– Люд, а что поесть то? – раздался голос из гостиной, едва она переступила порог и повесила пальто.
Людмила, не отвечая, поставила на тумбочку сумку. В ней лежали отчеты, которые нужно было доделать вечером, и пакет с курицей на завтрашний суп. В ушах все еще гудело от офисного шума.
– Холодильник пустой, как будто я тебе не оставлял денег, – продолжал Виктор, и уже слышно было, что он подошел к дверям прихожей.
Людмила медленно расстегнула пуговицы на кардигане. Пятьдесят семь лет, и вот она стоит у порога собственной квартиры, боясь войти дальше. Потому что дальше начинается второй рабочий день, без выходных и отпусков.
– Деньги оставлял, – тихо сказала она, не поднимая глаз. – Я вчера в магазин заходила. Котлеты в морозилке есть, гречка в кастрюле.
– Так разогреть надо, – Виктор стоял в дверном проеме, крупный мужчина с залысинами и недовольным лицом. – Пока ты там возишься, я уже умру с голоду.
Ей хотелось сказать, что она тоже хочет есть. Что ее рабочий день начинается в восемь утра и заканчивается в шесть вечера, а потом еще полтора часа на дорогу. Что она тоже устала. Но вместо этого Людмила прошла мимо него на кухню, включила плиту и достала из холодильника кастрюлю с гречкой.
Виктор вернулся в гостиную, к телевизору. Оттуда доносился звук футбольного матча. Он вышел на пенсию два года назад, но иногда подрабатывал наладчиком станков у бывших коллег. Считал, что его финансовый вклад в семью дает ему право на отдых дома.
Пока гречка разогревалась, Людмила открыла холодильник в поисках своего йогурта. «Ягодка» с клубничным вкусом, который она утром специально отодвинула на самую дальнюю полку. Его там не было.
Руки сами собой сжались в кулаки. Она заглянула на другие полки, хотя прекрасно знала, что искать бессмысленно. Пустая баночка валялась в мусорном ведре, не прикрытая даже салфеткой.
– Витя, – позвала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Ты йогурт мой съел?
– А что, нельзя было? – отозвался он из гостиной. – Один лежал, я думал, забыла про него.
– Я его утром отложила. Специально.
– Так купи еще. Чего переживать то из-за йогурта.
Людмила молча поставила тарелку с гречкой и разогретой котлетой на поднос, добавила хлеб, вилку, чай в кружке. Понесла в гостиную. Виктор принял поднос, не отрывая глаз от экрана, пробормотал что-то вроде спасибо.
Она вернулась на кухню, налила себе кипяток в чашку, заварила пакетик самого дешевого чая. Посмотрела в пустой холодильник. Хотелось плакать, но слезы не шли. Давно уже не шли.
За окном сгущались зимние сумерки. Январский вечер, темный и холодный. В квартире было натоплено, но Людмилу все равно морозило изнутри.
***
Утро начиналось в шесть. Людмила вставала по будильнику, который специально ставила на противоположном конце спальни, чтобы не было соблазна отложить звонок. Виктор продолжал спать, похрапывая в подушку.
На кухне она включала чайник, доставала из холодильника яйца, сыр, колбасу. Виктор любил плотный завтрак, яичницу с помидорами или омлет. Себе она обычно наливала только чай, иногда бутерброд, который съедала, стоя у окна и глядя на заснеженный двор.
Семь тридцать, Виктор выходил из спальни, уже одетый. Садился за стол, разворачивал газету. Она ставила перед ним тарелку с горячей яичницей, чай, хлеб. Он кивал, не поднимая глаз от текста.
– Не забудь, сегодня Петрович обещал зайти, – говорил он, намазывая хлеб маслом. – Часа в три. Приготовь чего-нибудь, чай там, печенье.
– У меня работа до шести, – напоминала Людмила.
– Ну так оставь всё на столе. Он сам разберется.
– Витя, у нас же нет печенья.
– Так купи.
– Когда? Я в обед не успею в магазин сбегать, он далеко от офиса.
– Ну вчера могла купить, – он отодвигал газету и смотрел на нее с легким раздражением. – Я же еще позавчера говорил, что он зайдет.
Людмила молчала. Она действительно забыла. Потому что вчера у директора была истерика из-за отчетности, она задержалась на работе до семи, потом магазин, потом ужин, потом снова работа над теми же отчетами. Голова шла кругом от цифр и усталости.
– Ладно, – устало сказала она. – Схожу в обед как-нибудь.
– Вот и молодец. И конфет возьми. Не дешевых, нормальных.
Она кивнула, допила свой чай и пошла собираться. Из кухни доносился шорох газеты и мерное постукивание вилки о тарелку.
В прихожей, одеваясь, Людмила увидела на полке коробку конфет «Белочка». Ее любимые, с нежной молочной начинкой. Она купила их три дня назад, в маленьком магазинчике около дома, потратила на них почти все, что оставалось до зарплаты после обязательных покупок. Коробка была открыта, и в ней оставалось всего три конфеты из двадцати.
– Витя, – позвала она, стараясь не повышать голос. – Ты конфеты ел?
– Ну ел. А что?
– Там почти ничего не осталось.
– Ты же сама их купила, чтобы есть. Или для красоты на полке стоят?
– Я их… – она осеклась, понимая, что сказать «для себя» прозвучит глупо и эгоистично. – Ладно. Неважно.
На работу она ехала в переполненном автобусе, прижатая к двери чужими спинами. Запах мокрой одежды, чужой парфюмерии и пота. За окном мелькали серые многоэтажки спального района, заснеженные тротуары, редкие фигуры прохожих.
В офисе ее уже ждала стопка документов и недовольное лицо директора. Маленькая фирма, торгующая стройматериалами, существовала на грани, постоянно балансируя между прибылью и убытками. Людмила отвечала за всю бухгалтерию, за зарплаты, за отчетность. Тридцать два года она работала здесь, и за эти годы фирма сменила три названия и четырех владельцев, но она оставалась.
– Людмила Сергеевна, вы опять не учли НДС по этой накладной, – директор, молодая женщина лет сорока, с резким голосом и нервной манерой прикуривать сигареты одну за другой, постучала ногтем по бумаге. – Мы из-за этого можем попасть на штраф.
– Там особые условия поставки, НДС идет отдельно, – устало пояснила Людмила. – Я все проверила.
– Проверили? А я вот позвонила поставщику, и они говорят обратное.
Спорить не было сил. Людмила взяла документы, пообещала разобраться еще раз. В животе урчало от голода, она вспомнила, что так и не позавтракала нормально.
