Валентина Петровна поправила скатерть и снова подошла к окну, будто ожидала увидеть там что-то новое.
— Коль, ты слышишь меня? Я про костюм спрашиваю, ты пуговицы пришил или нет?
— Пришил, пришил, — донеслось из соседней комнаты. — Уже три раза спрашивала.
— А галстук куда положил? Тот, синий, в полоску?
Николай Иванович вышел в кухню в майке, застегивая на ходу рубашку, и посмотрел на жену с той усталой нежностью, с какой смотрит человек, проживший рядом тридцать с лишним лет.
— Валь, успокойся ты. Всё найдём, всё соберём. До поезда еще четыре часа.
— Четыре часа это ничего не значит, когда собирается два человека и один из них вечно всё теряет, — она сняла с плиты чайник и налила себе воды, хотя пить не хотела, просто чтобы занять руки. — Ты хоть раз её видел? Живую, не с карточки? Я спрашиваю, ты вживую хоть раз видел Алину?
— Ты мне вчера десять раз показала фотографию.
— Да что фотография. Фотография это одно, а в жизни человек может быть совсем другой, — она прижала ладонь к груди, туда, где что-то тревожно ныло с самого утра. — Алексей говорил, скромная девушка, воспитанная. А я вот думаю, чего он так долго тянул со знакомством. Полгода назад приезжали, а до этого еще год встречались, прежде чем нам сказать.
— Значит, серьезно к делу подходил. Не как некоторые.
— Ты о чем это?
— Да ни о чем, — Николай Иванович улыбнулся и полез в шкаф за костюмом.
Валентина Петровна проводила его взглядом и вздохнула. Столько лет она знала этого человека, а он до сих пор умел так сказать, что не поймешь, шутит он или обижается на что-то давнее. Она достала из ящика конверт, заклеенный, плотный, и еще раз пересчитала деньги через бумагу пальцами, хотя знала точную сумму наизусть. Тридцать тысяч, отложенных за полгода, откладывали по крохам, экономили на всём, лишь бы сыну на свадьбу подарок был достойный, не стыдно перед новой родней.
— Коль, а платье мое погладил?
— Оно у тебя на плечиках висит с вечера, готовое.
Она вошла в спальню и сняла с плечиков голубое платье в мелкий цветочек, которое покупала еще в марте, специально к этому дню. Приложила к себе перед зеркалом и долго смотрела на отражение, немолодое лицо, морщинки у глаз, седину, которую подкрашивала уже третий год. Пятьдесят пять лет, а волнуется, как девчонка перед экзаменом.
— Ну как я тебе? — спросила она, выйдя к мужу.
— Хороша, — он даже не обернулся сразу, завязывал шнурки на ботинках, но потом поднял голову и посмотрел серьезно. — Правда хороша, Валь. Не переживай ты так.
— Как не переживать. Сын жениться собрался, а я невесту толком и не разглядела тогда, приезжали они на два дня всего, я всё по кухне бегала, угощала, а поговорить нормально и не успели.
— Успеешь еще, вся жизнь впереди, — он подошел, обнял ее за плечи, неуклюже, как обнимают люди, не привыкшие к нежностям на людях, даже если людей вокруг нет. — Алексей у нас парень с головой, плохую жену не выберет.
— Дай бог, — она перекрестилась быстро, привычным движением, и стала собирать сумку. Туда положила лекарства, на всякий случай, свои таблетки от давления, платок носовой, запасные колготки. Женщина в дороге должна быть готова ко всему.
Поезд до Столичного шел пять часов, и всю дорогу Валентина Петровна не находила себе места. Смотрела в окно на пролетающие поля, на редкие деревеньки, а мыслями была уже там, в незнакомом городе, в незнакомом ЗАГСе, где через несколько часов ее единственный сын скажет свое главное в жизни слово.
— Коль, а ты помнишь, как мы расписывались?
— Как не помнить, — он оторвался от газеты, которую читал скорее по привычке, чем из интереса. — Дождь тогда лил, ты еще боялась, что платье испортится.
— А испортилось всё равно, подол в грязи весь был. Мама потом полночи отстирывала.
— Зато свадьба веселая была. Гармонист этот, как его, дядя Гриша, всю ночь играл, пока не свалился под стол.
Валентина Петровна улыбнулась воспоминанию, и на секунду тревога отступила. Тогда всё было просто, свои, деревенские, знакомые с детства лица, никаких сюрпризов. А сейчас едут в чужой большой город, к чужим людям, и что там будет, одному богу известно.
— А Алинины родители какие, не знаешь? Алексей рассказывал что-то?
— Говорил, отец инженер какой-то, мать в школе работает. Люди простые вроде.
— Простые, а живут в Столичном, квартиру, небось, себе давно купили, не то что мы с тобой.
