— Котлеты пересолила, — сказала Валентина Петровна, не поднимая взгляда от тарелки. — Опять.
Надя стояла у раковины и тёрла губкой кастрюлю. Губка была старая, уже почти без пены, Валентина Петровна всё никак не разрешала выбросить. Надя не ответила.
— Я говорю, пересолила, — повторила свекровь. — Ты слышишь меня вообще?
— Слышу, Валентина Петровна.
— Ну и? Что молчишь?
— Извините.
Валентина Петровна отложила вилку. Это был нехороший знак. Когда она откладывала вилку, разговор становился длиннее.
— «Извините». Умница. Очень помогает, когда соль уже во рту. Игорь! Игорь, иди сюда, попробуй вот это.
Из комнаты вышел Игорь. Ему было тридцать четыре, и у него была такая манера входить в кухню, как будто он не совсем уверен, что хочет туда заходить. Голова чуть вперёд, плечи чуть вниз.
— Чего, мам?
— Попробуй котлеты. Вот, попробуй и скажи мне.
Игорь взял вилку, откусил кусок. Пожевал. Посмотрел куда-то в сторону окна.
— Нормально, — сказал он.
— Нормально, — повторила Валентина Петровна таким тоном, каким учительница повторяет неправильный ответ ученика. — Понятно. Вы оба заодно.
— Мам, ну правда нормально.
— Я в своём доме двадцать лет готовлю, и я знаю, что нормально, а что нет. — Она встала, взяла тарелку и понесла в раковину. — Соль должна идти до панировки, а не после. Это азбука. Азбука, которую некоторые не потрудились выучить.
Надя отошла в сторону, чтобы дать ей место. Из детской комнаты, той маленькой, где они с Мишей спали на раскладном диване, послышался голос.
— Мама!
— Иду, Мишенька.
Она вытерла руки о полотенце и пошла к сыну. Миша сидел на диване в пижаме с зайцами и держал в руках пластмассовую машинку без одного колеса. Ему было три года и два месяца, и он был совершенно серьёзен.
— Мама, баба злая, как мокрая курица, — сообщил он.
Надя присела рядом и прижала его к себе, уткнувшись носом в макушку. От него пахло детским шампунем и немного печеньем. Она почувствовала, как что-то в груди чуть отпускает.
— Тихо, зайчик, — прошептала она. — Спать надо.
— А почему баба всегда ругается?
— Она не ругается. Она просто разговаривает так.
— Громко разговаривает.
— Да. Громко. Ложись.
Она уложила его, подоткнула одеяло. Миша ещё немного поворочался, прижал машинку к животу и затих. Надя посидела рядом, не зажигая света. За стеной на кухне Валентина Петровна что-то говорила Игорю вполголоса. Слов было не разобрать, только интонация, монотонная и настойчивая, как капель.
Они жили здесь уже почти четыре месяца. С сентября. До этого у них с Игорем была своя квартира в другой части города, в спальном районе за торговым центром «Рассвет». Однушка на пятом этаже, с балконом, на котором Надя выращивала петрушку в горшке. Она любила ту квартиру. По утрам там было очень тихо, и можно было пить чай с бергамотом и смотреть в окно на тополя.
Потом Игорь сказал, что надо бы переехать к матери. Временно. Пока они не накопят на расширение.
Надя не сразу поняла, что значит «временно» в его исполнении.
Прошло четыре месяца. Петрушка на балконе, наверное, давно засохла. Квартира стояла пустая, они платили за неё коммуналку и больше туда не ездили. Точнее, Надя не ездила. Игорь иногда заскакивал «проверить» и возвращался, ничего особенного не говоря.
Надя лежала рядом с Мишей и смотрела в потолок. На потолке была трещина, длинная, от угла к люстре. Она её уже выучила наизусть.
Завтра было тридцать первое декабря.
Она потрогала висок. Такая привычка была у неё с детства, трогать правый висок, когда внутри что-то начинало натягиваться. Врач в поликлинике однажды спросил, есть ли мигрени. Мигреней не было. Просто привычка.
Завтра Новый год. Будут гости.
Гости. У Валентины Петровны.
Надя закрыла глаза.
Валентина Петровне было шестьдесят один год. Она работала экономистом в советское время, потом долго нигде не работала, потом работала бухгалтером в небольшой фирме, которая закрылась. Сейчас была на пенсии. Пенсия была средняя, и Валентина Петровна относилась к каждой копейке так, как хирург относится к скальпелю. Бережно и с пониманием важности момента.
Надя понимала это. Умом понимала. Валентина Петровна выращивала Игоря одна, без мужа, который ушёл, когда Игорю было восемь. Она тащила всё на себе, экономила, откладывала, в девяностые ела хлеб с маргарином, чтобы Игорь ел нормально. Надя это всё знала. Игорь рассказывал.
Но знать и чувствовать — это разные вещи. Одно дело понимать, почему человек такой. Другое дело стоять у чужой раковины и тереть чужой губкой чужую кастрюлю и слушать про азбуку соли.
Надя работала менеджером в небольшой строительной компании. Ей было тридцать лет. Миша ходил в садик, она работала, Игорь работал инженером на предприятии. Деньги были. Не большие, но были. Их однушка в спальном районе была куплена в ипотеку три года назад, они исправно платили. До выплаты оставалось ещё восемь лет, но это было нормально, это был их план.
Тут она вспомнила кое-что. Что-то мелькнуло и ушло, как когда слово вертится на языке и не даётся. Что-то про квартиру. Игорь что-то говорил на прошлой неделе. Что-то непонятное, про документы, про нотариуса.
