Родители в кредит

— Ваня, ну послушай, не упрямься. Уже третий день без горячей воды. У меня спина болит, наклоняться над тазиком совсем невмоготу стало.

— Нагрей на плите и мойся.

— Я нагреваю. Каждый день нагреваю. Только это не мытьё, Ваня. Это издевательство над собой. Вон, эмалированный тазик уже совсем прохудился, я его тряпкой подпёрла, чтоб не шатался.

Иван Петрович сидел у окна и смотрел во двор. Там дворник Серёжа, молодой парень из Средней Азии, сгребал мокрые листья в кучу. Листья не слушались, разлетались от малейшего ветра.

— И что ты предлагаешь?

Анна Степановна замолчала. Она стояла в дверях кухни в своём вытертом байковом халате, синем в мелкий цветочек, который носила уже лет восемь, если не больше. На рукаве была штопка, аккуратная, но всё равно заметная.

— Дима звонил на прошлой неделе. Говорил, заходите когда хотите.

— Когда хотите, это не значит когда надо помыться.

— Ваня.

— Что Ваня? Я всё понимаю прекрасно. Мы там лишние. Ты же сама видишь, как эта его Алина смотрит. Как на мебель смотрит, которую пора выбросить, да руки не доходят.

Анна Степановна подошла, села напротив мужа. Руки сложила на коленях, как складывала всегда, когда хотела сказать что-то важное, но боялась обидеть.

— Это наш сын, Ваня.

— Знаю, что сын. Сорок пять лет уже сыну, а всё наш.

— Ну и что? Возраст тут при чём?

Иван Петрович не ответил. Встал, подошёл к окну, упёрся лбом в холодное стекло. Серёжа уже собрал листья в мешок и теперь тащил его к контейнерам. Мешок тяжёлый, парень чуть сгибался под его весом.

— Ладно, — сказал Иван Петрович. — Позвони ему. Только сегодня, чтоб не тянуть.

Анна Степановна засуетилась так, будто ей сказали ехать на курорт. Достала телефон, который всегда держала на зарядке у тумбочки. Нашла в списке «Димочка» и нажала вызов.

Дима ответил после третьего гудка. Голос у него был деловой, чуть рассеянный, такой голос бывает у человека, которого оторвали от чего-то важного.

— Мам, привет. Что случилось?

— Ничего не случилось, сынок. Всё хорошо. Тут вот у нас горячую воду отключили, авария на трубах, говорят, дней на десять, а то и больше. Мы хотели спросить, можно мы к вам заедем, помоемся?

Пауза была секунды три. Может, четыре. Анна Степановна считала эти секунды, хотя и не хотела считать.

— Конечно, мам. Когда планируете?

— Ну, сегодня вечером, если не помешаем. Часов в семь.

— Сегодня… — Дима снова замолчал, и в этом молчании слышалось что-то такое, что Анна Степановна предпочла не расслышать. — Ладно. Приезжайте. Только, мам, у нас сегодня могут быть гости. Ненадолго, по делам. Так что вы особо не задерживайтесь, хорошо?

— Мы быстро, Димочка. Помоемся и сразу домой.

— Договорились. До вечера.

Она убрала телефон и посмотрела на мужа.

— Ну вот. Сказал, приезжайте.

— Слышал, — ответил Иван Петрович. — «Особо не задерживайтесь». Чуешь?

— Ваня, у него дела. Он занятой человек.

— Он наш сын. Разница есть.

Анна Степановна не стала спорить. Пошла в комнату собирать сумку. Положила смену белья, полотенце. Потом вернулась в кухню, достала из буфета пакет печенья «Юбилейное» и коробку конфет «Коровка», которую берегла со дня рождения соседки Тамары Ивановны. Конфеты были куплены ещё в сентябре, но были целые, не измятые.

— Зачем тащишь? — спросил Иван Петрович, увидев конфеты.

— Как зачем? В гости едем.

— В гости. Помыться едем, Аня.

— Всё равно. Неудобно с пустыми руками.

Иван Петрович надел свой серый пиджак, который носил только по важным случаям. Рубашку застегнул до последней пуговицы. Анна Степановна надела осеннее пальто, коричневое, с потёртыми обшлагами, и повязала голову тёмно-синим платком, потому что на улице уже второй день моросило.