Обеденный перерыв в час дня. Она торопливо доела принесенный из дома бутерброд и выбежала на улицу. До ближайшего приличного магазина пятнадцать минут пешком. Морозный воздух обжигал легкие. Людмила почти бежала, спотыкаясь на обледенелых участках тротуара.
В магазине она быстро выбрала печенье, конфеты подороже, как просил Виктор. Около кассы увидела йогурты «Ягодка». Взяла себе два, малиновый и персиковый. Когда кассир назвала сумму, Людмила поняла, что превысила бюджет. Отложила йогурты обратно. Один персиковый все же оставила, не удержалась.
Вернулась в офис за две минуты до конца перерыва, запыхавшись и вспотевшая под теплой курткой. Директор бросила на нее косой взгляд, но ничего не сказала.
День полз медленно, как всегда в последнюю неделю перед отчетностью. Цифры плыли перед глазами, пальцы болели от постоянной работы на калькуляторе и клавиатуре. В четыре часа пришло сообщение от Виктора: «Петрович ушел. Все съели. Что на ужин?»
Она почувствовала знакомую тяжесть в груди, как будто кто-то положил на ребра чугунную плиту. «Не знаю еще. Что-нибудь придумаю», – ответила она.
Вечером, волоча сумки с продуктами из магазина, Людмила столкнулась у подъезда с соседкой Ириной. Ирина, ее ровесница, всегда выглядела бодрой и собранной, хотя тоже работала бухгалтером, только в другой фирме.
– Люда, ты как? – Ирина придержала дверь. – Что-то совсем замученная.
– Устала просто. Работа, дом, все как обычно.
– Слушай, может пойдем в субботу в кино? Там новая мелодрама идет, отзывы хорошие. Отвлечемся хоть.
Людмила хотела согласиться, но сразу вспомнила, что в субботу нужно большую стирку затеять, шторы уже месяц не стирала, и Виктор обещал притащить белье из гаража, где он ковырялся в машине соседа. А еще нужно заказать продукты на следующую неделю, и балкон разобрать, там захламлено так, что дверь уже не открывается нормально.
– Не получится, Ир. Дел куча.
– Всегда у тебя дел куча, – Ирина покачала головой. – Ты себя хоть иногда жалеешь?
– А толку жалеть? Кто все делать будет?
– Муж твой хоть помогает?
Людмила усмехнулась. Ирина и сама знала ответ на этот вопрос.
– Ладно, не буду тебя задерживать, – вздохнула соседка. – Но если захочешь поговорить, ты знаешь, где меня найти. И про кино подумай все-таки.
Дома Виктор сидел у телевизора. На журнальном столике валялись крошки от печенья и пустые обертки от конфет. Те самые конфеты, которые она просила купить подороже для гостей.
– Петровичу понравилось, – сообщил Виктор, не оборачиваясь. – Сказал, что давно таких вкусных конфет не ел.
Людмила молча прошла на кухню, поставила сумки на стол. Достала курицу, лук, картошку. Начала чистить овощи. За стеной монотонно говорил телевизор.
Она резала лук и не понимала, почему на глаза наворачиваются слезы. Ведь лук еще даже не начал щипать.
***
Прошла неделя. Потом еще одна. Серые будни, как вагоны одинакового поезда, проносились мимо, и Людмила не успевала даже понять, какой сегодня день недели.
Каждое утро одно и то же. Подъем в шесть, завтрак для Виктора, работа, магазин, ужин, домашние дела, отчеты за компьютером до полуночи. В выходные стирка, уборка, готовка впрок. Виктор в эти дни уезжал в гараж, к друзьям, на рыбалку, в зависимости от погоды и настроения.
– Люд, а носки мои где? – кричал он из спальни.
– В шкафу, на верхней полке.
– Так там одни темные! Мне же светлые нужны!
– Светлые еще не высохли, я вчера стирала.
– А зачем стирать, если они еще не высохли? Надо было раньше.
Она молчала, раскладывая по тарелкам гречку с тушенкой. Светлые носки он испачкал позавчера, возясь в гараже. Принес домой в таком виде, что отстирывать пришлось дважды.
Однажды вечером, когда Людмила стояла у плиты и помешивала в кастрюле суп, зазвонил телефон. Звонила дочь, Настя, из Питера.
– Мам, привет! Как дела?
– Нормально, доченька. Как у тебя?
– Да все хорошо. Работа, учеба, сессия скоро. Слушай, хотела спросить, на восьмое марта приеду, можно?
– Конечно, приезжай! – Людмила почувствовала, как на душе потеплело. Дочь она видела всего три раза за последний год. – Мы тебя ждем.
– А как там папа? Здоров?
– Да, здоров. Вот сидит у телевизора.
– Передай привет. Мам, а ты чего-то усталая какая-то.
– Просто работа сейчас напряженная, отчетность сдаем.
– Ты давно в отпуск ходила?
Людмила задумалась. В отпуск она ходила летом, на две недели. Но никуда не ездила, эти две недели провела дома, делая ремонт в ванной. Виктор тогда сломал смеситель, и вода текла прямо на пол. Пришлось вызывать сантехника, а потом самой выкладывать новую плитку на стену, потому что старая потрескалась. Две недели на коленях с клеем и шпателем.
– Летом ходила, – неуверенно ответила она.
– Мам, надо тебе отдохнуть нормально. Может, махнем куда-нибудь на майские? Я оплачу.
– Настень, у меня же работа, не отпустят просто так.
– Ну возьми отгулы хоть. Мам, я серьезно. Ты прямо вот по голосу устала очень.
Людмила чувствовала, как подступает ком к горлу. Хотелось сказать дочери всё, как на самом деле тяжело, как накопилось, как ей не хватает просто тишины и покоя. Но она сдержалась.
– Не волнуйся, все нормально. Просто зима тяжелая, темно рано, вот и кажется, что усталость.
Они еще немного поговорили о Настиных делах, о ее молодом человеке, о планах на будущее. Потом попрощались. Людмила положила трубку и вытерла глаза тыльной стороной ладони.
– С кем говорила? – спросил Виктор, заходя на кухню за добавкой хлеба.
– Настя звонила. На восьмое марта приедет.
– А, ну и хорошо. Значит, готовить надо будет хорошо, чтобы не как обычно.
– А как обычно? – спросила Людмила тихо, не поворачивая головы.
– Ну, знаешь… просто. А тут дочь приедет, надо же постараться.