Она спросила его тогда: зачем нотариус?
Он сказал: ерунда, рабочий момент.
Надя повернулась на бок и посмотрела на Мишу. Он спал с открытым ртом и с машинкой в кулаке.
Рабочий момент.
Она уснула уже за полночь.
Утром тридцать первого Валентина Петровна встала в семь и начала готовить. Готовила она много и основательно, с самого утра ходил по квартире запах жареного лука и варёных яиц. К одиннадцати пришла соседка Зинаида Михайловна помочь с салатами. Зинаиде Михайловне было семьдесят, она была маленькая, быстрая и говорила без остановки.
Надя мыла Мишу в ванной.
— Мама, а Дед Мороз придёт? — спрашивал Миша, пока она намыливала ему голову.
— Придёт, конечно.
— А подарок принесёт?
— Принесёт.
— А большой подарок?
— Большой.
— А машину?
— Посмотрим.
— Мама, «посмотрим» — это значит нет?
Надя засмеялась. Что-то живое поднялось в ней, настоящее.
— Это значит «посмотрим», Михаил. Закрой глаза, поливаю.
Она вынула его из ванной, завернула в полотенце с уточками. Он стоял, мокрый и серьёзный, и думал о машине. Она стала его вытирать и думала о том, как хорошо было бы сейчас быть дома. В своей квартире. Поставить ёлку в углу, зажечь гирлянду, сделать чай с бергамотом и сидеть втроём. Миша, она, Игорь. Тихо.
— Готово, — сказала она и поцеловала его в макушку. — Пошли одеваться.
Гости пришли в семь вечера. Их было пятеро. Тётя Рая, сестра Валентины Петровны, с мужем Василием Ивановичем, оба пенсионеры. Соседка Зинаида Михайловна, которая никуда не ушла с обеда. Сослуживица Валентины Петровны Людмила, полная женщина в золотых серьгах. И Коля, двоюродный брат Игоря, холостой, сорок лет, принёс с собой бутылку лимонада «Золотой колодец».
Стол был накрыт в большой комнате. Надя помогала расставлять тарелки, резала хлеб, ставила салаты. Миша носился между ногами взрослых, и никто особенно на него не кричал, что было уже хорошо.
— Надюша, садись, чего ты, — сказала тётя Рая.
— Сейчас, вот только.
— Да садись уже, всё стоит.
Надя села. Налила себе соку. Рядом сел Игорь, чуть дальше, чем обычно, как будто между ними было несколько сантиметров лишнего воздуха. Она не придала этому значения.
Говорили о разном. О ценах. О том, что зима в этом году тёплая, снега мало. Тётя Рая рассказывала про внука, который поступил в технический институт. Коля говорил про работу. Валентина Петровна сидела во главе стола и слушала, изредка вставляя короткое слово. Она была сегодня какая-то торжественная. Надя это заметила ещё в начале вечера, но не поняла, к чему.
Часов в десять, когда съели горячее и выпили чаю, Валентина Петровна поднялась.
— Хочу сказать кое-что, — произнесла она. — Пока все здесь.
За столом немного притихли.
— В этом году у меня большая новость. Я продаю квартиру Игоря.
Надя не сразу поняла, что услышала.
— Какую квартиру? — спросила тётя Рая.
— Ту, что в Заречном районе. Однушку. Мы с Игорем решили. Деньги пойдут на погашение кредита и на дачу. Я давно хотела нормальную дачу, а не тот сарай, что был у Семёновых.
Надя сидела и смотрела на скатерть. На скатерти был узор, красные ягоды на белом фоне. Она считала ягоды. Одна, две, три.
Квартиру Игоря. Однушку в Заречном районе.
Их квартиру.
— Игорь, ты чего молчишь? — Это Коля. — Правда, что ли?
Игорь смотрел на тарелку.
— Ну, в общем, да, — сказал он. — Мы с мамой обсудили.
— Подождите, — сказала тётя Рая медленно. — Это же их квартира. Ваша с Надей.
— Там доверенность оформлена на меня, — сказала Валентина Петровна спокойно. — Генеральная доверенность. Всё законно, всё через нотариуса. Игорь сам подписал.
Надя наконец подняла голову. Она посмотрела на Игоря. Он не поднял взгляд.
— Когда? — спросила она. Голос был ровный, она не понимала, как он получился такой ровный.
— Что — когда? — переспросила Валентина Петровна.
— Когда оформили доверенность.
— В ноябре. Игорь сам. Добровольно. Взрослый человек.
Надя встала. Очень медленно.
— Извините, — сказала она всему столу. — Мне надо.
Она вышла в коридор, потом в детскую, потом вернулась в коридор, потому что в детской был Миша и она не хотела, чтобы он видел её лицо. Она зашла в ванную и закрыла дверь. Села на край ванны. Посидела так минуты три.
За стеной было слышно, как тётя Рая говорит что-то Валентине Петровне. Голоса были тихие. Потом стало тише.
Потом пришёл Игорь.
Постучал в дверь.
— Надь?
Она не ответила.
— Надь, открой.
Она встала и открыла. Он стоял в коридоре, большой, растерянный, с таким лицом, каким бывает лицо человека, который сделал что-то плохое и теперь не знает, как объяснить, что у него были причины.
— Ты мне это не сказал, — произнесла она тихо.
— Я собирался.
— Когда?
— Ну, после праздников. Мам говорит, сделка только в феврале. Я думал, успею объяснить.
