— Очень хочется верить, что это действительно будет последний вызов, тяжело выдохнул, буквально рухнув на сиденье рядом с водителем, врач скорой помощи Антон Геннадьевич Суриков.
— На таких словах обычно и начинается самое интересное, подал голос из салона фельдшер Егор Петрович. — Скажете так ещё раз, и прилетит такое, что мало не покажется!
— Перестань ворчать, как пенсионер на лавочке, усмехнулся Антон. — Лучше ответь: когда ты, наконец, соберёшься жениться? Я уже соскучился по нормальной свадьбе, хочу погулять от души.
Егору Петровичу совсем недавно исполнилось тридцать, но штамп в паспорте по-прежнему отсутствовал.
— Сами, значит, не спешите в это ярмо, а меня толкаете? — надулся Егор. — Зачем мне туда?
— Я уже успел побывать, сразу посерьёзнел Антон и мгновенно сменил тему. — Ладно. Кто у нас по вызову?
— Ребёнок, шесть лет. Высокая температура, жар не сбивается. Третий день держится, отчеканил Егор, глянув в карточку.
— Третий день… И только сейчас вызвали? — Антон покачал головой и повернулся к водителю. — Ну что, Семён, поехали?
— Как скажете, Антон Геннадьевич, ответил тот, заводя мотор, и машина почти сразу сорвалась с места.
Антон работал на скорой уже четвёртый год. До этого он был ведущим хирургом в кардиохирургии — тем самым специалистом, к которому стремились попасть все, кто понимал цену хорошим рукам и холодной голове. О нём говорили с уважением и почти суеверной уверенностью: у Сурикова лёгкая рука. Те, кого он оперировал, уверяли, что после его вмешательства дышится свободнее, и страх отступает ещё до того, как заживают швы. Коллеги восхищались тем, как спокойно и уверенно он действует: будто сложнейшая операция для него — привычная работа, вроде похода в магазин за хлебом.
Но его собственная жизнь никогда не была такой простой, как казалась со стороны.
Родители Антона были людьми неблагополучными. Говоря прямо — алкоголиками. Сначала окончательно ушёл в запой отец. Потом, не сразу, шаг за шагом, потянулась за ним мать. Сначала она пила вместе с мужем, убеждая себя, что так ему достанется меньше. Затем привыкла пить за компанию. А после стала находить причины наливать и в одиночку — без повода, без оправданий, без стыда.
Антону было шестнадцать, когда отца не стало. Мать пережила его всего на два года. В какой-то момент она отравилась суррогатом — не то дешёвым спиртом, не то неизвестной настойкой. Всё случилось в тот самый вечер, когда у Антона был выпускной.
Несмотря на обстановку в доме, он учился хорошо. Упрямо, зло, будто доказывал всему миру, что не станет продолжением чужой слабости. Он пытался бороться с родительским пьянством как умел: разговаривал, убеждал, ругался, выливал алкоголь, разбивал бутылки. Но что способен сделать подросток против беды, в которой взрослые давно капитулировали? Ничего из его усилий не помогало.
Вернувшись ночью с выпускного, он увидел мать на полу. Тихую, неподвижную, уже чужую. Тогда Антон дал себе слово, от которого не отступил ни разу: он никогда не будет пить.
Из родных у него остался только дед по материнской линии. Именно дед помог с похоронами и приютил внука, пока тот не укрепился, не встал на ноги и не научился жить так, чтобы прошлое не тянуло его назад.
Антон с детства мечтал стать врачом, и к окончанию школы это желание только усилилось. Он поступил в медицинский институт, учился фанатично, словно наверстывал за двоих — за себя и за ту жизнь, которую мог бы прожить иначе.
— Этот парень далеко пойдёт, говорили преподаватели, обсуждая его способности и редкое трудолюбие. — Давно стены нашего вуза не видели таких самородков.
После выпуска Антона порекомендовали в известную клинику. К тридцати пяти он уже делал серьёзные операции, и за его плечами не было ни одной неудачной. Он не считал это чудом, не верил в удачу и лёгкую руку — он верил в дисциплину, в знание, в холодный расчёт и в ответственность.
В тридцать он женился. На однокурснице, с которой после института потерял связь, а затем случайно встретил в кафе.
— Антошка! — стройная блондинка буквально подлетела к его столику. — Невероятно… Сто лет тебя не видела! С института, кажется, вечность прошла. Ты как? Где ты вообще пропадал?