— Валь, ну хватит, — Николай Иванович отложил газету и посмотрел на жену строго. — Что ты себя заранее в чем-то виноватой чувствуешь? Мы честно жизнь прожили, сына вырастили, выучили, работу дали ему хорошую в свое время. Нечего нам стесняться.
Она промолчала, но осадок остался. Ей всегда казалось, что провинциальная жизнь как-то принижает их в глазах столичных людей, хотя сама она эту жизнь любила, и дом свой, и городок Зареченск, где каждый второй прохожий знакомый, и соседей, с которыми чай пила по вечерам. Просто сын уехал, выучился, остался в большом городе, и с тех пор Валентина Петровна чувствовала себя немного отставшей от жизни, немного старомодной.
В Столичном их встретил Алексей, худой, повзрослевший, в новом костюме, который сидел на нем непривычно строго. Он обнял мать крепко, дольше обычного, и Валентина Петровна на секунду ощутила укол беспокойства, будто сын прощался с чем-то, а не встречал начало новой жизни.
— Мам, пап, как доехали?
— Нормально доехали, — Николай Иванович пожал сыну руку. — Волнуешься?
— Есть немного, — Алексей улыбнулся, но улыбка вышла напряженная, торопливая. — Пойдемте, такси ждет, время поджимает, регистрация через два часа, а вам еще переодеться надо в гостинице.
Гостиница оказалась скромной, но чистой, и Валентина Петровна, переодеваясь в свое голубое платье, снова и снова спрашивала себя, всё ли она сделала правильно. Причесалась, накрасила губы бледной помадой, надела нитку жемчуга, доставшуюся от матери. В зеркале отразилась немолодая женщина, взволнованная, но старающаяся выглядеть достойно.
— Николай, ты галстук поправь, он у тебя набок съехал.
— Сама поправь, у тебя руки посвободнее.
Она подошла и завязала галстук заново, аккуратными движениями, привычными за долгие годы совместной жизни. Муж стоял смирно, только запах одеколона щекотал ей нос, тот самый, что она подарила ему на прошлый юбилей.
— Готовы? — Алексей заглянул в номер, уже без пиджака, с телефоном в руке, явно нервный. — Машина ждет внизу.
По дороге в ЗАГС Валентина Петровна прижимала к себе сумочку с конвертом и смотрела на проплывающий за окном город, широкие проспекты, высокие дома, множество людей, спешащих по своим делам. Всё казалось ей чужим, слишком быстрым, слишком незнакомым.
— Алексей, а Алина как, не волнуется?
— Волнуется, конечно, — сын не отрывал взгляда от телефона. — Кто ж не волнуется в такой день.
— Она красивая девушка, — вставил Николай Иванович, стараясь разрядить обстановку. — Помню, приезжали, скромная такая, тихая.
Алексей на секунду замер, будто хотел что-то сказать, но передумал и просто кивнул, убрал телефон в карман.
— Приехали, — сказал он, когда машина остановилась у большого здания с колоннами.
ЗАГС встретил их суетой, множеством нарядных людей, смехом, вспышками фотоаппаратов. Валентина Петровна крепко держала мужа под руку, разглядывая толпу в поисках знакомых лиц, но узнавала только редких родственников со стороны сына, приехавших из Зареченска, тетушку Клаву и соседку Марью Игнатьевну, которую сын пригласил из уважения к старой дружбе семей.
— Валюша, здравствуй! — тетушка Клава обняла ее, пахнущая привычными духами. — Ну наконец-то, дождались. Где жених наш?
— Готовится где-то там, — Валентина Петровна кивнула на дальний конец зала. — Скоро начнется, наверное.
— А невесту видела уже?
— Мельком только, в прошлый раз приезжали.
— Ой, интересно, какая она из себя, — тетушка Клава прищурилась, оглядывая зал. — Говорят, красавица.
В этот момент по залу пронесся шепот, и все взгляды устремились к дверям. Валентина Петровна повернулась вместе со всеми, и сердце ее замерло на долю секунды, а потом застучало часто, тревожно.
В дверях стояла девушка с яркими фиолетовыми волосами, коротко подстриженными с одной стороны и длинными с другой. В носу поблескивало маленькое кольцо, на руках, открытых коротким узким платьем, виднелись цветные рисунки, спускавшиеся от плеча почти до локтя. Платье едва достигало середины бедра, а на шее висела массивная цепь с непонятным символом.
— Это она? — прошептала тетушка Клава, наклонившись к Валентине Петровне.
Валентина Петровна не могла ответить, у нее пересохло в горле. Она смотрела на эту незнакомку и не узнавала ту скромную девушку, что приезжала полгода назад в простом сером платье, с аккуратно убранными русыми волосами, с тихим, почти неслышным голосом.