— Что объяснить, Игорь? Что ты отдал матери доверенность на нашу квартиру? На квартиру, за которую мы платим ипотеку? Что она продаст её без моего ведома?
— Там только моя часть.
— Там общая собственность. Там моя подпись нужна.
— Мам говорит, что нотариус сказал.
Надя посмотрела на него долго. Потом тронула правый висок.
— Иди к гостям, — сказала она.
— Надь.
— Иди, пожалуйста.
Он ушёл. Она вернулась в ванную. Снова села на край.
Значит, вот как.
Значит, вот что был тот разговор про нотариуса.
Она не плакала. Слёзы не шли, было что-то другое, более тяжёлое, как будто внутри что-то тихо сдвинулось на несколько сантиметров и встало неправильно.
Генеральная доверенность. Обман с недвижимостью. Она слышала про такое. Читала статьи. Думала всегда: ну это же не может случиться с нормальными людьми. С нами не случится.
Случилось.
Она вышла из ванной, когда за окном начали ухать первые фейерверки. Ровно полночь. Из большой комнаты слышалось «с Новым годом, с новым счастьем», звон бокалов.
Надя пошла в детскую. Миша спал. Она не заметила, когда он уснул. Наверное, раньше полуночи, устал от гостей.
Она легла рядом с ним, не раздеваясь, только сняла туфли. Уставилась в потолок. В трещину от угла к люстре.
Новый год.
Всё кончилось за два часа. Гости разошлись около часа ночи. Валентина Петровна прибрала стол, не заходя в детскую. Игорь зашёл, постоял в темноте у двери, потом ушёл спать в большую комнату на диван.
Надя не спала.
Она думала про квартиру. Про ипотеку, которую они платят оба. Про то, что её подпись нужна при продаже совместно нажитого имущества. Про то, что написано в законе. Она не юрист, она менеджер в строительной компании, но кое-что она знала. Муж не может продать общую квартиру без согласия жены. Даже если у матери есть его доверенность. Даже тогда.
Это не значило, что всё хорошо. Это значило, что у неё может быть инструмент.
Она потрогала висок и стала думать дальше.
Первого января был тихий день. Валентина Петровна встала поздно, ходила по квартире в халате, разогревала вчерашнее. С Надей почти не разговаривала, только сухо попросила помыть посуду после завтрака.
Надя мыла посуду и думала.
Игорь ходил за ней тенью, пытался несколько раз начать разговор, но каждый раз либо сам останавливался, либо в комнату входила Валентина Петровна.
— Нам надо поговорить, — сказал он наконец, когда Миша пошёл спать после обеда.
— Надо, — согласилась Надя.
— Мам говорит, что деньги от квартиры пойдут на погашение её кредита.
— Какого кредита?
— Ну, она взяла кредит. В том году. Я не знал поначалу, она сама справлялась, а потом оказалось.
— Сколько?
— Много. Не важно сколько.
— Важно, Игорь.
Он помолчал.
— Восемьсот тысяч.
Надя медленно выдохнула.
— Откуда восемьсот тысяч?
— Она хотела дачный участок купить, но потом не купила, потратила на другое, я не знаю точно. Она не всё говорит. Банк звонит уже три месяца. Она боится.
Надя смотрела на него и думала, что вот он, этот человек, которого она знает восемь лет. Вот он стоит и рассказывает ей это. И лицо у него при этом такое, как будто он сам немного жертва этой истории.
— Игорь, ты понимаешь, что если мать продаст нашу квартиру, мы останемся без жилья? Мы продолжаем платить ипотеку за квартиру, которой у нас нет.
— Там будет остаток.
— Какой остаток?
— Ну, после погашения кредита мама сказала, что нам останется.
— Сколько?
Он снова помолчал.
— Она не сказала точно.
Надя встала. Пошла к окну. За окном был январский серый день, во дворе дети бросали друг в друга снегом.
— Ты взрослый человек, — сказала она не оборачиваясь. — Тридцать четыре года.
— Надь, не начинай.
— Я не начинаю. Я говорю факт.
— Это моя мать. Она одна меня поднимала.
— Я знаю, Игорь. Я помню. Но у нас есть сын, которому три года. И квартира, за которую мы платим ипотеку. И если её продадут — куда мы пойдём? Здесь жить? Вечно?
Он не ответил.
Она повернулась.
— Я собираюсь проконсультироваться с юристом, — сказала она. — Насчёт того, законна ли эта продажа без моего согласия.
— Мама говорит, что всё законно.
— Мама не юрист.
Его лицо закрылось. Это она тоже умела читать за восемь лет, это выражение, когда он уходил куда-то внутрь и там закрывал дверь.
— Ты против матери настраиваешься, — сказал он.
— Нет. Я за нашего сына.
Больше они в тот день не говорили. Или почти не говорили. «Передай соль», «Миша не ел суп», «Я выключила свет в коридоре».
Второго января, когда Валентина Петровна ушла к Зинаиде Михайловне, Надя достала телефон марки «Светозар» и начала искать юристов. Не рекламные сайты, а форумы. Читала долго, часа два. Нашла несколько случаев, похожих на её. Один форумный пользователь написал подробно: совместно нажитое имущество, продажа без согласия второго супруга, оспаривание через суд. Другой пользователь ответил ему номером статьи из Семейного кодекса.
Надя записала в заметки.
Третьего января она позвонила в юридическую консультацию. Попала на автоответчик. Оставила номер.