— Ирка… — Антон улыбнулся, ошарашенный. — Вот уж кого не ожидал встретить. Я думал, ты давно выскочила замуж за какого-нибудь богача и улетела на Гоа.
— Оставь этих богачей, отмахнулась она. — Мне здесь гораздо лучше. Рассказывай ты. Женился? Или всё так же грызёшь гранит науки?
— Не сложилось, признался Антон, и в этот момент поймал себя на мысли, что годы действительно идут, а у него нет даже постоянных отношений — лишь короткие увлечения, не оставляющие следа.
— Значит, пора исправлять, засмеялась Ира. — Ты ведь мне нравился в институте. Да-да, нравился, не делай вид, что не слышишь. Поехали на дачу? Там сейчас красота. Свежий воздух, тишина, шашлык… Отдохнёшь, выдохнешь.
Он поехал. Как раз совпало с выходными. И всё словно само собой сложилось так, что обратно они вернулись уже в его квартиру. А вскоре стали жить вместе.
Пять лет они прожили без регистрации. И именно после того, как они расписались, Иру будто подменили.
Сначала это выглядело как капризы. Потом — как упрёки. Затем — как ярость, от которой дрожали стены. Она устраивала такие сцены, что соседи, вероятно, знали расписание его дежурств лучше, чем он сам.
— Ты снова в своей больнице! — набрасывалась она на него, когда он, едва держась на ногах после сложнейших операций, переступал порог. — Сколько можно жить там? Сколько можно резать и зашивать людей? Без тебя там, что ли, никого нет?
— Ира, остановись… — Антон старался говорить мягко. — Ты же училась со мной, ты понимаешь, насколько это важно.
Но важность её не интересовала.
Хотя по факту медиком она так и не стала. После института Ира устроилась администратором в косметологический салон.
— Я боюсь ответственности, призналась она однажды, когда Антон прямо спросил, почему она ушла из медицины. — В салоне максимум ошибёшься с временем записи. А в больнице… там люди.
— Мне всё равно, что у кого-то сердце работает плохо! — кричала она позже, уже не выбирая выражений. — Я хочу видеть мужа дома каждый вечер! Когда мы последний раз куда-то выходили вдвоём? Ну? Скажи!
Он пытался вспомнить — и не мог. И от этого Ира заводилась ещё сильнее.
Сначала он быстро её успокаивал, потом следовало бурное примирение, и пару дней дома было тихо. А потом всё начиналось заново: по кругу, без конца, без надежды на перемены.
Со временем вспышки гнева стали тяжелее, а её успокоить — почти невозможно. В ход пошла посуда: тарелки, чашки, блюда. Она перебила их столько, что Антон перестал покупать красивые сервизы и брал самое простое — как будто готовился к очередной буре заранее. Однажды Ира швырнула в окно молоток для отбивания мяса, и стекло разлетелось на осколки, звякнув так, словно поставило точку.
Антон не понимал, что с ней происходит. Он пытался разговаривать. Но разговоры неизменно сворачивали либо в крик, либо в слёзы, либо в холодное молчание.
Его жизнь превратилась в непрерывное напряжение. Стрессы, недосыпание, постоянная внутренняя готовность к очередной сцене сделали из спокойного, выдержанного мужчины нервного и раздражительного человека. Он понимал: в таком состоянии работать нельзя.
И однажды едва не случилось непоправимое. Во время операции его рука дрогнула. Старший коллега заметил это вовремя, отодвинул Антона и завершил вмешательство сам.
В тот же день Антон написал заявление об уходе.
А дома его ожидал очередной удар.
— Антон… Я устала. Устала врать себе и срываться на тебе, сказала Ира непривычно тихо. — Я ухожу. Ты был прав… Прости.
В этот вечер посуду бил уже он. Не из злости к ней — от бессилия. От осознания, что всё это было напрасно.
Позже он узнал, что Ира всё-таки уехала с богатым мужчиной в тёплые края. И жалел он тогда лишь об одном: семейная история отняла у него способность оперировать. Она вытравила из него прежнюю уверенность.
Так он оказался на скорой.
Машина притормозила у подъезда старого трёхэтажного дома. Фасад выглядел так, будто держался на честном слове.
— И почему такие развалины до сих пор не снесут? — пробормотал Семён. — Тут страшно даже рядом стоять, не то что жить.
— Жаль, чеснок не прихватили, усмехнулся Егор, заметив недоуменный взгляд водителя. — Сам же сказал: жутко. А чеснок, как известно, от нечисти помогает.