В автобусе они почти не разговаривали. Иван Петрович смотрел в окно, на мокрые улицы, на яркие витрины магазинов, мимо которых они ехали. Анна Степановна держала сумку на коленях и думала о том, что надо было предупредить Диму заранее, не в тот же день. Но потом подумала, что раньше такого не было. Раньше она могла позвонить в любое время и сказать: «Дима, мы едем», и он отвечал: «Ждём, мам». Это было давно, когда Алины ещё не было.

Дом, где жил Дмитрий, находился в новом районе, где всё было другим. Подъезды с домофонами и консьержами, машины у входа такие, что Иван Петрович знал: его пенсии за три года не хватило бы на одно колесо от такой машины. Газоны ровные, деревья молодые, посаженные по линейке.

Консьерж, пожилой мужчина в форменной куртке, посмотрел на них с тем выражением лица, которое ничего особо не выражает, но всё говорит.

— К кому?

— К сыну. Квартира сорок восемь, Дмитрий Иванович Соловьёв, — сказала Анна Степановна.

Консьерж кивнул, снял трубку внутреннего телефона, позвонил. Потом кивнул ещё раз и нажал кнопку, открывающую дверь.

Лифт был большой, с зеркалами. Анна Степановна увидела себя в зеркале и остановила взгляд. Пальто с потёртыми обшлагами. Платок. Сумка с клеёнчатыми ручками. Рядом Ваня с его серым пиджаком и тяжёлыми руками, привыкшими к работе. Она вдруг подумала, что они похожи на двух воробьёв, которые залетели не в то окно.

Дверь открыла Алина. На ней был домашний костюм из какого-то матового материала бежевого цвета, мягкий, явно очень дорогой. Волосы убраны наверх, на лице тот вид безупречности, который достигается не природой, а очень большими деньгами. Алина работала администратором в фитнес-клубе для состоятельных людей и, судя по всему, клиентов своих уважала куда больше, чем свекровь.

— Анна Степановна, Иван Петрович. Проходите.

Голос был ровным, вежливым и таким же холодным, как мрамор в прихожей, по которому они шли.

Квартира была большой и красивой той красотой, которая не греет. Светлые стены без единого лишнего пятна. Мебель в серых и белых тонах. На полках не было ничего лишнего, только несколько предметов, которые, видимо, стоили дорого и были расставлены так, чтоб это было видно. Никаких фотографий, никаких вышитых салфеток, никаких горшков с геранью. Анна Степановна всякий раз, когда приходила сюда, испытывала ощущение, что попала в гостиницу. Хорошую, дорогую и совершенно чужую.

— Дима в кабинете, сейчас выйдет, — сказала Алина. — Вы раздевайтесь, проходите.

Она указала в сторону гостиной и ушла на кухню. Не предложила чаю. Не взяла пальто. Анна Степановна сама нашла вешалку в прихожей и повесила своё пальто рядом с длинной шубой Алины и тёмно-синим кашемировым пальто Димы.

Дмитрий вышел через несколько минут. Он был в светло-сером костюме, который сидел на нём так, будто был сшит специально для этого вечера. Может, так и было. Рубашка белая, галстук чуть расслаблен, что придавало ему вид человека делового, но умеющего отдыхать.

— Привет, мам. Привет, пап.

Он обнял Анну Степановну быстро, чуть прикоснулся щекой к щеке. Отцу протянул руку. Иван Петрович пожал, посмотрел сыну в глаза.

— Спасибо, что пустил.

— Пап, ну что за слова. Это же я. Проходите, чай сделаем.

— Мы ненадолго, — сказал Иван Петрович. — Помоемся и поедем.

— Да никуда не торопитесь пока. Хотя… — Дима чуть нахмурился, посмотрел на часы. — Гости будут часов в восемь. Просто чтоб вы знали.

— Знаем, знаем. Мама говорила.

Анна Степановна достала из сумки конфеты и печенье, положила на журнальный столик в гостиной. Дмитрий посмотрел на коробку «Коровки» с таким выражением, которое она не умела читать, но чувствовала.

— Мам, ну зачем это.

— Так. В гости же едем.