Четвёртого утром, пока Валентина Петровна была в ванной, а Игорь ещё спал, в дверь позвонили.
Миша прибежал первый.
— Там дядя! — закричал он из коридора.
Надя вышла. За дверью стоял молодой человек в синей куртке с жёлтой эмблемой курьерской службы «ЭкспрессПочта».
— Надежда Сергеевна Корнилова?
— Да, это я.
— Вам письмо. Лично в руки, с подтверждением получения.
Она расписалась. Взяла конверт. Плотный, белый, без обратного адреса. Только её имя и адрес Валентины Петровны.
Как кто-то знал этот адрес?
Она не стала открывать при Мише.
— Иди поиграй, зайчик, — сказала она.
— А что там?
— Бумаги. Неинтересно.
Она пошла на кухню, закрыла дверь. Разорвала конверт.
Внутри было три листа. Напечатанных, ровным шрифтом.
Она начала читать.
«Надежда Сергеевна, меня зовут Дмитрий Павлович Ершов. Я адвокат. Несколько месяцев назад ко мне обратился мой клиент с просьбой помочь с оформлением покупки квартиры по адресу [далее был указан её адрес в Заречном районе]. В ходе проверки документов я обнаружил, что сделка юридически сомнительна, так как квартира является совместно нажитым имуществом супругов, а согласие второго супруга на продажу в документах отсутствует. Мой клиент от сделки отказался. Тем не менее я счёл нужным уведомить вас, поскольку вопрос о продаже квартиры без вашего ведома, по всей видимости, стоит остро. Я также направил соответствующее уведомление в Росреестр с просьбой приостановить регистрацию любых сделок с данным объектом до урегулирования вопроса о согласии второго собственника. Это временная мера, но она даёт вам время. Если вы хотите воспользоваться юридической помощью, мои контакты указаны ниже. Консультация первичная — бесплатная. Дмитрий Павлович Ершов. Телефон: [номер]. Адрес: [адрес офиса].»
Надя дочитала до конца. Вернулась к началу. Прочитала второй раз.
Потом встала и поставила чайник.
Пока закипала вода, она стояла и смотрела на листки, которые положила на подоконник. Три листа. Ровный шрифт. Печать адвокатского бюро.
Значит, кто-то хотел купить их квартиру. Значит, Валентина Петровна уже нашла покупателя. Значит, это было дальше, чем просто разговор за столом в новогоднюю ночь.
И значит, этот человек, этот Дмитрий Павлович, отказался от сделки и при этом написал ей. Незнакомой женщине. Нашёл адрес через документы, видимо. И написал.
Она налила кипяток в кружку. Бросила пакетик чая с бергамотом, последний из пачки. Подождала, пока настоится.
Потом достала телефон и набрала номер.
Гудки шли долго. Она уже думала, что не возьмут, когда трубку подняли.
— Ершов, — сказал голос.
— Добрый день, — сказала Надя. — Это Надежда Корнилова. Я получила ваше письмо.
Пауза.
— Надежда Сергеевна. Хорошо, что позвонили. — Голос был деловой, ровный, без лишнего. — Вы успели прочитать?
— Да, только что.
— У вас есть вопросы?
— Много. — Она взяла кружку. — Вы заблокировали продажу?
— Временно. Уведомление в Росреестр — это не запрет, это флаг. Регистратор обязан запросить дополнительные документы. Это создаёт паузу. Паузы обычно хватает на несколько недель, иногда на месяц. За это время вы можете предпринять шаги.
— Какие шаги?
— Первое, — сказал он. — Вы можете подать заявление в Росреестр от своего имени с возражением против регистрации. Второе, обратиться к нотариусу и официально зафиксировать своё несогласие с продажей. Третье, подать иск о признании сделки недействительной, если она всё же будет совершена. Но лучше не доводить до этого.
— Но продажа без моего согласия незаконна?
— При совместно нажитом имуществе — да, требуется нотариально удостоверенное согласие второго супруга. Если его нет, сделку можно оспорить. Но это суд, это время. Лучше заблокировать сейчас.
Надя сделала глоток чая. Горячий, душистый.
— Почему вы это сделали? — спросила она. — Написали мне.
Он помолчал секунду.
— Потому что я видел, что ситуация нечестная. Это не частое явление, когда адвокат занимается тем, что против интересов его клиента. Но мой клиент сам отказался, когда понял ситуацию. Он нормальный человек, он не хотел участвовать. А вы имели право знать.
— Спасибо, — сказала она. Просто и коротко.
— Не за что. Вы можете приехать на консультацию? Сегодня я занят, но завтра с одиннадцати.
— Завтра с одиннадцати. Хорошо.
— Запишите адрес.
Она записала.
Когда положила трубку, в кухню вошла Валентина Петровна. Посмотрела на неё. Потом на листки на подоконнике.
— Что это? — спросила она.
— Бумаги, — сказала Надя.
— Какие бумаги?
— Деловые.
Валентина Петровна протянула руку.
— Дай посмотрю.
— Нет, — сказала Надя.
Это было первое «нет» за четыре месяца. Короткое, без объяснений. Она взяла листки, сложила и убрала в карман кофты.
Валентина Петровна смотрела на неё с таким выражением, как будто в комнату вошёл незнакомый человек.
— Ты что это, — начала она.
— Я пойду с Мишей погуляю, — сказала Надя. — Ему свежий воздух нужен.
Она вышла.
На улице было холодно, минус восемь, и снег наконец-то лежал нормально, как и должен лежать в январе. Миша шёл рядом в красном комбинезоне и поднимал ноги очень высоко, потому что ему нравился звук снега под сапогами.