— Валь, ты чего побледнела вся, — Николай Иванович тронул ее за локоть. — Плохо тебе?
— Нет, ничего, — она сглотнула, к горлу подступил ком, руки задрожали, и она крепче прижала сумочку с конвертом к себе, будто это могло вернуть ей опору. — Это же не она, Коль. Это же совсем не она.
— Кто не она?
— Алина, — прошептала Валентина Петровна, глядя, как девушка с фиолетовыми волосами направляется в их сторону, улыбаясь широко, легко, как будто ничего необычного не происходит. — Это же не та девушка, которую он нам привозил.
По залу пробежал новый шепот, кто-то из дальних родственников негромко произнес что-то про молодежь, кто-то усмехнулся, а тетушка Клава прикрыла рот ладонью и отвернулась, чтобы скрыть удивление. Соседка Марья Игнатьевна наклонилась к другой женщине и зашептала что-то, кивая в сторону невесты, а та понимающе покачала головой.
— Валентина Петровна, Николай Иванович, здравствуйте, — Алина подошла и протянула руку, широко улыбаясь. — Рада вас видеть.
Валентина Петровна пожала протянутую руку машинально, чувствуя, как ладонь девушки, теплая и уверенная, совсем не дрожит, в отличие от ее собственной.
— Здравствуй, Алиночка, — выдавила она, стараясь звучать приветливо, хотя внутри всё сжалось в тугой узел. — Ты… изменилась немного.
— Есть такое, — Алина рассмеялась легко, без тени смущения. — Давно хотела, просто раньше не решалась.
Николай Иванович стоял рядом, побагровевший, и молчал, разглядывая невесту сына с плохо скрываемым недоумением. Он был человеком простым, привыкшим судить о людях по делу, а не по внешности, но даже он не мог скрыть удивления от такой перемены.
— Ну, вы располагайтесь, регистрация через двадцать минут начнется, — Алина кивнула им и упорхнула к другой группе гостей, звонко смеясь чему-то на ходу.
Как только она отошла, тетушка Клава наклонилась к Валентине Петровне и зашептала, обмахиваясь платочком.
— Валюша, ты видела, что на ней? Волосы то какие, а татуировки, боже мой. И платье это, разве такое на свадьбу надевают.
— Клава, тише ты, — одернула ее Валентина Петровна, хотя сама думала о том же.
— Я просто говорю, что вижу, — тетушка обиженно поджала губы. — В наше время такое даже представить нельзя было. Стыд один.
Валентина Петровна отошла от нее, чувствуя, как внутри разгорается что-то похожее на панику, смешанную со стыдом. Она искала глазами сына, но того нигде не было видно, наверное, готовился где-то за кулисами к церемонии.
— Николай, ты видел, как она выглядит, — прошептала она мужу, отведя его чуть в сторону. — Как же так, полгода назад совсем другая была.
— Может, это она специально тогда так оделась, — предположил Николай Иванович, хотя в голосе его звучало сомнение. — Не знаю, Валь, странно всё это.
— Специально? Зачем ей специально было притворяться скромной, если она вон какая на самом деле?
— Не знаю я, — он покачал головой и посмотрел на часы. — Скоро начнется. Давай сядем, нечего людям глаза мозолить, стоя посреди зала.
Они прошли к своим местам, и Валентина Петровна опустилась на стул, чувствуя, как подкашиваются ноги. Рядом рассаживались гости со стороны невесты, незнакомые люди, некоторые тоже с яркими волосами, с необычными нарядами, и она подумала с горечью, что попала в чужой мир, где ничего не понимает и никому не знакома.
Церемония началась минут через пятнадцать. Алексей вышел в своем новом костюме, бледный, напряженный, и встал у стойки регистрации, ожидая невесту. Когда появилась Алина под руку с отцом, невысоким мужчиной в строгом костюме, зал притих. Валентина Петровна смотрела на сына, пытаясь поймать его взгляд, понять, что происходит в его душе, но он смотрел только на невесту, и лицо его светилось искренней нежностью, от которой у Валентины Петровны защемило сердце еще сильнее.
Регистрация прошла быстро, слова клятвы, обмен кольцами, аплодисменты. Валентина Петровна хлопала вместе со всеми, но руки двигались сами по себе, а мысли крутились вокруг одного вопроса, почему сын скрыл от них правду, каким на самом деле стала его избранница.
После церемонии, пока молодожены фотографировались на улице, гости высыпали на крыльцо ЗАГСа, разбившись на группы. Валентина Петровна отошла в сторону, к небольшому скверику рядом со зданием, чтобы перевести дух и собраться с мыслями. Здесь было тише, только доносился издалека смех и звуки музыки.
— Валентина Петровна, можно с вами поговорить?