Алина появилась в дверях гостиной.

— Ванная свободна, — сказала она. — Только, Анна Степановна, там полотенца на верхней полке, их не трогайте, пожалуйста. Они для гостей. Вы же своё взяли?

Анна Степановна взяла. Полотенце своё, старое, стиранное много раз, мягкое от времени. Она кивнула.

— Взяла, конечно.

Ванная комната была такой, что Анна Степановна остановилась на секунду в дверях. Плитка белая с золотыми вставками. Кабина душевая со стеклянными стенками. Раковина на тонкой ножке, как в журнале. Полка с флаконами, которые стояли в ряд, ровно, как солдаты. На каждом флаконе название было написано по-иностранному.

Она повесила своё полотенце на крючок, разделась аккуратно, чтоб не занимать лишнего места. Встала под душ. Горячая вода пошла сразу, сильная, хорошая. Анна Степановна закрыла глаза и простояла так долго, может, минут десять. Спина отпустила. Плечи опустились.

Она старалась не думать о том, как смотрела на неё Алина. О полотенцах для гостей. О том, что сын спросил только «как доехали?» и больше ни о чём. О том, когда последний раз они приходили сюда просто так, без повода.

Потом вышла, оделась, вытерла насухо влажные следы на полу. Проверила, всё ли убрала за собой.

Иван Петрович пошёл после неё. Вышел минут через пятнадцать, помолодевший с лица, но с той же закрытой складкой между бровями, которая у него появилась лет, наверное, с пятидесяти и с тех пор не уходила.

В гостиной сидел Дмитрий. Чай на столе всё-таки появился, и Анна Степановна почувствовала, как немного отпустило внутри.

— Ну как, всё нормально было? — спросил Дима, не отрываясь от телефона.

— Хорошо, сынок. Спасибо тебе.

— Да ладно, мам. — Он убрал телефон, посмотрел на них. — Ремонт у вас когда закончат?

— Говорят, через неделю. А может, и позже.

— Ясно. — Он помолчал. — Слушайте, пока вы здесь, я хотел поговорить об одном деле…

Из кухни раздался голос Алины:

— Дима, можешь зайти на минуту?

— Сейчас, — бросил он, встал и пошёл на кухню.

Анна Степановна пила чай. Иван Петрович сидел прямо, не притрагивался к кружке. Смотрел на стену, где в тонкой рамке висела большая фотография Димы и Алины, сделанная, судя по виду, на каком-то курорте. Они оба смеялись на этой фотографии, и смех был такой лёгкий, дорогой, ни о чём не тревожащийся.

Анна Степановна почувствовала, что в туалет надо. Встала тихо, прошла по коридору. Туалет был рядом со спальней. Она остановилась, потому что услышала голоса. Дверь на кухню была прикрыта, но не закрыта, и слова летели по коридору, как летят слова, когда люди уверены, что их никто не слышит.

— Алина, не сейчас. Они уедут, я поговорю с ними нормально.

— Дима, ты сколько будешь тянуть? Уже полгода одно и то же. Надо решать.

— Я решу.

— Когда? Когда нас банк окончательно задушит? Мы задолжали уже серьёзно, ты понимаешь? Я не собираюсь из-за твоей нерешительности лишиться всего. Их квартира стоит нормальных денег. Район хороший, близко к центру.

— Я знаю, где стоит их квартира.

— Тогда действуй. Пансионат я уже смотрела, есть один приличный, за кольцевой. Там комнаты нормальные, кормят, врач приходит. Им хватит.

— Они не согласятся.

— А их никто и не будет спрашивать через полгода. Ты же знаешь, что врач Коренков всё сделает. Один разговор, несколько бумаг, и Анна Степановна официально не в состоянии управлять имуществом. Она старая женщина, у неё давление, таблетки. Всё складывается само.

— Алина…

— Что Алина? Мы же не звери, Дима. Их никто не бросает. Пансионат нормальный. Они там будут под присмотром. А мы закроем кредиты и выдохнем наконец. Я хочу нормально жить, а не дрожать каждый квартал.

— А деньги у отца? Ты уверена, что есть?

— Уверена. Помнишь, Коля из конторы говорил? Иван Петрович лет десять что-то там копил. Не в банке, дома держит. Я думаю, это немало.