— Мама, смотри, я как цапля!
— Вижу, цапля.
— Цапли живут в тёплых странах?
— В основном да.
— Я тоже хочу в тёплую страну.
— Когда-нибудь поедем.
Они дошли до детской площадки. Миша залез на горку. Надя стояла рядом и смотрела на него, но думала о другом.
История из жизни, вот как она это называла потом, когда пересказывала. Вот такая история из жизни, предательство близких, которых считаешь своими. Она не думала тогда такими словами. Она просто думала: что мне делать завтра. Шаг за шагом.
Первое. Консультация у Ершова.
Второе. Заявление в Росреестр.
Третье. Разговор с Игорем. Нормальный разговор, без крика, без слёз. Просто разговор.
Четвёртое. Нотариус. Отзыв доверенности — нет, доверенность подписал Игорь, не она. Но можно подать своё заявление.
— Мама, лови! — закричал Миша и прыгнул с горки прямо в её сторону.
Она поймала его. Он засмеялся и обхватил её руками за шею.
— Поймала!
— Поймала. — Она держала его крепко. — Всегда поймаю.
На следующий день она поехала к Ершову. Миша остался дома с Игорем, это был выходной день. Валентина Петровна ей ничего не сказала, только посмотрела в спину, когда она надевала пальто.
Офис был на третьем этаже обычного делового центра в центральной части города. Небольшой, опрятный, с деревянными жалюзи на окне и полкой книг за стеклом. Дмитрий Павлович Ершов оказался лет сорока, невысокий, в очках, с аккуратной бородкой. Он встал, когда она вошла, и пожал руку.
— Надежда Сергеевна. Присаживайтесь.
Они говорили около часа. Он объяснял, она слушала и иногда переспрашивала. Он говорил понятно, без лишних слов. Объяснил про совместную собственность, про то, что нужно нотариальное согласие второго супруга, про то, что если такого согласия нет, сделка может быть оспорена в течение года.
— Значит, квартира всё ещё наша? — спросила она.
— Пока сделка не совершена — да. Я приостановил процесс. У вас есть время.
— Сколько времени?
— Зависит от того, как быстро будут действовать с другой стороны. Я рекомендую вам уже сегодня подать заявление в Росреестр. Я помогу составить.
— Хорошо.
— Есть ещё один вопрос. — Он посмотрел на неё поверх очков. — Вы думали о том, что будет дальше? С семьёй?
— Думала.
— Это частный вопрос, вы не обязаны отвечать.
— Я подумываю о разводе, — сказала она ровно. — Но сначала квартира.
Он кивнул.
— Правильно. Сначала квартира.
Они составили заявление. Она подписала. Он объяснил, куда его подать и что ответят. Напоследок дал ещё один лист, на котором было написано, какие документы ей понадобятся, если она решит подавать на раздел имущества.
— Вы занимаетесь семейными делами? — спросила она.
— Нет. Но я могу порекомендовать хорошего специалиста.
— Спасибо.
— Надежда Сергеевна. — Он встал. — Вы всё правильно делаете. Это просто, чтобы вы знали.
Она вышла на улицу. Постояла у крыльца. Было холодно, изо рта шёл пар. Она потрогала правый висок.
Потом пошла к остановке.
В тот вечер она впервые за несколько дней нормально поела. Не потому что стало лучше, а потому что желудок напомнил, что ему нужна еда. Она съела тарелку супа и кусок хлеба. Миша сидел рядом и рассказывал что-то про мальчика из садика, который умеет свистеть.
— Я тоже хочу свистеть, — говорил он. — Но у меня не получается.
— Научишься.
— Ты умеешь свистеть?
— Нет.
— Папа умеет?
— Не знаю, спроси у папы.
Игорь в это время мыл посуду. Она слышала, как течёт вода. Потом вода остановилась.
— Надь, можем поговорить?
— Завтра, — сказала она. — Сегодня Миша ещё не спит.
— Завтра, — согласился он.
Завтра пришло. Миша ушёл с Валентиной Петровной в магазин. Это было неожиданно, свекровь сама предложила, что тоже было неожиданно. Может, почувствовала что-то. Может, просто нужно было за хлебом.
Надя и Игорь остались вдвоём на кухне.
Она налила себе чай. Он сел напротив, поставил локти на стол.
— Ты ездила куда-то вчера, — сказал он.
— Да.
— К юристу?
— Да.
Он помолчал.
— И что?
— Сделка без моего нотариального согласия незаконна. Я подала заявление в Росреестр. Продать квартиру без моего согласия теперь значительно сложнее. — Она сделала глоток. — Это то, что ты хотел знать?
Он смотрел на неё.
— Мама не знает?
— Пока нет.
— Она.
— Я знаю, что она скажет. Что я против семьи. Что я корыстная. Что я мешаю. Я не мешаю, Игорь. Я защищаю жильё своего сына.
— Нашего сына.
— Нашего сына. Именно. — Она поставила кружку. — Я хочу сказать тебе кое-что, и я хочу, чтобы ты услышал.
— Говори.
— Я хочу уйти. С Мишей. В нашу квартиру.
Тишина.
— В смысле, уйти, — сказал он. — Совсем?
— Жить там. Пока мы решаем, что с нами будет дальше.
— Что с нами будет дальше? Надь, мы женаты.