Она не ответила. Помешала суп, попробовала, добавила соли. Поставила тарелки на стол. Села напротив Виктора, который уже уплетал за обе щеки.
– Вкусно, – буркнул он, не поднимая глаз.
Людмила смотрела на свою тарелку и думала о том, когда же она последний раз слышала от него что-то теплое, что-то не требовательное, а просто человеческое. Не вспомнила.
На следующий день, в воскресенье, Виктор объявил, что едет с друзьями на зимнюю рыбалку, вернется поздно вечером. Людмила выдохнула с облегчением. Целый день для себя, одна.
Она встала позже обычного, часов в девять. Никаких завтраков, никакой готовки. Налила себе чай, достала из холодильника йогурт «Ягодка», купленный позавчера и тщательно припрятанный за банкой с огурцами. Села у окна, смотрела на падающий снег. Тишина.
Потом она долго лежала в ванной, в горячей воде с пеной. Виктор не любил, когда она «развлекалась в ванной», говорил, что вода дорогая, и лежать больше десяти минут расточительство. Но сейчас его не было, и Людмила позволила себе полежать почти час. Расслабилась так, что чуть не заснула.
После ванны, завернувшись в халат, она включила музыку, тихую старую музыку, которую слушала в молодости. Достала из шкафа альбом с фотографиями. Рассматривала себя молодую, двадцатилетнюю, смеющуюся, с длинными волосами до пояса и легкими глазами. Рядом такой же молодой Виктор, стройный, с копной кудрявых волос и улыбкой. Они стояли обнявшись около фонтана в парке, счастливые.
Когда это закончилось? Когда она стала просто функцией, обслуживающей его жизнь? После рождения Насти? Или еще раньше, когда переехали в эту квартиру, доставшуюся от ее родителей, и он стал воспринимать ее как хозяйку дома, которая должна все делать, потому что дом ее?
Людмила листала альбом и вспоминала. Вспоминала, как они встретились на заводе, где она только начинала работать, а он уже был опытным мастером. Как он ухаживал за ней, приносил цветы, писал смешные записки. Как они гуляли по ночному городу, мечтали о будущем, о детях, о доме.
Как он изменился после свадьбы. Постепенно, незаметно. Сначала перестал помогать с посудой, говорил, что устал на работе. Потом перестал замечать, что она тоже устает. Потом привык, что завтрак, обед и ужин появляются сами собой, что рубашки выглажены, носки постираны, квартира убрана.
А она привыкла молчать. Привыкла подавлять свои потребности, откладывать свои желания на потом. Сначала «потом, когда Настя подрастет». Потом «потом, когда на пенсию выйду». А пенсия все не наступала, зарплаты не хватало, и выходить на нее было страшно.
Она закрыла альбом, убрала его обратно в шкаф. Посмотрела на часы. Пора готовить ужин, Виктор вернется с рыбалки голодный.
Но Людмила вдруг не смогла заставить себя встать с дивана. Тело налилось свинцовой тяжестью, руки не слушались. Она сидела и смотрела в стену, на старый ковер с оленями, который висел там еще со времен ее детства.
Зазвонил телефон. Виктор.
– Люд, мы тут задержимся. Клев пошел. Приеду часам к десяти. Ты там ужин не готовь, я перекушу у Семеныча.
– Хорошо, – ответила она и повесила трубку.
Потом села и заплакала. Тихо, без всхлипов, просто текли слезы по лицу, а она не вытирала их. Плакала долго, пока не кончились слезы.
Когда Виктор вернулся, она уже спала. Он даже не заметил, что она не готовила, не убиралась, весь день просто существовала для себя.
***
Следующие дни что-то изменилось в Людмиле. Она сама не могла объяснить, что именно. Просто внутри появилась маленькая, еле заметная трещина в стене покорности.
Она стала замечать все мелочи, которые раньше пропускала мимо сознания. Как Виктор, проходя мимо мойки с грязной посудой, не поднимет даже одну чашку, чтобы ополоснуть. Как он, сняв носки, оставляет их прямо на полу в спальне, хотя корзина для грязного белья стоит в двух шагах. Как он открывает холодильник, достает продукты, делает себе бутерброд и оставляет все на столе: масло, колбасу, хлеб, нож в крошках.
– Витя, убери за собой, – попросила она однажды утром, увидев разгром на кухне.
– Некогда, опаздываю, – бросил он, натягивая куртку. – Ты потом уберешь.
– Я тоже опаздываю.
– Ну так вечером уберешь. Это же две минуты.
Он ушел. Она осталась стоять посреди кухни, глядя на масло, которое начинало таять, на валяющуюся колбасу, на хлеб без пакета. Убрала все молча, но внутри что-то сжималось все туже.
На работе ее отношения с директором становились все напряженнее. Отчетность не сошлась, были недочеты, налоговая прислала запрос. Директор обвиняла Людмилу, хотя сама постоянно вмешивалась в финансы, проводила платежи, не уведомляя бухгалтера, теряла документы.
– Это ваша вина, Людмила Сергеевна, – холодно говорила она, постукивая сигаретой по пепельнице. – Вы должны контролировать все процессы.
– Я не могу контролировать то, о чем меня не ставят в известность, – впервые за много лет Людмила ответила жестко.
Директор удивленно посмотрела на нее, подняла бровь.
– Вы что, пререкаетесь со мной?
– Я констатирую факт. Если я не знаю о платеже, я не могу его правильно провести.
Повисла пауза. Директор затушила сигарету, прищурилась.
– Мы еще поговорим на эту тему, – сказала она и вышла из кабинета.
Людмила сидела за своим столом, и руки дрожали. Она никогда не спорила с начальством, всегда соглашалась, кивала, брала вину на себя. А сейчас вдруг не смогла. Что-то внутри взбунтовалось.
Коллега Татьяна, сидевшая за соседним столом, подошла к ней.
– Люда, ты чего с ней спорить начала? Она же тебя уволит теперь.
– Пусть увольняет, – устало сказала Людмила. – Я тридцать два года здесь, а мне даже спасибо никто не скажет.
– Ну так везде так. Что ты хотела?
– Не знаю, Тань. Не знаю, чего я хотела.
Вечером дома ее ждал Виктор с новостью.
– Слушай, в следующую субботу ко мне ребята придут, Семеныч, Петрович и Колька. Посидим, отметим мой день рождения заранее. Ты там приготовь чего-нибудь, на стол накрой.
Людмила молча поставила сумку на пол.
– Твой день рождения в марте, до него еще месяц, – сказала она.