Она обернулась и увидела Алину, которая подошла незаметно, оставив на время фотосессию. Вблизи девушка казалась моложе, чем на расстоянии, и в глазах ее读 читалось что-то похожее на тревогу, спрятанную за нарочитой уверенностью.
— Конечно, Алиночка, садись, — Валентина Петровна указала на скамейку рядом.
Они сели, и несколько минут молчали, слушая доносящийся издалека смех гостей. Алина теребила край платья, а Валентина Петровна разглядывала татуировки на ее руках, пытаясь понять, что они означают, но так и не могла разобрать никакого смысла в переплетении узоров.
— Я знаю, о чем вы думаете, — наконец сказала Алина, не поднимая глаз.
— И о чем же я думаю?
— Что я вас обманула. Что притворялась тогда, полгода назад.
Валентина Петровна почувствовала, как к горлу подступает ком, но заставила себя говорить спокойно.
— А разве не так было?
Алина долго молчала, потом подняла глаза, и в них Валентина Петровна увидела не вызов, а скорее усталость, будто девушка давно носила в себе эту тяжесть и наконец решилась ее сбросить.
— Так, — тихо сказала она. — Алексей попросил меня тогда одеться скромнее, убрать волосы, снять пирсинг, надеть закрытое платье. Он сказал, что вы люди старой закалки, что вам будет тяжело сразу принять, какая я на самом деле. Что лучше познакомиться постепенно, не пугать вас сразу.
Валентина Петровна почувствовала, как земля будто качнулась под ногами. Она смотрела на Алину и не находила слов, только руки задрожали сильнее, и она сжала их на коленях, чтобы унять дрожь.
— Он знал, — прошептала она. — Он знал, какая ты, и попросил тебя притворяться?
— Знал, конечно, — Алина кивнула. — Мы вместе почти два года. Он с самого начала видел меня такой, какая я есть. Просто испугался вашей реакции. Сказал, что мама расстроится, что тетушки будут судачить, что лучше не давать повода для пересудов.
— И ты согласилась.
— Согласилась, — Алина вздохнула. — Думала, ничего страшного, один раз потерпеть, зато потом спокойно будем жить. А потом оказалось, что один раз растянулся на полгода, каждый созвон с вами, каждое упоминание в разговорах, он просил меня молчать про волосы, про татуировки, будто их не существует.
Валентина Петровна молчала, пытаясь осмыслить услышанное. В голове крутились обрывки воспоминаний, тот приезд полгода назад, скромная девушка в сером платье, тихий голос, опущенные глаза. Оказывается, всё это было маской, надетой ради спокойствия родителей, ради тишины в семье.
— А сегодня почему решила показаться настоящей?
— Потому что это моя свадьба, — в голосе Алины впервые прозвучала твердость. — Я не хочу всю жизнь притворяться перед вами кем-то другим. Лучше вы узнаете правду сейчас, чем через годы, когда скрывать станет уже невозможно.
— А Алексей знал, что ты сегодня так придешь?
Алина замялась, отвела взгляд.
— Знал. Я сказала ему еще неделю назад, что больше не буду прятаться. Он не спорил особо, просто попросил подождать, потерпеть еще немного, объяснить всё вам постепенно. Но я устала ждать.
Валентина Петровна встала со скамейки, чувствуя, как земля будто уходит из под ног. К горлу подступила тошнота, смешанная со стыдом и обидой. Она смотрела на молодую женщину перед собой, на ее фиолетовые волосы, на рисунки на коже, и думала о том, сколько месяцев ее водили за нос, сколько раз она с гордостью рассказывала соседкам о скромной, воспитанной невестке, а на самом деле все это время была обманута собственным сыном.
— Мне нужно идти, — сказала она глухо и пошла прочь, не оборачиваясь.
Она нашла Алексея за зданием ЗАГСа, куда он отошел покурить, точнее, просто постоять в стороне от шумной толпы гостей. Увидев мать, он сразу понял, что она уже всё знает, лицо его напряглось, но он не отвел взгляда.
— Мам, я хотел сам тебе рассказать, но не сегодня, попозже.
— Попозже, — Валентина Петровна почувствовала, как голос ее срывается. — Ты полгода мне врал, Алексей. Полгода я хвасталась соседям, какая у меня будет скромная невестка. А ты все это время знал, что она совсем другая.
— Мам, ну послушай, — он шагнул к ней, но она отступила на шаг назад. — Я не хотел вас расстраивать раньше времени. Думал, привыкнете постепенно, узнаете Алину получше, полюбите ее просто как человека, а потом уже и внешность не будет иметь значения.
— А зачем скрывать было? Если ты был уверен, что мы примем ее, зачем прятать правду?
Алексей молчал, опустив глаза, и Валентина Петровна поняла, что он и сам не знает точного ответа, или знает, но не решается произнести вслух.