— Болтун — находка для шпиона, сухо отозвался Антон. — Пошли. Чемодан не забудь, Ван Хельсинг.
Поднимаясь по лестнице при тусклом свете лампочки, они подсвечивали дорогу фонариками телефонов. Наконец нашли нужную дверь и постучали.
— Входите, раздался женский голос.
Внутри было неожиданно светло и уютно. Контраст с видом подъезда сбивал с толку. Антон и Егор не подали вида, что удивлены.
— Где у нас пациент? — спросил Антон, проходя в комнату первым.
На диване лежал мальчик лет шести. На лбу у него лежало полотенце. Рядом сидела женщина — красивая, но до странности напряжённая, будто натянутая струна.
— Ну что, дружок, температура мучает? — мягко спросил Антон.
Мальчик коротко взглянул на мать и кивнул.
— Ставим градусник, сказал Егор, протягивая термометр.
Антон аккуратно сунул термометр ребёнку под мышку, затем заглянул в горло, проверил глаза, пощупал лимфоузлы. Женщина всё это время молчала, но её напряжение ощущалось физически, будто оно заполняло комнату плотным воздухом.
Через пару минут Антон протянул руку.
— Давай градусник.
Мальчик послушно вложил термометр… и вместе с ним — маленький обрывок бумаги, сложенный так, чтобы его не заметили.
Антон поднял взгляд на женщину. В её лице было отчаяние, и в этом отчаянии — просьба, на которую нельзя ответить отказом. Она едва заметно покачала головой, как будто предупреждала: не подавай виду.
Антон развернул записку почти без звука.
Пожалуйста, скажите, что ребёнку нужна больница. Умоляю. Он нас убьёт.
Антон почувствовал, как внутри всё холодеет. Но голос его остался ровным.
— Так, давай-ка я тебя послушаю, сказал он, поднимая футболку мальчика и прикладывая стетоскоп к груди. Потом прослушал спину и сделал вид, что размышляет. — Мамочка, у ребёнка всё серьёзно. И почему вы так тянули? На третий день жара уже нельзя ждать.
— Мы думали, само пройдёт… но ему всё хуже, всё хуже, сказала женщина, и в её тоне прорезалась отчаянная надежда.
Антон вынул планшет и, действуя так, будто всё это обычная рутина, связался с диспетчером.
— Это бригада Сурикова. На вызове мальчик, шесть лет. Подозрение на двустороннюю пневмонию, состояние средней тяжести. Куда везти?
— Не выдумывайте лишнего, у нас одна дорога: во вторую детскую, отозвался женский голос.
— Принято, спокойно ответил Антон. — Собирайте ребёнка. Поедете с нами.
Он посмотрел на женщину и едва заметно кивнул, давая понять, что записку прочёл и всё понял. Но её взгляд оставался затравленным, испуганным, будто она каждую секунду ожидала выстрела.
— Он уже большой… — вдруг сказала она еле слышно. — Может… может, он поедет без меня? Там за ним присмотрят, вылечат и вернут мне живого и здорового сына.
Слово живого она выделила так, что Антон окончательно убедился: в квартире действительно кто-то есть, и этот кто-то опасен.
— Документы всё равно нужны, возразил Антон, удерживая привычную профессиональную маску. — Придётся заполнить бумаги.
Егор видел, что происходит что-то непонятное, но не вмешивался. Он не понимал сути, однако чувствовал напряжение.
Женщина решилась.
— Хорошо. Забирайте Мишу. Я сейчас спущусь следом.
Она посмотрела на Антона прямо, пристально. И в эту секунду ему на миг пришла в голову совершенно неуместная мысль — о том, какая она красивая. Мысль тут же обожгла его стыдом.
Ну что ты за человек… Ей нужна помощь, а ты замечаешь внешность.
Антон подхватил уже одетого мальчика на руки, кивнул Егору и вышел. Ощущение, будто он находится под прицелом, не отпускало.
Они успели спуститься. Антон посадил мальчика на кушетку в фургоне, поправил одеяло.
И тут в подъезде раздался шум. Крики. Быстрые шаги.
Мать Миши выбежала наружу. Она почти успела добежать до машины…
Выстрел.
Женщина рухнула на асфальт.
— Мама! Мамочка! — закричал мальчик и рванулся к двери, но Антон резко, почти силой удержал его и затолкнул обратно.
Семён и Егор инстинктивно укрылись за машиной.
Прогремел второй выстрел.
Из подъезда вышел мужчина с охотничьим ружьём. Он сделал шаг — и тут же рухнул, как подкошенный: голову ему прострелило. Сам.