— Я знаю, что мы женаты. Но ты подписал доверенность на продажу нашего жилья без моего ведома. Понимаешь, что это для меня значит? Не юридически. Что это значит для меня как для твоей жены?
Он смотрел в стол.
— Я понимаю, — сказал он тихо.
— И?
— Я не знал, как тебе сказать. Мама давила. Говорила, что я должен ей. Что она всё для меня, что одна, что кредит её душит. Я.
— Ты должен ей многое, — сказала Надя. — Это правда. Но ты не должен ей наш дом.
Он поднял голову. У него было некрасивое лицо сейчас. Не злое, нет. Просто некрасивое от того, что человек понимает что-то неудобное о себе.
— Я мог бы помочь ей иначе, — сказал он.
— Да. Мог.
— Я должен был тебе сказать.
— Да.
Снова тишина. За окном проехала машина, зашуршали шины по снегу.
— Ты хочешь развода? — спросил он.
— Я ещё не решила. — Это была правда. — Я решила, что мне нужна своя квартира. Своя земля под ногами. А дальше посмотрим.
— Посмотрим, — повторил он. Тем же словом, которым она ответила Мише про машину. Значит, может, нет.
Она встала.
— Я начну собирать вещи сегодня.
— Надь.
— Что?
— Мне собирать с тобой?
Она посмотрела на него. Долго.
— Подожди немного. Не сейчас.
Он кивнул.
Она пошла в детскую. Достала с антресоли чемодан, тот синий, с которым они ездили на море, когда Миша был совсем маленький. Раскрыла его на полу. Начала складывать вещи Миши. Пижаму с зайцами. Машинки. Книжки с картинками, три штуки, которые он просил читать снова и снова. Мягкого медведя по имени Тимофей.
Потом свои вещи. Без спешки, аккуратно. Джемпер, брюки, блузки. Туалетные принадлежности. Рабочую папку. Документы, которые хранились в ящике у кровати, свидетельство о браке, свидетельство о рождении Миши.
Свидетельство о рождении Миши она взяла и подержала в руках. Корнилов Михаил Игоревич. Три года. Глаза, как у отца, смешная фраза про мокрую курицу.
Она сложила документы в отдельный пакет.
Когда вернулась Валентина Петровна с Мишей, чемодан был уже почти собран, только закрыть. Надя сидела на диване и читала Мише книжку, как ни в чём не бывало. Миша тыкал пальцем в картинки и называл зверей.
— Заяц! Медведь! Это кто?
— Ёж.
— Ёжик! Ёжики колючие?
— Да.
— Я не хочу колючего.
Валентина Петровна заглянула в комнату. Увидела чемодан. Остановилась.
— Это что? — спросила она.
— Вещи, — сказала Надя.
— Куда?
— Домой.
— В каком смысле домой?
— В нашу квартиру. В Заречный район. — Надя перевернула страницу книги. — Мы с Мишей туда едем.
Валентина Петровна вошла в комнату полностью. Встала у двери, скрестила руки.
— Игорь знает?
— Да.
— И что он сказал?
— Спросите у него.
— Значит, ты решила. Вот так просто.
— Не просто. — Надя закрыла книжку. — Идём, Миш, оденем куртку.
— А книжка?
— Она едет с нами.
Миша соскочил с дивана и побежал в коридор. Валентина Петровна отступила, пропуская его. Надя встала, взяла чемодан за ручку.
— Подожди, — сказала Валентина Петровна. Тон у неё был другой. Не холодный, как обычно, а что-то в нём треснуло, что-то неожиданное. — Поговорим.
— Не сейчас, Валентина Петровна.
— Ты не понимаешь. Мне тяжело. Кредит, банк, я не сплю ночами. Я не могу иначе.
Надя остановилась. Посмотрела на неё. Шестьдесят один год. Усталое лицо. Руки, привыкшие к работе.
Она понимала. По-человечески понимала. Вот сидит женщина, которая всю жизнь боролась в одиночку, и опять не хватает, и опять надо выкручиваться. Алчность свекрови, говорят в таких историях. Нет, не алчность. Страх. Старый, прочный страх, что снова будет нечего есть.
Но это не снимало с неё ответственности.
— Валентина Петровна, я вам не враг, — сказала Надя. — Но вы не можете продать нашу квартиру. Ни по закону, ни по совести. Если вам нужна помощь с кредитом, это другой разговор. Но не так.
Валентина Петровна молчала.
— Счастливо оставаться, — сказала Надя.
Она вышла в коридор, помогла Мише надеть ботинки, застегнула куртку. Игорь стоял у стены и смотрел.
— Я позвоню, — сказала она ему.
— Хорошо.
— Миша, попрощайся с папой.
Миша обнял Игоря за ноги. Игорь присел, обнял сына. Они постояли так секунду.
— Пока, сынок.
— Пока, пап. Приезжай.
Надя взяла чемодан. Открыла дверь.
Лестничная площадка была тихой, пахла стиральным порошком от соседской двери. Лифт ехал долго. Они с Мишей стояли и ждали.
— Мама, мы едем домой?
— Едем домой.
— К нам домой, да? Где у меня комната?
Комнаты у него там не было, это была однушка, но он так говорил про тот угол у окна, где она когда-то ставила ему матрас.
— Да, — сказала она. — Туда.
Пришёл лифт. Они вошли.
Квартира встретила их холодом и запахом нежилого помещения. Четыре месяца никого. Надя включила отопление, открыла форточку на минуту, потом закрыла. Прошлась по комнате. Петрушка на балконе, как она и думала, засохла, остался только сухой коричневый пучок в горшке.