— Откуда он с пенсии…

— Не знаю откуда. Экономил на всём, видимо. Он такой. Это и есть твоё наследство, Дима. Только не когда-то потом, а сейчас, когда оно нам нужно.

Анна Степановна стояла у стены в коридоре. Она не помнила, когда перестала дышать. Может, после «пансионат». Может, после «их никто и не будет спрашивать». Ноги были как чужие, руки тоже.

Она не пошла в туалет. Она вернулась в гостиную тихо, очень тихо, и села на диван. Иван Петрович посмотрел на неё и сразу что-то понял по её лицу. Не слова, но что-то понял.

— Аня?

— Ваня, — сказала она шёпотом, — нам надо уходить.

— Что случилось?

— Потом. Давай уйдём.

Он не стал спрашивать ещё раз. Встал, взял пиджак. Анна Степановна собрала сумку. Конфеты и печенье оставила на столе, не взяла. Не потому что не хотела, а потому что руки не поворачивались.

Вышли в прихожей, пока Дима с Алиной ещё были на кухне. Анна Степановна надела пальто, не завязала платок нормально, просто накинула. Нажали кнопку лифта.

Дмитрий появился в коридоре как раз, когда двери лифта открывались.

— Уже уходите? Я думал, посидим ещё.

— Спасибо, сынок, — сказала Анна Степановна. Голос был ровный. Она сама удивилась, какой у неё ровный голос. — Всё хорошо. Поздно уже.

— Ну ладно. Звоните, как что.

— Позвоним.

Лифт закрылся.

Иван Петрович стоял, прижав руку к левой стороне груди. Анна Степановна видела это, но не успела ничего сказать, потому что на улице, уже у подъезда, он остановился и оперся о стену.

— Ваня. Ваня, что такое?

— Ничего, — сказал он, но голос был другой, не его. — Сейчас пройдёт.

Но не прошло.

Скорую вызвала консьерж. Та самая, которая смотрела на них с тем нейтральным видом. Видно, видала она на своём веку всякое, и когда Анна Степановна попросила её позвонить, она позвонила без лишних слов.

Иван Петрович лежал на полу в вестибюле, Анна Степановна держала его за руку и говорила тихо, не помня что именно. Наверное, что сейчас приедут, что всё будет хорошо, что она рядом. Он смотрел в потолок и молчал, только пальцы её пальцы сжимал иногда.

Скорая приехала быстро. Врач, молодой, спокойный, сделал всё, что нужно делать в таких случаях, сказал слова, которые в таких случаях говорят. «Обширный», «реанимация», «будем стараться». Анну Степановну взяли с собой, разрешили, потому что она смотрела на них так, что не взять было нельзя.

Дмитрию она позвонила уже из больницы.

— Мам, что?

— Папа в реанимации. Инфаркт.

Пауза.

— Мы едем.

Они приехали. Дима был без пиджака, Алина в том же бежевом костюме. Наверное, в спешке не переоделась. Или не посчитала нужным.

Ждали вместе в коридоре. Говорили мало. Анна Степановна смотрела на сына и думала, что знает его с самого первого его дня, что видела, как он первый раз пошёл, как плакал в три года, упав с велосипеда, как принёс домой тройку и врал, что учительница ошиблась. Всё это было её, родное. И то, что она слышала на кухне в его квартире, тоже было его. Всё вместе это был её сын.

От этой мысли было хуже, чем если бы он был чужим.

Врач сказала, что Иван Петрович стабилен, что опасность для жизни миновала, но прогноз серьёзный, и несколько дней он будет в реанимации. Дмитрий покивал, спросил что-то про лечащего врача, оставил номер телефона. Алина стояла чуть поодаль и смотрела в телефон.

— Мам, ты ночевать куда? — спросил Дима.

— Домой поеду. Мне надо домой.

— Тебе одной…

— Я справлюсь.

Она справилась. Доехала на такси, которое вызвал Дима, вошла в квартиру, разделась, села на кухне. Эмалированный тазик стоял у стены, кривой, подпёртый тряпкой. Анна Степановна смотрела на него долго. Потом встала, сделала себе чай и просидела так до трёх ночи.

