямое.
– Дурак, – сказал он. Голос треснул посередине слова.
Ольга открыла вольер. Рыжий вышел и уткнулся мордой в колено. Стоял, не поднимая головы, и дышал в джинсы. Горячий влажный выдох на ткани.
– Он восемь дней ждал на одном месте. Дальнобойщики звонили, сообщали. Пёс не уходил с обочины.
Гена не ответил. Положил ладонь на голову пса.
Он вёз Рыжего на заднем сиденье. Пёс лежал на боку, дышал тяжело и ровно. Это дыхание звучало громче мотора.
Лида открыла дверь и отступила.
Рыжий вошёл первым. Обнюхал коридор, прихожую, край тумбочки. Лёг у двери, в тот самый угол, где месяц назад лежала подстилка. Положил морду на лапы и прикрыл глаза. Будто никуда не уезжал.
– Ты же говорил, отдал знакомому.
Лида произнесла это тихо, спиной к стене.
– Я соврал.
Два слова. Воздух стал какой-то другой. Будто кто-то открыл форточку, заклеенную на зиму и забытую до лета.
Лида посмотрела на выпирающие рёбра, на разорванное ухо, на вывернутую лапу. Не сказала «как ты мог».
Присела, достала из-под мойки пакет, вытащила миску и поставила на пол.
Гена стоял в коридоре, не зная куда деть руки.
В час ночи он встал и прошёл босиком на кухню.
Плитка была холодной. Рыжий лежал у двери. Не спал. Один глаз блестел в темноте, следил, но тело не двинулось. Только хвост стукнул по линолеуму. Один раз.
Гена сел рядом на пол, спиной к стене. Положил ладонь на тёплый бок. Под шерстью рёбра считались легко, как костяшки на старых счётах. Рыжий вздохнул. Длинно и глубоко, как вздыхают, когда ждали-ждали и дождались.