— Я просто хотел спокойствия, — наконец сказал он тихо. — Чтобы без скандалов, без причитаний тетушки Клавы, без пересудов соседей. Один раз познакомиться мирно, а дальше уже как получится.
— И ради этого спокойствия ты меня обманывал столько месяцев?
— Мам, это не обман, это… — он замялся, подбирая слова. — Это просто способ сгладить углы. Ты же сама знаешь, как ты реагируешь на всё непривычное. Помнишь, как ты соседского Витьку осуждала, когда он серьгу в ухо вдел? Три недели потом обсуждала с тетей Клавой.
— Это другое, Алексей. Тут о твоей жене речь идет, о моей будущей невестке. Я имею право знать правду про человека, который войдет в нашу семью.
— Ты и знаешь правду теперь, — в голосе сына прозвучали нотки раздражения. — Вот, пожалуйста, знакомься, это Алина, такая, какая она есть. Довольна?
— Не смей со мной таким тоном разговаривать, — Валентина Петровна почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы, но сдержала их усилием воли. — Я тебя растила, воспитывала, а ты решил, что можешь мне врать в лицо ради какого то спокойствия.
Алексей отвернулся, помолчал немного, потом снова посмотрел на мать, и в глазах его читалась усталость, смешанная с легким вызовом.
— Мам, я взрослый человек. У меня своя жизнь, своя семья теперь. Я не обязан отчитываться перед тобой за каждую мелочь про внешность своей жены. Просто хотел, чтобы первое знакомство прошло тихо, без нервов. Разве это плохое желание?
— Плохое, когда оно строится на лжи, — она покачала головой. — Ты бы просто сказал правду сразу, я бы, может, и удивилась сначала, но приняла бы. А теперь я чувствую себя дурой, которую водили за нос полгода.
— Никто тебя за нос не водил, — Алексей повысил голос, потом спохватился, оглянулся, не слышит ли кто, и заговорил тише. — Просто пытался всех уберечь от лишних переживаний. Прости, если получилось не так, как хотел.
Валентина Петровна смотрела на сына, и внутри у нее боролись противоречивые чувства, обида, разочарование, и одновременно материнская любовь, которая никуда не делась, несмотря ни на что. Она хотела сказать что-то еще, но в этот момент к ним подошел Николай Иванович, встревоженный ее долгим отсутствием.
— Валь, ты чего тут стоишь, гости уже к банкету собираются, — он взглянул на напряженные лица жены и сына и нахмурился. — Что случилось?
— Ничего, Коль, идем, — Валентина Петровна взяла мужа под руку и пошла прочь, оставив сына одного за зданием.
По дороге на банкет она молчала, только крепче сжимала руку мужа, будто искала в этом прикосновении опору. Николай Иванович не расспрашивал, чувствуя, что жене нужно время прийти в себя, но взгляд его был полон беспокойства.
Банкет проходил в небольшом ресторане неподалеку от ЗАГСа, украшенном белыми лентами и цветами. Гости рассаживались за длинными столами, звучала музыка, звенели бокалы, но Валентина Петровна почти не замечала праздничной атмосферы, погруженная в свои тяжелые мысли.
— Валюша, что с тобой, ты сама не своя, — тетушка Клава подсела рядом, обмахиваясь салфеткой. — Случилось что?
— Ничего, устала просто, — Валентина Петровна попыталась улыбнуться, но улыбка вышла натянутой.
— А я вот на невесту нашу всё смотрю, не могу привыкнуть, — тетушка Клава понизила голос, наклонившись ближе. — Ты видела, у нее еще и на плече рисунок какой-то, я мельком заметила, когда она мимо проходила. И серьга в носу, представляешь. В наше время такое только у цыган было принято, да и то не у всех.
— Клава, прошу тебя, не сегодня, — Валентина Петровна отвернулась, стараясь не показывать, как больно ей слышать эти слова, произносящие вслух то, о чем она думала про себя.
Тетушка обиженно замолчала, но через минуту снова заговорила, теперь уже тише, обращаясь к соседке Марье Игнатьевне, и Валентина Петровна слышала обрывки разговора, полные осуждения и недоумения. Она чувствовала, как щеки заливает краска стыда, будто это она сама виновата в том, какой оказалась невестка сына.
Николай Иванович сидел рядом, непривычно молчаливый для человека, обычно любившего пошутить на застольях. Он смотрел на молодоженов, сидевших во главе стола, на счастливое лицо сына, на яркие волосы невестки, и что-то тяжелое ворочалось у него внутри, хотя он не мог точно сформулировать свои чувства.
— Коль, ты чего такой хмурый, — тихо спросила Валентина Петровна, наклонившись к мужу.