Антон не ждал ни секунды.
— Парни, держите! — крикнул он и бросился к женщине.
Она ещё дышала. Под левой грудью расползалось кровавое пятно.
— Держись… Слышишь, держись, прошептал Антон, уже на автомате оценивая рану. — Егор! Носилки! Срочно!
Семён связался с диспетчерской, Антон одновременно отдавал команды, как будто снова оказался в операционной.
— Пусть готовят операционную! — сорвалось у него. — И пусть будут готовы к тяжёлой кровопотере!
Они с Егором осторожно переложили Анну на носилки и закатили в машину.
Миша плакал, сидя на кушетке и вытирая слёзы кулачками.
— Мамочка… — повторял он, будто одним этим словом мог удержать её здесь.
Семён успел позвонить в больницу, затем в полицию — сообщил о трупе возле дома.
— Гони, Семён! — приказал Антон и занялся раненой.
Егор держал Мишу, успокаивал его и не давал выскочить из машины.
У приёмного отделения их уже ждала бригада медиков с каталкой.
— Большая кровопотеря, возможно задето лёгкое, быстро сообщил Антон на ходу, помогая перекладывать пациентку.
И тут ему ударили в лицо словами, которые он меньше всего хотел услышать.
— У нас хирург в отпуске, на море улетел. Завтра только возвращается, сообщила медсестра, и по её тону было ясно: она сама в шоке. — Главный тоже ушёл. Остался только стажёр…
Антон лихорадочно соображал. В другую больницу не успеют. Она может не дожить.
— Готовьте операционную. Под мою ответственность, произнёс он так, что никто не посмел спорить. — Стажёр будет ассистировать. Семён, Егор — езжайте на станцию. Придумайте, почему меня там не было. Что угодно.
Времени на обсуждения не оставалось. На кону была жизнь.
Ему выдали одежду, провели по коридорам, всё подготовили почти мгновенно — в больнице тоже умели работать быстро, когда нужно.
Операция длилась два часа.
Пулю извлекли. Кровотечение остановили. Но состояние оставалось тяжёлым — жизнь Анны висела на тонкой нити, и Антон чувствовал это каждой клеткой.
Всё это время Миша сидел в коридоре, вцепившись в край скамейки, и ждал. Он не плакал. Он будто запретил себе плакать, как будто слёзы могли что-то сломать.
Когда Антон вышел из операционной, он присел рядом с мальчиком.
— Ну что, парень… — сказал он тихо. — Мама жива. Мы сделали всё, что могли, и пока она держится.
Миша посмотрел на него глазами, полными слёз, и вдруг обнял так крепко, словно держался за единственное спасение. И тогда разрыдался — будто до этого момента удерживал дыхание.
Антон осторожно обнял его в ответ.
— Всё хорошо… Слышишь? Всё позади. Сейчас главное — ждать и верить.
Через минуту он отстранился и задумчиво посмотрел на ребёнка.
— И что мне с тобой теперь делать?
— Можно… к вам? — всхлипнул Миша, подняв на него умоляющий взгляд.
— Придётся ко мне, согласился Антон, тяжело вздохнув не от нежелания, а от растерянности. Он понятия не имел, как правильно обращаться с детьми. — Не оставлять же тебя одного.
Миша будто понял его сомнения и поспешил заверить:
— Я буду тихо сидеть. Я не буду мешать. Меня можно даже не кормить.
Антон едва заметно усмехнулся.
Понятно. Голодный ты, дружище.
Он передал рабочую одежду медсёстрам, оставил свой номер телефона и попросил звонить в любое время, если у Анны появятся осложнения. Заглянул в палату, убедился, что состояние стабильное, и повёл Мишу в больничное кафе.
Они набрали еды. Антон только там осознал, что сам тоже голоден.
Когда первые острые ощущения отступили, он спросил:
— Миша, ты сможешь рассказать, что у вас произошло? Кто был тот человек?
— Я не знаю, пожал плечами мальчик. — Он вчера появился… или позавчера. Всё время кричал, ругался. Говорил, что убьёт нас. У него было ружьё. Нам нельзя было выходить из комнаты. Потом мама написала записку, пока он не видел, и сказала, чтобы я держал её в руке. Потом она вызвала вас…
Антон понял: ребёнок и сам знает лишь куски. Нужно ждать, когда Анна придёт в себя.
Дома он уложил Мишу на свою кровать, а сам лег на диване. Засыпая, Антон пытался вспомнить лицо женщины — и словно не мог удержать его в памяти, как будто всё смешалось: свет подъезда, выстрел, кровь, операционная.