– Ну и что? Захотел пораньше отметить, с друзьями. Ты же не против?
– Я устала, Витя.
– От чего устала? – он искренне не понимал. – Они же не каждый день приходят. Один раз приготовишь.
– Я каждый день готовлю. Каждый день. Семь дней в неделю. Без выходных.
– Так надо же есть, – он пожал плечами. – Ты о чем вообще?
Людмила посмотрела на него и вдруг поняла, что объяснить бесполезно. Он не слышит. Он просто физически не способен услышать, потому что в его картине мира это норма. Жена готовит, жена убирает, жена обслуживает, потому что она жена.
– Ладно, – сказала она. – Приготовлю.
Но в эту ночь она не могла заснуть. Лежала в темноте, слушала, как Виктор храпит рядом, и думала о своей жизни. О том, что ей пятьдесят семь лет, а она не помнит, когда в последний раз делала что-то только для себя. Когда в последний раз отдыхала по-настоящему, когда смеялась от души, когда чувствовала себя живой.
Она вспомнила свою бабушку. Добрая, тихая женщина, которая всю жизнь прожила с деспотичным дедом, обслуживала его, терпела, молчала. Умерла в шестьдесят три от инсульта, упала прямо у плиты, когда готовила дедушке обед.
Людмила тогда была подростком, но запомнила, как мама плакала на кухне и говорила сквозь слезы: «Всю жизнь на других, всю жизнь. И даже умереть спокойно не дала себе».
«Я превращаюсь в бабушку», – подумала Людмила в темноте. «Я иду по тому же пути. Скоро мне будет шестьдесят, потом шестьдесят три, и я тоже упаду у плиты».
Эта мысль была настолько ужасной, что она села в кровати, задыхаясь. Виктор проснулся, недовольно повернулся.
– Чего не спишь? – пробормотал он.
– Ничего, – прошептала она. – Спи.
Но сон не шел. До утра Людмила лежала с открытыми глазами, и в голове крутилось одно: «Хватит. Должно хватить».
***
В пятницу, накануне дня, когда должны были прийти гости, Людмила специально задержалась на работе. Не хотела идти домой, не хотела начинать готовить, не хотела всего этого.
Вечером Виктор встретил ее у двери.
– Где ты была? Я голодный, а дома ничего нет!
– Работала, – сухо ответила она.
– До такого времени? Уже девятый час!
– До такого времени.
Она прошла на кухню, открыла холодильник. Там действительно было почти пусто, она забыла сходить в магазин в обед.
– Витя, сделай себе яичницу, – сказала она, не оборачиваясь.
– Что?
– Яичницу. Яйца есть, хлеб есть. Пожарь.
– Ты чего? – он подошел ближе, смотрел на нее с недоумением. – Я же не умею.
– Научишься. Разбить яйца на сковородку и включить плиту может любой человек.
– Люда, ты что, больная? Или совсем с ума сошла?
Она повернулась к нему, и он немного отступил. В ее глазах было что-то новое, что-то холодное и жесткое.
– Не сошла. Просто устала. Очень устала. И сегодня я не буду готовить.
– А завтра? Ребята же придут!
– Придут. Я приготовлю. Но сегодня не буду.
Она прошла мимо него в комнату, закрыла дверь. Легла на кровать, не раздеваясь. За дверью слышалось бормотание Виктора, потом звон посуды, потом запах жареных яиц. Она закрыла глаза и впервые за много дней почувствовала что-то похожее на удовлетворение.
Утром в субботу она встала рано, как всегда. Виктор еще спал. Людмила пошла на кухню, и первое, что увидела, это гора грязной посуды. Он жарил яичницу вчера, использовал три сковородки, разбил что-то на полу, не вытер. Не помыл ничего.
Что-то лопнуло внутри нее. Тихо, почти без звука.
Она развернулась, пошла в спальню, растолкала Виктора.
– Вставай.
– Чего? Какое время?
– Вставай и иди на кухню.
– Зачем?
– Помой посуду. Ты ее использовал, ты и мой.
– Ты с ума сошла? – он приподнялся на локте, смотрел на нее сонными глазами. – Это твоя работа.
– Нет. Это не моя работа. Это общая посуда, в общем доме. Ты ел, ты и моешь.
– Люда, хватит дурака валять. У меня сегодня друзья придут, мне готовиться надо.
– Готовься. А посуду помой сначала.
– Я не буду! – он повысил голос, впервые за много лет. – Это не мужское дело!
– А женское? Почему?
– Потому что так всегда было! Потому что так принято!
– Мне плевать, как принято, – ее голос был тихим, но твердым. – Я больше не буду убирать за тобой как за ребенком. Либо ты моешь, либо я сегодня вообще ничего не готовлю для твоих гостей.
Виктор сел на кровати, смотрел на нее с открытым ртом. Потом рассмеялся, нервно.
– Ты блефуешь.
– Проверь.
Она вышла из спальни, надела кроссовки, куртку.
– Ты куда? – крикнул он из комнаты.
– На прогулку. Вернусь через час. Посуда должна быть помыта.
Людмила вышла на улицу, и ее затрясло. От страха, от злости, от того, что она наконец это сделала. Сказала «нет». Поставила условие.
Она шла по заснеженным дорожкам парка, вдыхала морозный воздух, и с каждым шагом становилось легче. Как будто с плеч сваливался невидимый груз.
Через час она вернулась домой. На кухне царил относительный порядок. Посуда была помыта, правда, кое-как, с разводами и остатками жира. Но она была помыта.
Виктор сидел в гостиной, мрачный.
– Доволна? – буркнул он.
– Спасибо, – просто сказала Людмила.
Она начала готовить. Салаты, горячее, нарезки. Работала молча, быстро, привычно. Виктор несколько раз заглядывал на кухню, что-то хотел сказать, но уходил, не произнеся ни слова.
К трем часам стол был накрыт. Пришли гости, шумные, веселые, с бутылками. Расселись, начали разливать. Людмила подавала блюда, улыбалась, но участвовала в разговорах минимально.
– Люда, садись с нами, – позвал Семеныч, добродушный толстяк с красным лицом.
– Спасибо, у меня еще дела, – ответила она.
– Да брось ты, какие дела! Сядь, выпей с нами!
– Не хочу, спасибо.
Она ушла в спальню, закрыла дверь. Легла на кровать, закрыла глаза. За стеной гремели голоса, смех, стук рюмок. Ей было все равно.
Через час Виктор заглянул в спальню.
– Люд, конфет принеси.