— Да думаю вот, — он покрутил в руках вилку, не притрагиваясь к еде. — Столько лет сына растили, а он, оказывается, от нас правду скрывал. Обидно как то.
— Мне тоже обидно, — она вздохнула. — Но что теперь поделаешь. Свадьба уже состоялась, назад дороги нет.
— Дело не в свадьбе, Валь. Дело в доверии. Если он с самого начала врал нам про такую мелочь, как внешность девушки, что же будет дальше, в более серьезных вопросах?
Валентина Петровна не нашлась, что ответить, только сжала руку мужа под столом, ища в этом прикосновении хоть немного успокоения. На сцене тем временем начались тосты, гости по очереди поднимались, произносили пожелания молодоженам, кто то шутил, кто то трогательно вспоминал детство жениха или невесты. Настала очередь Валентины Петровны и Николая Ивановича говорить тост как родителям жениха.
Она поднялась, держа бокал шампанского, и почувствовала, как дрожат руки. Все взгляды устремились на нее, и она видела среди этих взглядов и любопытство, и ожидание, а в глазах сына, кажется, промелькнула тревога, будто он боялся, что мать скажет что-то лишнее.
— Дорогие Алексей и Алина, — начала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Сегодня очень важный день для нашей семьи. Мы с Николаем Ивановичем растили сына, надеялись, что он найдет свою вторую половинку, построит крепкую семью. Пожелаем молодоженам счастья, взаимопонимания и чтобы никогда между ними не было тайн друг от друга.
Она сделала паузу на последних словах, и взгляд ее на секунду задержался на сыне, который отвел глаза, поняв скрытый смысл сказанного. Гости зааплодировали, не заметив подтекста, только Алина смотрела на нее пристально, будто тоже поняла, что имела в виду свекровь.
— Горько! — закричал кто-то из молодых гостей, и зал подхватил традиционный возглас.
Молодожены поцеловались под общие аплодисменты, и Валентина Петровна опустилась обратно на стул, чувствуя, как силы покидают ее. Она пригубила шампанское, но вкус показался горьким, будто впитал в себя всю тяжесть этого дня.
Банкет продолжался, играла музыка, гости танцевали, произносили новые тосты, но Валентина Петровна сидела в стороне от общего веселья, погруженная в свои мысли. К ней подсел Алексей, оставив ненадолго молодую жену.
— Мам, ты так и не простила меня, — сказал он тихо, глядя на нее с виноватым выражением лица.
— Дело не в прощении, Алексей, — она посмотрела на сына устало. — Дело в том, что я теперь не знаю, чему верить. Ты столько месяцев играл передо мной какую то роль, заставлял и Алину играть роль. А что если и другое, что ты мне рассказывал про свою жизнь в Столичном, тоже не совсем правда?
— Мам, ну зачем ты так, — он нахмурился. — Я про работу тебе всегда честно рассказывал, про квартиру, про планы наши с Алиной. Только про внешность ее решил смягчить сначала, чтобы полегче было принять.
— А ты спросил у меня, легко мне будет принять или нет? Ты просто решил за меня, что я не справлюсь с правдой, и соврал.
Алексей молчал, опустив голову, и Валентина Петровна видела, что сын и сам понимает свою неправоту, но признать это вслух ему тяжело, слишком похоже на поражение.
— Что мне теперь делать, чтобы ты меня простила? — наконец спросил он.
— Не знаю, сынок, — она покачала головой. — Может, время нужно. Может, просто впредь говорить мне правду, какой бы она ни была, даже если думаешь, что мне будет тяжело ее принять.
— Хорошо, — он кивнул, но в голосе его не было полной уверенности. — Я постараюсь.
Он вернулся к молодой жене, и Валентина Петровна проводила его взглядом, чувствуя, как в груди поселилась тупая, ноющая тяжесть, которая, кажется, не собиралась проходить в ближайшее время.
Остаток вечера прошел для нее как в тумане. Она механически улыбалась, когда к ней подходили гости с поздравлениями, отвечала на вопросы о доме, о городке Зареченске, о том, как они с мужем добирались на поезде. Николай Иванович держался рядом, изредка сжимая ее руку, будто пытался передать хоть немного своей поддержки.
Алина за весь вечер больше не подходила к ней, только изредка их взгляды встречались через зал, и в глазах молодой невестки Валентина Петровна читала смесь вызова и какого-то затаенного ожидания, будто девушка гадала, простит ли ее свекровь когда-нибудь за этот обман.
Ближе к концу банкета, когда гости начали расходиться, а молодожены готовились уезжать в свадебное путешествие, Алина подошла к Валентине Петровне еще раз, теперь уже без прежней уверенности в голосе.
— Валентина Петровна, я хотела сказать, простите, если расстроила вас сегодня.