Ничего. Завтра я её увижу, подумал он и уснул глубоким, тяжёлым сном.
Утром они с Мишей первым делом заехали в магазин — купили фрукты, сок, что-то сладкое. Потом отправились в больницу.
Анна уже пришла в себя. Мишу пустили в палату, и он, осторожно ступая, как будто боялся спугнуть маму, подошёл к её кровати.
Антон тем временем поднялся к главному врачу.
Тот, конечно, отругал его — но недолго.
— Антон Геннадьевич, самовольничали вы вчера так, что по-хорошему надо устроить вам разнос, покачал головой главврач. — Но… спасли женщину. Это многое меняет. Ладно, отмажу перед начальством. Плюсик вам в карму.
Потом он вздохнул и добавил уже тише:
— Следователь к ней заходил. Не повезло ей с мужем. Сиделец. Вышел досрочно — и сразу к ней. Она, оказывается, развестись собиралась, прямо сказала ему. У него переклинило. Он начал угрожать, что убьёт и её, и мальчишку. В итоге она ранена, а он себе голову прострелил. Вот так…
Антон слушал и только качал головой. Какой кошмар может ворваться в жизнь человека — внезапно, без предупреждения, как выстрел.
Выйдя из кабинета, он заглянул в палату.
Миша сидел у кровати, положив голову на одеяло. Анна гладила его по волосам — медленно, ласково, будто убеждала: я рядом, я живая, я не ушла.
— Здравствуйте, сказал Антон.
— Здравствуйте… Антон, ответила Анна и попыталась улыбнуться, хотя в глазах стояли слёзы. — Спасибо вам. Я даже не знаю, как благодарить. Если бы не вы…
— Простите, а как вас зовут? — спохватился он и коротко хлопнул себя по лбу. — Не спросил ни у вас, ни у Миши. Нехорошо.
— Анна, сказала она, и улыбка стала чуть увереннее. — И спасибо вам ещё за Мишу. За то, что приютили. Надеюсь, он не доставил вам хлопот.
— Какие хлопоты? — искренне удивился Антон. — Его не слышно и не видно. Если бы утром к завтраку не вышел, я, возможно, и забыл бы, что он у меня дома.
Миша смущённо спрятал лицо в одеяле.
Антон посерьёзнел.
— Анна, у вас есть кто-то, кто может позаботиться о сыне, пока вы восстанавливаетесь?
— К сожалению, нет, сказала она и погрустнела. — Мы здесь одни. Родителей давно нет. Друзьями я так и не успела обзавестись.
Антон задумался и наконец произнёс:
— У меня как раз отгулы накопились… Возьму неделю. Отдохну заодно. Вчерашний день, признаюсь, меня встряхнул. А Миша пока поживёт у меня. Мы сходим куда-нибудь, отвлечёмся.
Миша поднял голову и посмотрел на мать. Та кивнула.
— Поедешь к Антону Геннадьевичу? — спросила она мягко.
Мальчик кивнул и впервые за долгое время улыбнулся.
После этого Антон и Миша приходили каждый день. Анна быстро шла на поправку, и через полторы недели её выписали.
— Анна, вам пока нельзя оставаться одной, сказал Антон, провожая её. — Реабилитация займёт ещё пару недель. Давайте вы с Мишей поживёте у меня. Мне будет спокойнее. Вдруг осложнения, вдруг слабость, вдруг что-то непредвиденное… Я хотя бы буду рядом.
Анна растерянно посмотрела на сына, словно искала у него подтверждения, что это допустимо.
— Мам, дядя Антон классный, заявил Миша простодушно. — И у него три комнаты. Там даже заблудиться можно!
Антон и Анна рассмеялись.
— Если мы заблудимся, вы нас найдёте? — спросила Анна, всё ещё улыбаясь.
— Приложу все усилия, чтобы вы не потерялись, ответил Антон, довольный её согласием.
Они переехали к нему с минимумом вещей: небольшая спортивная сумка Анны и рюкзачок Миши.
Антон молча посмотрел на этот скромный багаж, и в его взгляде было больше чувств, чем он сам хотел показать.
— Мы же ненадолго, сказала Анна, заметив его реакцию.
Антон ничего не ответил вслух, только усмехнулся про себя.
Ну да. Ненадолго. Конечно.
Вечером, уложив Мишу спать, они долго сидели на кухне. Тишина была тёплой, не давящей. И Анна рассказала, как жила раньше.