– В шкафу на кухне.
– Так принеси же.
– Ты ближе. Принеси сам.
– Ты чего на меня обиделась? При людях стыдно же.
Людмила открыла глаза, посмотрела на него.
– Стыдно должно быть тебе. За то, что ты даже конфеты сам достать не можешь.
– Господи, из-за каких-то конфет теперь скандал, – он махнул рукой и ушел.
Через несколько минут она услышала, как открылся шкаф на кухне. Потом голоса снова стали громкими, смех, разговор о рыбалке и футболе.
Людмила лежала и думала о том, что она только что сделала. Она сказала «нет». Второй раз за день. И мир не рухнул. Виктор злится, но он достал конфеты сам.
Маленькая победа. Крошечная. Но победа.
***
После того дня что-то сдвинулось. Людмила стала отказывать. Не агрессивно, не с криками, просто говорила «нет, не буду» или «сделай сам».
– Погладь мне рубашку к понедельнику.
– Утюг в кладовке, гладильная доска там же.
– Я не умею.
– Научишься.
– Люда, ты издеваешься надо мной?
– Нет. Я просто больше не буду делать за тебя то, что ты можешь делать сам.
Виктор пытался давить, возмущаться, но она стояла на своем. Он гладил рубашку сам. Пригорело немного, но выглядело сносно.
Она перестала готовить ему завтрак. Вставала, делала себе чай, бутерброд, собиралась на работу. Он просыпался и недоуменно смотрел на пустой стол.
– А мой завтрак где?
– Там же, где и мой. В холодильнике. Сделай себе сам.
– Но ты же всегда готовила!
– Больше не буду. Устала.
Он завтракал хлопьями с молоком, кое-как. Злился, хлопал дверьми, но завтракал.
Людмила понимала, что это не решение, а бунт. Пассивный, молчаливый бунт. Она не кричала, не требовала, не устраивала истерик. Просто перестала выполнять роль обслуживающего персонала.
Виктор не понимал, что происходит. Для него это было абсурдом, нарушением всех установок, на которых строился их брак.
– Мы так жили тридцать пять лет! – кричал он однажды вечером. – Что случилось? Почему ты вдруг стала такой?
– Я не стала. Я перестала быть такой, какой меня сделали.
– Кто тебя сделал? Я? Я тебя заставлял что-то делать?
– Нет. Ты просто ожидал. А я соответствовала ожиданиям. Всю жизнь. Устала соответствовать.
– Ты меня не любишь больше, – он сел на диван, опустил голову.
Людмила долго молчала. Потом подошла, села рядом.
– Я не знаю, люблю ли. Я так устала, что не чувствую ничего. Я как батарейка, которая села. Понимаешь? Меня нет. Осталась только функция: готовить, убирать, работать, терпеть.
– А чего ты хочешь?
– Хочу быть. Просто быть. Не функцией, а человеком.
Он не понял. Она видела это по его глазам. Для него это были просто слова, лишенные смысла.
Они жили в холодном молчании. Ели по отдельности, спали по разным углам кровати, не разговаривали без необходимости. Людмила чувствовала себя странно, виновато и одновременно освобожденно.
Ирина, соседка, заметила изменения.
– Люд, ты как-то похудела, – сказала она, встретив ее в подъезде. – И лицо другое.
– Устала просто.
– Да нет, не то. Ты как будто… свободнее что ли. Что случилось?
Людмила пожала плечами.
– Ничего. Просто перестала тащить на себе все.
– Муж как?
– Злится. Не понимает.
– А ты объясни.
– Пыталась. Бесполезно.
Ирина взяла ее за руку.
– Слушай, держись. Ты правильно делаешь. Я вот тоже несколько лет назад взбрыкнула, помнишь? Муж думал, что я совсем спятила. А потом привык. Теперь сам и готовит иногда, и убирает. Правда, через раз, но все же.
– А если не привыкнет?
– Значит, не тот человек.
Они попрощались, разошлись по квартирам. Людмила долго стояла в прихожей, обдумывая слова соседки. «Не тот человек». Страшные слова. Значит, вся жизнь мимо? Тридцать пять лет с не тем человеком?
Или он был тем, но изменился? Или она изменилась? Или просто время меняет людей, и они расходятся, как разные реки из одного истока?
Она не знала ответа.
***
В конце февраля, когда морозы немного отступили, и за окном замаячила первая оттепель, Виктор уехал на выходные к друзьям. Сказал, что поедут за город, в деревню к Семенычу, баню топить и шашлыки жарить. Людмила кивнула, даже обрадовалась. Два дня полной свободы.
В субботу утром, когда он уехал, она долго сидела на кухне, пила кофе и смотрела в окно. Думала о том, чем заняться. Можно прибраться, можно постирать, можно приготовить на неделю вперед.
А можно ничего не делать.
Эта мысль поразила ее своей простотой и новизной. Ничего не делать. Просто быть.
Она вспомнила бабушку. Бабушкин яблочный пирог, который та пекла по воскресеньям. Людмила обожала этот пирог в детстве. Нежное, рассыпчатое тесто, сладкие яблоки с корицей, румяная корочка. Бабушка давала ей еще теплый кусок, и они пили чай вдвоем на кухне, и никто не требовал, не торопил, не ждал ничего.
Людмила встала, открыла старую тетрадь с рецептами, где рукой бабушки были записаны пропорции. Достала муку, яйца, масло, сахар. Из холодильника вытащила яблоки, которые купила на рынке на прошлой неделе.
Она замесила тесто, медленно, не торопясь. Нарезала яблоки тонкими дольками, посыпала корицей. Выложила все в форму. Поставила в духовку.
По кухне поплыл запах детства. Теплый, сладкий, уютный. Людмила стояла у окна, смотрела, как тает снег на карнизе, и улыбалась. Первый раз за много недель улыбалась просто так, без причины.
Когда пирог испекся, она достала его, поставила на стол. Он был прекрасен. Золотистый, ароматный, настоящий. Она отрезала себе большой кусок, заварила хороший чай, села у окна.
Первый кусочек растаял во рту. Вкус детства, вкус бабушки, вкус счастья. Людмила жевала медленно, смакуя каждую крошку, и слезы текли по ее лицу. Слезы облегчения, радости, долгожданной встречи с собой.
Она доела кусок, налила еще чаю. Пирог стоял на столе, почти целый. Половина, которую она планировала оставить на потом, на завтра, на тихий вечер, когда снова будет одна.