Но всё остальное было на месте. Диван. Стол. Шкаф. Её чашка с синими цветами на полке.
— Мама, здесь пахнет странно, — сказал Миша.
— Проветрим. — Она поставила чемодан у стены. — Сейчас согреется.
— А есть что-нибудь?
— Сейчас сходим в магазин. — Она достала телефон и посмотрела время. Пять вечера. — Магнолия до восьми.
Они сходили в ближайший «Магнолий», купили хлеб, сыр, молоко, яблоки, пачку печенья и пакет замороженных тефтелей. Надя взяла ещё чай с бергамотом, новую пачку.
Дома она поставила тефтели на плиту. Миша сидел на диване и собирал из деревянных кубиков башню.
— Мама, смотри, высокая!
— Очень высокая.
— Сейчас упадёт!
— Не тряси тогда.
Он потряс. Башня упала. Он захохотал.
Надя помешала в кастрюле и тоже засмеялась. Что-то в этом маленьком падении деревянных кубиков было правильным.
На следующий день она позвонила в нотариальную контору.
— Мне нужно подать заявление о несогласии с продажей совместно нажитого имущества, — объяснила она. — И проконсультироваться насчёт того, как ограничить действие генеральной доверенности.
— Приходите завтра с утра, — сказала секретарь.
Она пришла с утра. Взяла с собой свидетельство о браке, паспорт и документы на квартиру. Нотариус, пожилая женщина в строгом жакете, внимательно слушала её, читала документы, кивала.
— Доверенность, которую подписал ваш муж, не даёт право продавать без вашего согласия совместно нажитое имущество, — подтвердила она. — Такое согласие должно быть нотариально удостоверено. Его нет. Сделка уязвима.
— Что я могу сделать?
— Подать заявление о несогласии. Оно будет направлено в Росреестр. В совокупности с заявлением, которое вы уже подавали, это создаёт достаточно оснований для отказа в регистрации.
— Хорошо. Давайте.
Заявление составили, она подписала, нотариус заверила. Надя вышла на улицу с копией на руках и почувствовала что-то странное. Не радость. Не облегчение. Что-то вроде того, как бывает, когда долго несёшь что-то тяжёлое и наконец кладёшь на землю. Руки ещё помнят тяжесть, но плечи уже свободнее.
Вечером ей позвонил Игорь.
— Мама говорит, что ты заблокировала продажу.
— Да.
— Она в бешенстве.
— Я понимаю.
— Надь, как с кредитом быть? Банк опять звонил. Уже со взысканием грозят.
— Это не моя ответственность, Игорь. Это её кредит. Не наш. Если ты хочешь ей помочь, вы с ней вместе решайте. Но не за счёт нашего жилья.
— Ты совсем. Ладно. Понял.
— Как Миша у тебя?
— Нормально. Скучает.
— Приедешь в выходные?
— Наверное.
— Приедь. Он рад будет.
Она повесила трубку.
Психология семьи, думала она иногда в те дни. Как всё это устроено. Как один человек может любить другого и одновременно причинять ему такое. Игорь не был злодеем. Он был человеком, которому с детства говорили, что он обязан. И он нёс это «обязан» как рюкзак, и не замечал, что рюкзак набит чужими вещами.
Она не знала, можно ли это исправить.
Может, можно. Может, нет.
Через неделю после их переезда в квартиру Ершов написал ей сообщение. Просто так, без повода, короткое: «Как дела, удалось устроиться?»
Она ответила: «Да. Дома. Спасибо.»
Он написал: «Хорошо. Если понадобится помощь, пишите.»
Она подержала телефон в руках. Незнакомый человек. Адвокат, который мог просто закрыть папку с документами и забыть. Не закрыл.
Она убрала телефон.
Январь шёл дальше.
Игорь приехал в субботу. Привёз Мише подарок, маленький красный грузовик с открывающимся кузовом. Миша был счастлив и немедленно начал возить в кузове печенье.
— Это груз, — объяснял он отцу. — Я везу груз на завод.
— Понял, — серьёзно сказал Игорь. — Важная работа.
Они с Надей пили чай на кухне, пока Миша гонял грузовик по комнате. Говорили осторожно, как два человека, которые знают, что под ногами тонкий лёд, и каждый делает шаг медленно.
— Мама говорит, что ты специально против неё, — сказал Игорь.
— Я знаю, что она так говорит.
— Она ещё говорит, что ты сделала это из злобы.
— А ты как думаешь?
Он посмотрел на кружку.
— Я думаю, что она не права. Я думаю, что ты сделала, что должна была сделать.
Надя немного удивилась. Не показала вида.
— Значит, ты понимаешь, — сказала она.
— Понимаю. — Он помолчал. — Только мне от этого не легче. Она мать. Она в панике. Кредит реальный, банк реально звонит каждый день. Я не знаю, что с этим делать.
— Вы с ней должны пойти в банк и договориться о реструктуризации долга, — сказала Надя. — Это делается. Там есть программы. Пусть объяснит, что нет возможности платить по текущему графику. Банки идут навстречу, им выгоднее получить деньги постепенно, чем судиться.
— Ты откуда знаешь?
— Читала. У Ершова спрашивала.
— У Ершова. — Он покрутил кружку в руках. — Это тот адвокат?
— Да.
— Он хороший человек, что написал тебе.
— Да.
— Ты с ним общаешься?
— Иногда. По делу.
Пауза.
— Надь, я хочу спросить напрямую. Ты думаешь о разводе?