Наутро пришёл Трофимыч.

Он жил в соседнем доме, и про инфаркт Ивана Петровича узнал от соседки Тамары Ивановны, которой рассказала её дочка, работающая в той же больнице медсестрой. Вот так всё и связалось.

Трофимыч был невысокий, плотный, с руками рабочего человека и голосом, привыкшим говорить прямо. Они с Иваном Петровичем дружили лет тридцать, ещё с завода, потом вместе держали гаражи в одном кооперативе. Раз в неделю играли в домино с соседями.

— Анна Степановна, открывай. Это я, Трофимыч.

Она открыла. Он вошёл, поставил на стол пакет, в котором была варёная курица и две картофелины в мундире. Сел без приглашения, потому что в этом доме никогда и не было нужды приглашать.

— Рассказывай.

— Что рассказывать, Николай Трофимович. Инфаркт. В реанимации лежит.

— Это я знаю. Я про другое. Ты вчера с таким лицом из той больницы ехала, говорят, белая была совсем. Что там ещё случилось?

Анна Степановна долго молчала. Потом рассказала. Всё. Про горячую воду, про визит, про конфеты, про полотенца для гостей. И про голоса с кухни тоже рассказала. Пансионат. Коренков. Бумаги. Недееспособная.

Трофимыч слушал и не перебивал. Только желваки ходили.

— Вот значит как, — сказал он, когда она замолчала.

— Да.

— И ты веришь, что это правда? Что они это серьёзно?

— Я слышала своими ушами.

Он посидел ещё. Потом встал, прошёлся по кухне, остановился у окна.

— Слушай, я тебе одну вещь скажу, ты не обижайся. Ваня мне говорил кое-что. Не всё, но я понимал. Он деньги копил.

Анна Степановна подняла на него глаза.

— Я знала?

— Ты не знала. Он именно что от тебя и прятал. Говорил, копит на подарок Димке. На бизнес ему, на расширение. Говорил, что хочет сыну помочь, пока живой. — Трофимыч покашлял. — Немало накопил. Он жить умел экономно, ты знаешь.

Анна Степановна почувствовала, как что-то сжалось у неё внутри, что-то такое, что раньше сжималось только когда умирали близкие.

— Сколько?

— Точно не знаю. Но Ваня говорил, хватит на хорошее дело.

— Он экономил на себе. На лекарствах экономил. Я думала, уже закончились, а он говорил: всё есть, не переживай. Это он… на Диму копил?

— На Диму.

Она встала, открыла форточку. Ноябрь влетел в кухню холодным влажным воздухом. Трофимыч ждал.

— Николай Трофимович, мне нужен юрист. Хороший. Который не испугается.

— Знаю одного. Сынок моего бывшего коллеги. Честный мужик, не продажный. Позвоню сегодня.

— Позвони. И ещё. Этот Коренков, которого они упоминали. Надо понять, кто это и есть ли у них с Димой уже какие-то договорённости.

— Найдём. — Трофимыч посмотрел на неё с уважением. — Ты, Степановна, молодец.

— Я не молодец. Я просто мать, у которой кончилось терпение.

Юрист, которого привёл Трофимыч, оказался мужчиной лет сорока пяти, немногословным, с внимательными серыми глазами. Его звали Антон Дмитриевич. Он пришёл на следующий день, выслушал Анну Степановну, задал несколько вопросов. Записывал в блокнот.

— Значит, они упомянули некоего Коренкова и процедуру признания вас недееспособной?

— Именно так.

— Это серьёзно, но не страшно, если действовать правильно. Во-первых, вам нужно пройти психиатрическую экспертизу в хорошей клинике. Официально, с документами. Это закроет возможность для любых манипуляций в суде. Во-вторых, все сберегательные документы, которые есть в доме, надо переоформить или хотя бы зафиксировать.

— Муж в реанимации.

— Знаю. Но для его накоплений есть решения, пока он в больнице. Он в сознании?

— Говорят, вышел из реанимации вчера. В палате уже.

— Тогда нужно навестить его с документами.

Антон Дмитриевич также сказал, что практика признания пожилых людей недееспособными через знакомых врачей существует, но легко оспаривается при наличии независимой экспертизы и грамотного адвоката. Он был спокоен, деловит, и это спокойствие передалось Анне Степановне.