Дверь хлопнула. Людмила вздрогнула, обернулась. В прихожей послышались тяжелые шаги, знакомое сопение.
– Люда, я дома! – крикнул Виктор. – Не поехали мы никуда, Семеныч заболел. Господи, как есть хочется!
Он вошел в кухню, принюхался.
– О, что это? Пирог? – его лицо расплылось в улыбке. – Давно не пекла! Дай-ка попробую!
Людмила открыла рот, чтобы сказать, что пирог для нее, что она специально, что он не должен. Но не успела.
Виктор подошел к столу, взял нож, отрезал огромный кусок. Почти половину оставшегося. Даже не сел, ел стоя, прямо руками, жадно. Крошки летели на пол, на стол, на его свитер.
– Вкусно! – говорил он, жуя. – Ты бы почаще такое пекла, а то все эти твои котлеты надоели.
Людмила сидела и смотрела, как он ест ее пирог. Ее воспоминание. Ее попытку вернуть себе себя. Ел не спрашивая, не благодаря, считая само собой разумеющимся, что все в этом доме для него.
Что-то оборвалось внутри. Тихо, как рвется последняя нитка, державшая тяжелый груз.
– Зачем? – спросила она. Голос ее звучал странно, чужо. – Зачем ты это делаешь?
– Что делаю? – Виктор оторвался от пирога, посмотрел на нее непонимающе.
– Ешь мой пирог. Я его… для себя…
Он рассмеялся.
– Для себя? Что значит для себя? В семье все общее. Испекла, надо было сказать, я бы подождал ужинать. А так думал, что просто так испекла, для всех.
– Просто так? – Людмила встала, руки тряслись. – Ты думаешь, я просто так пеку? Просто так готовлю? Просто так убираю, стираю, глажу? Все просто так, для всех, а я кто?
– Ты чего психуешь? – он отступил на шаг, прижимая к груди недоеденный кусок пирога. – Из-за какого-то пирога устраиваешь сцену!
– Это не из-за пирога! – голос ее повысился, сорвался. – Это из-за всего! Из-за тридцати пяти лет, когда я была не женой, а прислугой! Из-за того, что ты даже не видишь меня! Не видишь, что я устала, что я живой человек, что мне тоже нужно что-то свое!
– У тебя есть свое! – Виктор тоже начал повышать голос. – Квартира твоих родителей, где мы живем! Я деньги в дом ношу! Я тебя содержу!
– Содержишь? – она шагнула к нему, в глазах полыхало. – Ты содержишь квартиру и холодильник! А кто стирает твои вонючие носки? Кто убирает твои волосы из раковины? Кто готовит тебе завтрак, обед, ужин? Кто моет посуду, которую ты разбросал? Кто живет, чтобы обслуживать тебя?
– Так это… – он растерялся, искал слова. – Это же… так принято. Так всегда было. Мои родители так жили, твои так жили…
– И что с того? – Людмила схватила со стола оставшуюся половину пирога. Тесто мягко примялось под ее пальцами. – Что с того, что так было? Я больше не хочу так!
– Что ты делаешь? – испуганно спросил Виктор, глядя на пирог в ее руках.
– На! – она шагнула вперед и со всей силы швырнула пирог ему в лицо. – Жри! Все ведь общее, правда? И мой труд, и мои нервы, и мои воспоминания! Потребляй! Это же твое право!
Пирог шлепнулся Виктору на грудь, рассыпался по свитеру, куски упали на пол. Он стоял, раскрыв рот, в крошках и яблоках, ошарашенный.
– Ты… ты совсем… – пробормотал он.
– Сошла с ума? – Людмила засмеялась, истерично, страшно. – Да! Сошла! Потому что тридцать пять лет быть никем, это и есть безумие!
Она развернулась, вышла из кухни. Схватила куртку, ботинки, не завязывая шнурки, выскочила из квартиры. Бежала по лестнице вниз, слезы застилали глаза, в груди все горело.
На улице она остановилась, привалилась спиной к холодной стене дома. Дышала часто, прерывисто. Прохожие оглядывались, но она не замечала.
Она это сделала. Швырнула ему пирог в лицо. Закричала. Вышла.
Людмила села на холодную скамейку во дворе, закрыла лицо руками. Что дальше? Что теперь?
Просидела так, не знала, сколько. Час, может два. Стемнело. Замерзла окончательно. Надо было возвращаться.
Когда она поднималась по лестнице, ноги подкашивались. Открыла дверь ключом, тихо вошла. В квартире было темно, только на кухне горел свет.
Виктора не было ни в гостиной, ни в спальне. Дверь в зал, который они использовали как кладовку, была закрыта. Видимо, он там.
Людмила прошла на кухню. Пирог был убран, пол вымыт. На столе лежала записка корявым почерком: «Я в зале».
Она скомкала бумажку, села за стол. Смотрела в окно на темный двор. Чувствовала себя опустошенной, выжатой до последней капли.
Ночью не спала. Лежала в пустой спальне, смотрела в потолок. Думала о разводе. О том, что дальше. Дочь поддержит, квартира ее. Виктору придется съезжать. Она сможет жить одна.
Но ей страшно было представить это. Жить одной в пятьдесят семь. Начинать все заново. Объяснять всем, почему развелась. Терпеть жалость, осуждение. Да и сама она не понимала, хочет ли развода. Или хочет, чтобы просто что-то изменилось.
Утро наступило серое, пасмурное. Людмила встала, умылась, оделась. Виктор так и не вышел из зала. Она слышала, как он возился там, кашлял.
Она собралась, взяла сумку. Идти некуда было, воскресенье, но оставаться в квартире невыносимо. Решила пойти к Ирине.
Соседка открыла дверь в халате, с чашкой кофе в руке.
– Люда? Что случилось?
– Можно к тебе?
– Конечно, проходи.
Они сидели на кухне у Ирины. Людмила рассказывала обо всем, начиная с йогурта и заканчивая вчерашним пирогом. Ирина слушала молча, кивала.
– Знаешь, – сказала она, когда Людмила замолчала, – ты правильно сделала. Жестко, но правильно. Он должен был понять. Словами не понимал, понял через пирог в лицо.
– А если он меня возненавидит теперь?
– А если не возненавидит? Если задумается?
– Не верю я в это, – Людмила покачала головой. – Он привык так жить. Ему хорошо. Зачем что-то менять?
– Потому что ты больше не хочешь так жить. И это значение имеет. Ты не обязана быть удобной.
Эти слова отозвались в ней, как колокол. Не обязана быть удобной.