— Думаю. — Она не стала скрывать. — Не решила ещё.
— Я не хочу развода.
— Я знаю.
— Я готов работать над этим.
— Я знаю, Игорь. Но одного желания мало. Мне нужно, чтобы ты понял, что произошло. Не то, что мать попала в трудную ситуацию. Это я понимаю и сочувствую. А то, что ты позволил принять решение за нас обоих. За нашу семью. Без меня.
Он смотрел на неё.
— Понял, — сказал он. Тихо.
— Мне нужно время. Дай мне время.
— Сколько?
— Не знаю. Не ставь мне сроки, пожалуйста.
— Хорошо.
Они допили чай. Миша влетел на кухню с грузовиком.
— Папа, ты видел, как он едет? Смотри!
— Смотрю. Быстро едет.
— Быстрее, чем ты!
— Ну и ну. Обогнал отца.
Миша засмеялся и снова убежал.
Игорь посмотрел ему вслед. Лицо у него было такое, что Надя отвела взгляд.
Она налила себе ещё чаю.
Через несколько дней позвонил Ершов. На этот раз официально.
— Надежда Сергеевна, есть обновление. Ваше заявление и заявление из нотариальной конторы получены Росреестром. Регистрация любых сделок с квартирой приостановлена до урегулирования вопроса. По сути, продажа невозможна без вашего участия.
— Это значит, что квартира наша?
— Квартира ваша, как и была. Сделки нет. Доверенность у свекрови есть, но воспользоваться ею для продажи без вашего согласия она не может.
— Что с самой доверенностью?
— Ваш муж может её отозвать. Это делается через нотариуса, довольно просто.
— Он согласился.
— Отлично. Тогда советую сделать это как можно скорее. Просто для порядка.
— Когда сможете помочь с этим?
— Завтра с утра, если удобно.
— Удобно.
На следующий день они с Игорем поехали к нотариусу. Вместе. Это было немного странно, ехать вместе, сидеть рядом в приёмной, ждать. Но они ехали.
Нотариус был другой, молодой мужчина. Он объяснил процедуру, Игорь подписал заявление об отзыве доверенности. Пять минут, и всё.
Они вышли на улицу.
— Мама не знает, что я это сделал, — сказал Игорь.
— Узнает.
— Да. — Он поднял воротник пальто. — Узнает.
— Как ты?
— Нормально. — Помолчал. — Не очень нормально. Но справлюсь.
Они постояли у входа. Мимо шли люди с сумками, кто-то нёс новогоднюю ёлку, запоздалую.
— Мне надо на работу, — сказала Надя.
— Иди. Я на метро.
Они пошли в разные стороны. Она не оглянулась. Хотела оглянуться, но не стала.
Вечером Валентина Петровна позвонила Наде. Впервые за все эти дни.
— Ты знаешь, что Игорь отозвал доверенность? — спросила она.
— Знаю.
— Это ты его заставила.
— Нет. Он сам решил.
— Не ври мне. Я не вчера родилась.
— Валентина Петровна, — сказала Надя. — Я вам не враг. Правда. Если хотите поговорить о том, как решить вопрос с кредитом нормально, я готова. Но квартиру мы не продаём.
— Ты решила.
— Мы с Игорем решили.
Длинная пауза.
— Ты разрушила семью, — сказала Валентина Петровна.
Надя не ответила.
— Слышишь меня?
— Слышу.
— И что скажешь?
— Ничего. Спокойной ночи, Валентина Петровна.
Она положила трубку. Посидела тихо. Потом пошла к Мише, который уже лежал в кровати с Тимофеем-медведем.
— Мама, расскажи сказку.
— Какую хочешь?
— Про зайца, который нашёл морковку.
— Ты её уже сто раз слышал.
— Сто один хочу.
Она засмеялась и легла рядом.
— Жил-был заяц, — начала она. — И у него была морковка.
Миша вздохнул с удовольствием и закрыл глаза.
Как вернуть квартиру, когда казалось, что всё уже решено без тебя. Такие вопросы иногда гуляют по интернету, и люди пишут о них на форумах, и ищут ответы. Надя не думала тогда об этих словах. Она просто делала шаг за шагом. Один, другой, третий.
Через месяц после новогодней ночи она получила ещё одно сообщение от Ершова. Не по делу, просто так. «Надежда Сергеевна, хотел спросить, как дела. Всё в порядке?»
Она долго смотрела на экран. Потом написала: «В порядке. Миша вчера научился свистеть. Почти.»
Он ответил смеющимся смайликом и написал: «Если захотите рассказать про почти, я тут.»
Она убрала телефон. Достала пачку чая с бергамотом. Поставила чайник.
Окно кухни выходило на тополя, те самые, которые она видела по утрам три года назад. Они стояли голые, зимние, но она знала, что весной на них снова появятся листья.
Миша в комнате что-то строил и бубнил себе под нос. Что-то про завод и груз.
Квартира стояла тихая, тёплая. Пахла чаем и деревянным полом.
Надя потрогала правый висок.
Он не болел.
Что стало с кредитом Валентины Петровны. Решила ли она пойти в банк или нашла другой выход. Как Игорь объяснился с матерью после того, как отозвал доверенность, и что между ними стало потом. Будет ли развод, и если будет, как они поделят ипотеку. Появится ли Ершов в её жизни ещё раз, и если да, то в каком качестве.
Этого она не знала.
Она знала только, что утром можно сделать чай с бергамотом и смотреть в окно.
И что Миша почти умеет свистеть.