Валентина Петровна посмотрела на нее долгим взглядом, пытаясь разглядеть в этой яркой, непривычной внешности ту скромную девушку, которую видела полгода назад. Но теперь, зная правду, она уже не могла отделаться от ощущения, что перед ней два разных человека, один настоящий, другой придуманный ради ее спокойствия.
— Я не сержусь на тебя, Алиночка, — наконец сказала она, хотя в голосе не хватало убедительности. — Ты просто делала то, о чем тебя попросили. Виноват тут не ты одна.
— Спасибо, что понимаете, — Алина кивнула, но в глазах ее не было облегчения, скорее продолжающаяся тревога. — Я правда хочу быть хорошей женой Алексею и хорошей невесткой вам, просто такой, какая я есть, без масок больше.
— Посмотрим, — Валентина Петровна не могла заставить себя сказать что то более теплое, слишком свежа была рана. — Время покажет.
Алина отошла, а Валентина Петровна осталась стоять одна посреди опустевающего зала, наблюдая, как гости прощаются, как молодожены собираются уезжать, как Алексей машет им рукой издалека, но не подходит попрощаться лично, будто чувствует себя неловко после недавнего разговора.
— Валь, пора и нам в гостиницу, — Николай Иванович подошел, держа в руках их вещи. — Завтра рано утром поезд домой.
Они шли по вечерним улицам Столичного молча, каждый погруженный в свои мысли. Город сиял огнями, мимо проносились машины, где то вдалеке играла музыка из ночного клуба, но для Валентины Петровны все эти звуки сливались в один неясный гул, не проникающий в сознание.
— Как думаешь, что теперь будет? — спросила она наконец, когда они уже подходили к гостинице.
— Не знаю, Валь, — Николай Иванович пожал плечами. — Поживем, увидим. Алексей все таки не чужой нам человек, сын родной. Может, со временем всё образуется.
— А может, и не образуется, — она вздохнула. — Обман такое дело, раз случился, потом всю жизнь думаешь, а что еще скрывают от тебя.
Они вошли в номер, и Валентина Петровна начала молча собирать вещи, готовясь к завтрашнему отъезду. Руки ее двигались автоматически, складывая платье, укладывая туалетные принадлежности, а мысли всё крутились вокруг сегодняшнего дня, вокруг фиолетовых волос невестки, вокруг обиженных перешептываний тетушки Клавы, вокруг растерянного лица сына, признающегося в многомесячном обмане.
— Коль, а ты бы как поступил на его месте? — спросила она, присаживаясь на край кровати.
— В смысле?
— Ну, если бы твоя невеста тогда, тридцать лет назад, была не такой, как я всем показывала, а какой то другой. Ты бы стал просить меня притворяться перед родителями?
Николай Иванович задумался, присел рядом с женой, обнял ее за плечи.
— Не знаю, Валь. Тогда времена другие были, никаких таких причесок и рисунков на теле не водилось. Трудно сказать, как бы я поступил.
— А если бы сейчас, при нынешних временах, у тебя была дочка, и она захотела бы вот так вот выглядеть, ты бы принял ее такой?
— Наверное, принял бы, — он вздохнул. — Дочка все таки, куда деваться. Любил бы такой, какая есть.
— А чужого человека, который в семью входит, принять так же трудно, оказывается, — Валентина Петровна прижалась к плечу мужа. — Даже если умом понимаешь, что не в ней дело, а в самом обмане.
Они еще долго сидели молча, обнявшись, а за окном шумел чужой город, живущий своей жизнью, не подозревающий о маленькой семейной трагедии, разыгравшейся сегодня в стенах старого ЗАГСа.
Утром, собираясь на поезд, Валентина Петровна получила сообщение от сына. Она открыла телефон дрожащими руками, надеясь увидеть слова извинения, объяснения, что то, что залечит вчерашнюю рану. Но сообщение оказалось коротким и сухим, просто пожелание доброго пути и обещание позвонить через неделю, когда вернутся из свадебного путешествия.
— Что пишет? — спросил Николай Иванович, застегивая чемодан.
— Ничего особенного, — она убрала телефон в сумку, стараясь скрыть разочарование. — Доброго пути желает.
Они вышли из гостиницы и направились к вокзалу пешком, благо время позволяло. Утренний город выглядел совсем иначе, чем вчерашний вечерний, спокойнее, тише, будто отдыхал после ночной суеты. Валентина Петровна смотрела по сторонам, на незнакомые улицы, на спешащих на работу людей, и думала о том, что где то в этом огромном городе теперь живет ее сын со своей женой, о которой она так мало на самом деле знает.
— Валь, ты какая то задумчивая, — заметил Николай Иванович, когда они уже сидели в поезде, наблюдая, как проплывают за окном пригороды Столичного.