Всю жизнь она была удобной. Удобной дочерью, удобной женой, удобной работницей. Не возражала, не требовала, не качала права. И где это ее привело?
– Спасибо, Ир, – тихо сказала Людмила. – Мне правда лучше стало. Хоть поговорила с кем-то.
– Приходи, когда захочешь. Я всегда тут.
Вернулась домой уже вечером. Виктор сидел на кухне. Пил чай, смотрел в стол. Выглядел потерянным.
– Привет, – сказала она.
– Привет, – глухо ответил он.
Повисла пауза.
– Я… – начал он, но осекся.
Людмила прошла в спальню, легла на кровать. Усталость навалилась так, что не было сил даже раздеться.
Следующие дни они жили как чужие. Молчали, избегали друг друга, спали врозь. Он в зале, она в спальне. Она готовила только себе, он как-то справлялся сам. Покупал полуфабрикаты, разогревал в микроволновке, ел молча.
Людмила видела, что он растерян. Несколько раз пытался заговорить, но она уходила, не отвечала. Не знала, что сказать. Злость прошла, осталась пустота.
Через неделю он позвонил Насте. Людмила слышала обрывки разговора из зала.
– Настюха, не знаю, что делать… мама на меня обиделась… не разговаривает… я не понимаю, что случилось…
Настя, видимо, что-то ему отвечала, причем долго. Виктор молчал, иногда вставлял «ну да», «может быть», «я не думал».
Потом разговор закончился. Виктор вышел из зала, прошел мимо нее на кухню. Не посмотрел даже.
Еще через несколько дней Настя позвонила Людмиле.
– Мам, что у вас там происходит? Папа звонил, сказал, что вы поругались.
– Поругались, – устало подтвердила Людмила.
– Из-за чего?
– Из-за всего. Из-за жизни.
– Мам, я приеду на следующей неделе. Пораньше, не буду ждать восьмого марта. Надо поговорить.
– Не надо, Настюш. У тебя учеба, работа…
– Надо, – твердо сказала дочь. – Вы мои родители, я вас люблю. И не хочу, чтобы вы разругались окончательно.
После разговора с дочерью Людмила долго сидела на кухне. Плакать уже не могла, слезы кончились. Просто сидела и смотрела в окно на мартовский снег, который таял под первым весенним солнцем.
***
Утром в понедельник, когда Людмила собиралась на работу, она заметила, что в прихожей чисто. Ботинки Виктора стояли аккуратно на полке, а не валялись посреди коврика, как обычно. Его куртка висела на вешалке.
На кухне она увидела помытую посуду. Он ел вчера, и после себя убрал. Первый раз.
Она ничего не сказала. Просто налила себе чай, взяла бутерброд и вышла из дома.
На работе было напряженно, как всегда в начале месяца. Директор опять придиралась, требовала переделать отчеты. Людмила делала, молча, но без прежней покорности. Если видела, что директор не права, говорила об этом. Коротко, без эмоций, но твердо.
Директор поджимала губы, но спорить перестала. Видимо, поняла, что прежняя безотказная Людмила куда-то исчезла.
Вечером, придя домой, Людмила увидела на столе записку: «Купил хлеб и молоко». Рядом лежали пакет с хлебом и бутылка молока.
Она взяла записку, прочитала еще раз. Такая мелочь. Но Виктор никогда не ходил в магазин. Говорил, что это не его дело.
На следующий день, во вторник, она проснулась от запаха горелого. Выбежала на кухню в одном халате. Виктор стоял у плиты с растерянным лицом. На сковороде дымилась черная масса, отдаленно напоминавшая яичницу.
– Я… хотел приготовить себе завтрак, – пробормотал он, глядя на сковороду. – Не получилось.
Людмила молча взяла сковороду, вынесла ее на балкон, чтобы не воняло. Открыла окно. Вернулась на кухню. Виктор стоял у стола, виноватый, как провинившийся школьник.
– Спасибо, что попробовал, – неожиданно для себя сказала она.
Он удивленно посмотрел на нее.
– Я могу показать, как правильно, – добавила Людмила. – Если хочешь.
– Хочу, – тихо ответил он.
Она показала ему, как разбивать яйца, как разогревать сковороду, сколько масла лить. Он смотрел внимательно, кивал. Сделал вторую попытку. Получилось кокриво, но съедобно.
– Нормально, – похвалила она.
Он съел свою кривую яичницу, даже улыбнулся немного. Людмила пила чай, смотрела на него и думала, что, может быть, что-то сдвинулось. Совсем чуть-чуть, но сдвинулось.
В среду Настя приехала. Высокая, красивая девушка с длинными волосами и решительным взглядом. Обняла маму, потом папу. Села за стол, посмотрела на обоих серьезно.
– Рассказывайте. Что у вас случилось?
Людмила начала говорить. Медленно, с трудом подбирая слова. Рассказала про усталость, про то, что чувствует себя не женой, а прислугой. Про йогурты, конфеты, пирог. Про то, что больше не может так жить.
Виктор сидел, опустив голову. Настя слушала, иногда кивала.
– Пап, – обратилась она к Виктору, когда Людмила закончила. – Ты понимаешь, о чем мама говорит?
– Не очень, – честно признался он. – Я думал, все нормально. Я же деньги приношу, не пью, не гуляю. Что еще надо?
– Видеть ее, – спокойно сказала Настя. – Видеть, что она устает. Что ей тоже тяжело. Что она тоже человек, а не робот. Помогать ей, а не требовать от нее.
– Я не требую…
– Папа, – перебила его Настя. – Ты требуешь. Каждый день. Просто не словами, а своим отношением. Мама права. Вы не партнеры, вы хозяин и прислуга. И это ненормально.
Виктор молчал. Потом тяжело вздохнул.
– Я не знал, – сказал он. – Правда не знал, что ей так тяжело. Думал, она привыкла. Все так живут.
– Не все, – возразила Настя. – И даже если все, это не значит, что правильно.
Они долго разговаривали. Настя была посередине, мягко, но твердо объясняла отцу, где он не прав. Людмила сидела и слушала, и впервые за долгое время чувствовала, что не одна.
К вечеру дочь уехала. Перед уходом обняла маму.
– Мам, держись. И не сдавайся. Ты имеешь право на свою жизнь.
Людмила проводила ее до двери, помахала на прощание. Вернулась в квартиру. Виктор сидел на кухне, задумчивый.
– Настя хорошая выросла, – сказал он, не глядя на Людмилу. – Умная.
– Да, – согласилась она.