Трофимыч не сидел без дела. Он поговорил с людьми, которые знали людей. Выяснил, что Коренков действительно существует, что он психиатр с неоднозначной репутацией, что к нему обращались несколько раз в подобных ситуациях. Это оказалось достаточным материалом, чтоб Антон Дмитриевич написал два письма в нужные инстанции.

Дмитрий позвонил Анне Степановне через три дня. Голос был не деловой и не рассеянный, а напряжённый, как провод под током.

— Мам, мне сказали, что ты юриста наняла. Что происходит?

— Ничего не происходит, сынок. Занимаюсь делами.

— Какими делами? Мам, я не понимаю…

— Поймёшь.

Она положила трубку. Первый раз в жизни положила трубку, когда говорил сын. Руки не дрогнули.

Иван Петрович лежал в больнице и поправлялся медленно, как поправляются люди после обширного инфаркта, когда врачи говорят «жизнь в порядке, но надо беречься». Анна Степановна ездила к нему каждый день. Привозила домашнее, что можно было. Однажды привезла варенье из чёрной смородины и поставила на тумбочку, и он посмотрел на это варенье, и что-то у него в глазах изменилось.

— Аня, ты знаешь.

— Знаю.

— Про деньги тоже?

— Тоже.

Он помолчал.

— Сердишься?

— Нет. Плачу иногда, но не сержусь. — Она взяла его руку, всю в старческих пятнах, с узловатыми суставами. — Ты на лекарствах экономил, Ваня. На себе.

— Я думал, ему нужнее.

— Ему было нужно совсем другое. Но это его вина, не твоя.

Иван Петрович закрыл глаза. Потом открыл.

— Что делать будем?

— Я уже делаю.

Она рассказала ему про юриста. Про Трофимыча. Про экспертизу. Он слушал молча, только握крепче её руку.

— Молодец, — сказал он наконец. Точь-в-точь как Трофимыч.

— Я не молодец.

— Молодец. — Он посмотрел на неё серьёзно. — Аня, деньги те, что я копил. Я хочу переписать.

— Знаю. Антон Дмитриевич уже думает, как это оформить.

— Я хочу на фонд. Есть один, помогают старикам одиноким. Я слышал по радио.

— Найдём. Всё сделаем.

Он снова помолчал.

— Дима приходил вчера.

Анна Степановна не изменилась в лице.

— Как он?

— Нервный. Говорил про деньги не прямо, всё кругами ходил. Про то, что бизнес трудно идёт. Что машину пришлось в ремонт отдать. Что Алина хочет съездить отдохнуть, а сейчас не получается.

— А ты что?

— Молчал. — Иван Петрович чуть прикрыл веки. — Я на него смотрел и думал, что он мой сын. Что я его носил на руках. Что я радовался, когда он первый раз сказал «папа». — Он замолчал надолго. — И ещё я думал, что тот человек, которого я носил на руках, и этот человек с нервными глазами, это не один и тот же человек. Или я его не знал никогда.

— Он один и тот же, Ваня. Просто мы не всё видели. Или видели, но смотрели в другую сторону.

— Может, и так.

Иван Петрович выписался из больницы в ноябре. Он вышел другим. Не больным, не старым больше, чем раньше. Просто другим. Тихим по-другому. Не тем молчанием, когда человек не знает, что сказать, а тем, когда человек уже всё решил и говорить больше не о чем.

Пока он лежал в больнице, Анна Степановна, Трофимыч и Антон Дмитриевич сделали многое. Накопления Ивана Петровича были задокументированы и защищены. Заявление на Коренкова ушло куда следует. Независимая психиатрическая экспертиза подтвердила полную дееспособность Анны Степановны, что было очевидно любому, кто с ней разговаривал хотя бы пять минут, но теперь было ещё и на бумаге.

Дмитрий позвонил ещё раз. Потом приехал. Они пустили его в квартиру. Он сидел на кухне, пил чай, который налила ему Анна Степановна, и говорил долго. Про то, что ничего плохого не хотел. Что Алина иногда говорит лишнее. Что он просто хотел, чтобы родители были под присмотром. Что в том пансионате, который они смотрели, условия хорошие. Что он беспокоится о них.