— Мы вообще из другого города, начала она. — Я там закончила институт, работала дизайнером мужской одежды. Со временем научилась шить сама, появились клиенты. Всё шло спокойно… пока однажды подруга не привела ко мне своего молодого человека. Я должна была сшить ему костюм на свадьбу с ней.
Анна сделала паузу, словно собираясь с силами.
— А на следующий день он пришёл один и сказал, что свадьбы не будет. Сказал, что увидел меня и влюбился, как мальчишка. С невестой он расстался. Я потеряла подругу… и не только её. Но он не отступал.
Антон слушал молча, не перебивая.
— Сначала он казался нормальным, продолжила Анна. — Ну бывает: разлюбил одну, полюбил другую. Он красиво ухаживал: цветы, рестораны, поездки на море. Полгода — и я растаяла. Я вышла за него замуж, потом забеременела… А после выяснилось, что он патологически ревнив.
Её голос стал тише.
— Он ревновал меня ко всему. К каждому взгляду. К каждому мужчине, который проходил мимо. Жизнь стала пыткой. Я отдыхала только тогда, когда он уходил на охоту. Однажды мы шли из магазина, ко мне подошёл мужчина — просто спросить время. И мой муж… он взбесился. Обвинил нас в связи. Ударил того человека… он упал и ударился виском о бордюр. Умер на месте.
Антон сжал пальцы, но промолчал.
— Мужу дали десять лет. Я родила Мишу. Но оставаться в том городе не могла — всё напоминало о кошмаре. Мы переехали сюда. Я не знаю, кто сказал ему, где мы. Но он вышел досрочно… и нашёл нас.
Анна замолчала. В глазах мелькнуло то самое отчаяние, которое Антон видел в квартире перед выстрелом.
Она будто снова оказалась там — в тот момент, когда открыла дверь и увидела человека, которого надеялась больше никогда не встретить.
— Он схватил меня за волосы и прошипел, что я тварь, что прячусь от него со своим ублюдком… Анна судорожно вдохнула. — Мне было больно, но я старалась не кричать, чтобы не напугать Мишу. Он уже лежал в комнате, готовился ко сну.
Она провела рукой по виску, будто стирая воспоминание.
— Он затолкал меня в комнату к сыну. Сказал, чтобы мы сидели тихо, иначе пристрелит обоих. Проверил, нет ли телефона. Потом ушёл на кухню… есть. И я поняла, что он окончательно потерял рассудок, когда увидела у него в руках ружьё.
Анна посмотрела на Антона, и в её взгляде было всё: страх, усталость, благодарность.
— Тогда я решилась. Сказала ему, что Миша третий день с температурой. Показала градусник. Я заранее нагрела его на батарее, пока Миша не видел… чтобы цифры были страшнее, чтобы муж хоть на секунду задумался. И одновременно написала записку. Дала её Мише и сказала, когда и кому передать.
Антон выдохнул — медленно, словно отпуская камень из груди.
— Я попросила вызвать скорую. Он сквозь зубы приказал: вызывай сама. Бросил мне телефон и сказал: одно неверное слово — и мы трупы.
Анна опустила взгляд.
— Я так рада, что именно ты был на смене в тот день, улыбнулась она впервые по-настоящему. — Я сразу почувствовала: ты хороший человек.
Антон посмотрел на неё и сказал то, что давно сидело в нём, хоть он и не планировал произносить это вслух.
— А я с первой минуты увидел, какая ты красивая… и как ты боишься.
Они сами не заметили, как перешли на ты. Это случилось естественно, будто иначе и быть не могло.
Антон взял её ладони в свои.
— Я сделаю всё, чтобы больше никто не смог причинить вам боль. Клянусь. Я встану стеной, если придётся.
Анна тихо покачала головой, и в глазах снова блеснули слёзы.
— Прости… что не смог уберечься от всего этого раньше, прошептала она и прижала его руку к щеке. — Ты подарил нам новую жизнь.
И в этот момент Анна уже знала: они не расстанутся.
В комнате спал Миша и улыбался во сне. Ему виделось, как они втроём лежат на большом пледе под тёмным, усыпанным звёздами небом. Антон рассказывает про созвездия и далёкие планеты. Мама держит их за руки, улыбается и говорит, что они счастливы. А потом обещает — тихо и уверенно — что однажды у него будет братик или сестричка.
И впервые за долгое время мир вокруг казался не страшным, а тёплым. Не чужим — а своим. Не ломким — а настоящим.