— Думаю всё, Коль, — она посмотрела на мужа. — Думаю, а что если это только начало. Сегодня про внешность соврал, а завтра еще про что нибудь соврет, чтобы нас не расстраивать. Так и будем жить, не зная правды про собственного сына.
— Может, и не будет так, — Николай Иванович постарался утешить жену, хотя в голосе его не хватало уверенности. — Может, это просто по молодости, боялся реакции нашей, а теперь, когда всё раскрылось, станет честнее с нами.
— Хотелось бы верить, — Валентина Петровна отвернулась к окну, наблюдая за проносящимися мимо полями, деревеньками, редкими станциями. — Только вот верить теперь трудно как то, Коль. Раньше я не сомневалась ни в одном его слове, а теперь буду каждую мелочь проверять, искать, не приукрашивает ли, не скрывает ли чего.
Поезд мерно постукивал колесами, увозя их обратно в родной Зареченск, а Валентина Петровна всё смотрела в окно, пытаясь разобраться в путанице чувств, поселившихся у нее в груди со вчерашнего дня. Обида на сына переплеталась с жалостью к невестке, вынужденной полгода носить чужую маску ради спокойствия свекрови. Стыд за собственную реакцию в ЗАГСе смешивался с раздражением на тетушку Клаву, не сумевшую сдержать своего осуждения при посторонних. И где то в глубине этого клубка чувств теплилась слабая надежда, что со временем всё как то наладится, что сын одумается, что невестка окажется хорошим человеком, несмотря на непривычную внешность, что семья сможет пережить эту первую большую трещину доверия.
— Николай, а ты бы позвонил Алексею первым, когда вернутся? Или подождем, пока он сам объявится?
— Подождем, наверное, — Николай Иванович задумался. — Пусть сам сделает первый шаг, раз уж виноват. Мы своё сказали вчера, теперь его очередь думать, как исправлять.
— А если не станет исправлять? Если решит, что мы просто должны смириться и жить дальше, будто ничего не случилось?
— Тогда придется нам с тобой решать, готовы мы так жить или нет, — Николай Иванович пожал плечами. — Но давай не будем сейчас загадывать, Валь. Приедем домой, отдохнем немного, а там видно будет.
Валентина Петровна кивнула, хотя внутреннее беспокойство не отпускало ее. Она достала из сумки телефон и еще раз перечитала короткое сообщение сына, ища между строк хоть какой то намек на раскаяние, на понимание своей вины, но находила только сухие вежливые слова, за которыми угадывалось желание поскорее закрыть неприятную тему.
За окном поезда мелькали знакомые пейзажи, приближающие их к родному городку, туда, где всё было привычным и понятным, где соседи знали друг друга по именам уже много лет, где не было места неожиданным сюрпризам вроде фиолетовых волос или татуировок на руках. Но Валентина Петровна понимала, что домой она возвращается уже другим человеком, чем уезжала два дня назад. Что то важное надломилось в ней за эти два дня, какая то прежняя уверенность в собственной семье, в собственном сыне, и вопрос, удастся ли склеить эту трещину заново, оставался открытым, повисшим в воздухе вместе с мерным стуком колес, увозящих их всё дальше от Столичного, но, кажется, не приближающих ни на шаг к прежнему спокойствию.
Дома их встретила привычная тишина, знакомые стены, запах, который всегда ассоциировался у Валентины Петровны с надежностью и защищенностью. Она поставила чемодан у порога и прошла на кухню, машинально включила чайник, хотя пить не хотелось, просто нужно было занять руки привычным делом.
— Валь, ты как? — Николай Иванович заглянул на кухню, снимая пиджак.
— Нормально, Коль, — она достала чашки из шкафа, расставила их на столе. — Просто устала с дороги.
Он подошел и обнял ее сзади, положив подбородок ей на плечо, как делал это много лет подряд в трудные минуты их совместной жизни.
— Всё наладится, вот увидишь, — сказал он тихо. — Мы же семья, а семьи и не такое переживали.
Валентина Петровна не ответила, только накрыла его руки своими и долго стояла так, глядя в окно на знакомый двор, на соседский дом, на привычную, спокойную улицу их родного Зареченска. Где то там, в далеком Столичном, ее сын начинал новую семейную жизнь с женщиной, которую полгода прятал от родителей за маской скромности. А что будет дальше, когда закончится медовый месяц, когда молодые вернутся к обычной жизни, когда придет время новых звонков, новых встреч, новых испытаний доверия, оставалось только гадать.
Чайник закипел, засвистел пронзительно, и Валентина Петровна отстранилась от мужа, чтобы снять его с плиты. Руки её всё ещё немного дрожали, когда она разливала кипяток по чашкам, и она поймала себя на мысли, что не знает, позвонит ли завтра сыну сама, или будет ждать, пока он объявится первым, и от этой неопределенности на душе становилось только тяжелее.