– Люда, – он поднял на нее глаза. – Я попробую. Не обещаю, что сразу получится, но я попробую. Помогать, там… быть нормальным мужем.
– Хорошо, – просто ответила она.
Не было слов «прости» или «я люблю тебя». Просто «попробую» и «хорошо». Но это было начало.
***
Прошла еще одна неделя. Виктор действительно пытался. Неумело, коряво, но пытался.
Мыл за собой посуду. Правда, плохо, приходилось перемывать, но он мыл.
Убирал свои вещи. Не всегда, иногда забывал, но старался.
Готовил себе завтрак. Получалось через раз, но он не просил Людмилу сделать за него.
Однажды вечером она пришла с работы и увидела, что он пылесосит в гостиной. Неловко, задевая углы, но пылесосит.
– Решил помочь, – пробормотал он, заметив ее взгляд. – Ты же устаешь.
У нее перехватило дыхание. Такие простые слова, но она ждала их тридцать пять лет.
В субботу утром Людмила проснулась поздно. Виктора в спальне не было. Она встала, пошла на кухню и замерла на пороге.
На столе стояла тарелка с кривым омлетом. Рядом лежали два ломтика хлеба. На плите стояла кастрюля с пригоревшим дном, а в раковине громоздилась грязная сковорода, жирная и немытая.
Но рядом с тарелкой лежал ее йогурт «Ягодка». Персиковый. И на крышке красовалась криво наклеенная бумажка с надписью маркером: «ЛЮДЕ».
Людмила взяла йогурт, прочитала надпись еще раз. Села за стол. Слезы катились по щекам, но она улыбалась.
На подоконнике стояла банка с ромашками. Простые полевые ромашки, наверное, купленные в переходе метро. Но они стояли там.
– Люд, – в дверях появился Виктор. – Ты… плачешь? Я что-то не то сделал?
Она покачала головой, вытерла слезы.
– Все правильно сделал.
– Омлет не получился, – он почесал затылок. – Пригорел. И кастрюлю вроде отмыл, но не очень. Жир остался. Наверное, надо было моющего больше…
– Ничего, – она встала, подошла к нему. – Научишься.
Они стояли друг напротив друга. Людмила видела в его глазах растерянность, неуверенность. Он действительно не понимал, как жить по-другому. Но пытался.
– Спасибо за йогурт, – тихо сказала она.
– Да не за что. Просто… подумал, что тебе приятно будет.
Она кивнула. Села за стол, развернула йогурт. Откусила хлеб, попробовала омлет. Пригоревший, пересоленный, но она ела и улыбалась.
Виктор сел напротив, наблюдал.
– Ты знаешь, – начал он неуверенно, – я тут думал. Может, съездим куда-нибудь на майские? На море, или в санаторий? Настя предлагала же. Отдохнешь. Я тоже, кстати.
Людмила подняла на него глаза.
– Серьезно предлагаешь?
– Серьезно. Давно никуда не ездили. Может, правда пора.
– Хорошо, – кивнула она. – Съездим.
– Тогда я посмотрю варианты, – он явно обрадовался, что она согласилась. – В интернете поищу.
Они доели завтрак. Людмила встала, посмотрела на кастрюлю и сковороду.
– Давай я покажу, как правильно мыть, – предложила она.
– Давай, – согласился Виктор.
Они стояли рядом у раковины. Она показывала, он повторял. Смешно было смотреть на шестидесятилетнего мужчину, который впервые в жизни учится мыть посуду. Но он учился.
Потом они вместе убрались в квартире. Он пылесосил, она вытирала пыль. Не говорили почти ничего, просто делали.
Вечером Людмила достала из холодильника остатки продуктов, хотела что-то приготовить на ужин. Виктор заглянул на кухню.
– Может, закажем пиццу? – предложил он. – Отдохнешь, а то ты весь день уже на ногах.
Она удивленно посмотрела на него. Он пожал плечами.
– Настя говорила, что я должен думать о том, как тебе облегчить жизнь. Так вот, думаю. Заказать пиццу, мне кажется, неплохая мысль.
Людмила засмеялась. Впервые за много недель засмеялась по-настоящему.
– Хорошая мысль, – согласилась она.
Они сидели за столом, ели пиццу из коробки, пили чай. Виктор рассказывал про работу, про друзей. Она слушала, иногда вставляла свои комментарии. Обычный разговор, какие бывают у людей, которые не враги.
Перед сном Людмила зашла на кухню, чтобы выбросить коробку от пиццы. Увидела на столе маленькую магнитную табличку, которую купила когда-то на память с моря. На табличке было написано «Собственность».
Она взяла табличку, открыла холодильник. Приклеила ее к своему йогурту. «Собственность Людмилы».
Посмотрела на эту надпись и улыбнулась. Горько, иронично, но улыбнулась.
Виктор зашел на кухню, увидел табличку. Хмыкнул.
– Понял. Буду знать.
– Это важно, – серьезно сказала Людмила. – Чтобы ты знал. Что у меня есть свое. Пусть это только йогурт, но это мое.
– Понял, – повторил он. – У тебя будет свое. Обещаю.
Они стояли на кухне, и между ними не было той теплоты, что была когда-то давно, в молодости. Но не было и той ледяной стены, что выросла за последние недели.
Было настороженное, осторожное начало. Попытка построить что-то новое на обломках старого.
– Завтра в магазин надо, – сказала Людмила. – Списки составлять будем?
– Давай вместе, – предложил Виктор. – Я напишу, что мне надо, ты, что тебе. И пойдем вместе, поможет мне донести.
Она кивнула. Еще одна маленькая победа. Еще один шаг.
– Ладно, пойду спать, – зевнула она. – Устала.
– Спокойной ночи, – сказал он.
– Спокойной.
Людмила легла в кровать, укрылась одеялом. Виктор лег рядом, на своей половине. Они не обнимались, даже не касались друг друга. Но оба были здесь, в одной кровати, а не по разным комнатам.
За окном шумел мартовский ветер. Снег почти растаял, скоро весна. Новый сезон, новые надежды.
Людмила закрыла глаза. Она не знала, что будет дальше. Будут ли еще срывы, ссоры, откаты к старому. Наверняка будут. Виктор не изменится за неделю, как и она не станет прежней покорной Людой.
Но граница обозначена. Линия проведена. И это уже кое-что.
В холодильнике на йогурте висела табличка. «Собственность Людмилы». Смешная, нелепая, но такая важная.
Потому что теперь у нее есть свое. И никто не имеет права это у нее забрать.