Иван Петрович слушал. Анна Степановна слушала.

Потом Иван Петрович сказал:

— Дима, ты всё сказал?

— Да, пап.

— Хорошо. Мы тебя услышали.

И больше ничего не сказал. Дима ещё посидел, посмотрел на отца, на мать. Взял пиджак. Ушёл.

Алина больше не приезжала и не звонила.

Квартиру они продали в декабре. Антон Дмитриевич помог с документами. Деньги от продажи вместе с накоплениями Ивана Петровича разделили честно: часть ушла в благотворительный фонд помощи одиноким пожилым людям, фонд был настоящий, проверенный. Остаток пошёл на покупку небольшого дома за городом, в тридцати километрах, в деревне, которая давно уже была дачным посёлком с постоянными жителями.

Дом был маленький, одноэтажный, с садом. Яблоня старая, шесть соток, печка в доме, но и батареи тоже были, и горячая вода своя, от бойлера. Хозяева уезжали к детям, продавали недорого и с хорошим видом.

— Вот здесь будут герань поставлю, — сказала Анна Степановна, стоя в гостиной с низким потолком и деревянными рамами.

— Ставь, — сказал Иван Петрович.

Они переехали в начале января, когда земля была твёрдая и сухая от мороза. Трофимыч помогал с переездом, нанял машину, таскал ящики наравне с молодым грузчиком, хотя ему было семьдесят лет и спина у него была не лучше, чем у Ивана Петровича.

Вечером, когда грузчик уехал и вещи стояли ещё не разобранные, они сели втроём за стол. Анна Степановна нашла в ящике чашки, заварила чай. Трофимыч достал из кармана плитку шоколада.

— За новоселье.

— За новоселье, — согласилась Анна Степановна.

Иван Петрович взял чашку, посмотрел в окно. За окном был тёмный сад, яблоня стояла голая, в инее. Небо над ней было чистым, с первыми звёздами.

— Хорошо, — сказал он.

Анна Степановна не ответила. Просто кивнула.

Они жили там февраль и март. Привыкали. Анна Степановна посадила на подоконнике герань, три горшка, розовую, красную и белую. Иван Петрович починил забор. По утрам они пили чай у большого окна, из которого был виден сад, и говорили о том, что надо посадить весной, что надо починить, где поставить скамейку.

О Дмитрии не говорили. Не потому что запрещали себе. Просто говорить было больше нечего.

Трофимыч рассказал им в марте, что у Димы дела плохи. Что несколько крупных контрактов сорвались, что люди, с которыми он работал, ушли, что долги оказались больше, чем показывал. Алина, как говорили люди, съехала от него в феврале. Не к маме, не к подруге, а к кому-то конкретному, с кем, видимо, дружила уже давно.

— Жалеешь? — спросил Трофимыч у Анны Степановны.

Она подумала честно, не быстро.

— Жалею его. Того, каким он мог быть. А то, что случилось, это он сам построил. Камушек к камушку.

— Так.

— Мне больно. Но это другая боль. Не та, от которой надо что-то менять.

В конце марта, в один из вечеров, когда земля уже немного оттаяла и пахло сырой землёй и прошлогодними листьями, Анна Степановна сидела в гостиной и вязала. Иван Петрович читал. Горела лампа над столом, тёплая, рыжеватая, не такая, как в той квартире, где везде был холодный белый свет.

За окном была темнота и тишина, только изредка лаяла собака у соседей через дорогу.

Анна Степановна подняла голову и посмотрела в окно.

Там, у забора, в темноте, стоял человек.

Она не сразу поняла, что это Дима. Узнала по плечам, по тому, как он держит голову, это всегда было его, с детства. Он стоял под мелким дождём, который начался ещё днём и всё не заканчивался, и смотрел на окно с жёлтым светом.

Анна Степановна не шелохнулась.

Иван Петрович поднял глаза от книги, посмотрел на её лицо, потом повернулся к окну. Увидел. Снова опустил глаза.

— Ваня.

— Слышу.

— Что делаем?

Он помолчал долго. Перевернул страницу, хотя, наверное, ничего не читал.

— Пусть стоит.

Источник