Загудел телефон на тумбочке. Анна, уже одетая в своё новое платье, замерла с серьгой в руке. Взгляд её встретился с Максимовым в зеркале. Он только что затянул узел галстука.
– Это она, – тихо сказала Анна, не глядя на экран.
Максим вздохнул, стянул галстук и потянулся к аппарату.
– Алло, мам? Да, я слушаю… Что? Опять кружится? Вчера же вроде лучше было… Нет, нет, я понимаю. Сейчас. Сейчас приеду.
Анна медленно положила серьгу обратно в шкатулку. Новое платье вдруг показалось ей смешным, неуместным. Билеты в театр лежали на комоде, два маленьких прямоугольника с золотым тиснением. Она их три недели вылавливала на сайте, обновляла страницу по ночам, когда открывались продажи. «Евгений Онегин», премьера. Максим так хотел посмотреть.
– Макс, – начала было она.
– Ань, ну ты же понимаешь, – он уже снимал пиджак, вешал обратно в шкаф. – Она одна. У неё давление скачет. Я быстро, просто проверю, может, скорую вызвать надо.
Она понимала. Конечно, понимала. Лидия Петровна действительно была одна, в своей хрущёвке на другом конце города, среди выцветших обоев и фикуса в углу. Муж умер десять лет назад, подруги одна за другой куда-то исчезали из жизни, оставались только редкие звонки и поминки. Максим был у неё единственным сыном, она его одна вырастила, без отца, который ушёл, когда мальчику было три года. Анна всё это знала наизусть, как молитву, которую повторяют, не вдумываясь в слова.
– Хорошо, – сказала она. – Поезжай.
Максим чмокнул её в щёку, уже на ходу натягивая куртку.
– Я правда быстро. Может, ещё успеем на второй акт.
Дверь хлопнула. Анна сняла платье, аккуратно повесила его на плечики. Села на кровать в одном белье и посмотрела на телефон. Восемь вечера. Спектакль начинался в девятнадцать тридцать. Она открыла приложение театра и начала искать, как вернуть билеты. Потом передумала, просто выключила экран и легла поверх одеяла, глядя в потолок.
Это была не первая отменённая премьера в их семейной жизни. Была поездка на дачу к друзьям, когда у Лидии Петровны в последний момент заболела нога. Был романтический ужин на годовщину, сорвавшийся из-за внезапного обморока. Были выходные на море, билеты на которые пришлось сдавать, потому что свекровь попала в больницу с подозрением на инфаркт, который, как выяснилось через два дня обследований, оказался просто нервным приступом.
Анна не могла назвать это манипуляцией. Это было бы слишком жестоко, слишком определённо. Лидия Петровна действительно плохо себя чувствовала. Врачи находили у неё и давление, и аритмию, и остеохондроз. Просто всё это обострялось с поразительной точностью именно тогда, когда Максим собирался куда-то с Анной. Не всегда, конечно. Иногда они успевали сходить в кино или погулять в парке. Но всегда оставалось это ощущение, что они на коротком поводке, и в любой момент телефон может загудеть, и Максим снова будет снимать пиджак, виновато улыбаясь.
Он вернулся в половине двенадцатого. Анна уже спала, или делала вид, что спит. Максим тихо разделся и лёг рядом, пахнущий улицей и чужой квартирой, тем особенным запахом старости, который она узнавала теперь безошибочно.
– Ань, ты не спишь? – прошептал он в темноте.
Она не ответила. Ей не хотелось ссориться. У них вообще почти не было ссор, и это было странно для молодой пары, прожившей вместе уже четыре года. Отношения со свекровью просто лежали где-то сбоку от их семьи, как камень, который нельзя убрать, можно только обходить, стараясь не споткнуться.
Утром, когда Максим ушёл на работу, Анна заварила себе кофе и села к окну. Их квартира была небольшой, однушка в панельном доме, но с хорошим ремонтом, который они делали сами, по вечерам и выходным. Светлые стены, деревянный пол, полки с книгами. Им здесь было хорошо. Когда они были вдвоём.
Телефон завибрировал. Сообщение от Максима: «Прости за вчера. Люблю тебя. Вечером поужинаем вместе, обещаю».
Она улыбнулась и написала в ответ: «Договорились».
Вечером они действительно поужинали вместе. Максим принёс роллы из того самого места, где они были на первом свидании. Они ели, сидя на полу у журнального столика, и смотрели старый французский фильм. Телефон Максима всё время лежал экраном вверх рядом с тарелкой. Анна старалась не смотреть на него, но всё равно видела боковым зрением. Он не звонил. Весь вечер не звонил.
– Знаешь, – сказала Анна, когда фильм кончился. – Я думала сегодня.
– О чём?
– О нас. О том, как мы живём.
Максим выключил телевизор и повернулся к ней.
– Что-то не так?
Она помолчала, подбирая слова.
– Иногда мне кажется, что мы не совсем свободны. Что всегда есть кто-то третий.
– Ты про маму?
– Не знаю. Может быть.
Он потёр лицо руками.
– Ань, она старая. Ей семьдесят два года. Кроме меня, у неё никого нет.
– Я понимаю.
– Она меня одна вырастила. Ты представляешь, каково это было? Без мужа, без денег. Она на трёх работах пахала, чтобы я в институт поступил.
– Макс, я не говорю, что ты должен её бросить. Просто…
– Просто что?
Анна замолчала. Она не знала, как объяснить это чувство. Что она в собственной семье чувствует себя гостьей. Что любые их планы висят на тонкой ниточке, которую можно оборвать одним звонком. Что тихая ненависть в семье иногда страшнее громких скандалов, потому что её не с кем обсудить, не на что пожаловаться. Свекровь вмешивается в семью так тонко, так незаметно, что даже не поймёшь, где кончается забота и начинается манипуляция.
– Ничего, – сказала она наконец. – Забудь.
Они легли спать, не договорив. Это тоже становилось привычкой.
Через месяц Анна узнала, что беременна. Две полоски проявились на тесте так быстро и ярко, будто всегда там были, просто ждали своего часа. Она сидела на краю ванны и смотрела на этот маленький пластиковый прямоугольник, и в груди что-то одновременно сжималось и расширялось, как будто сердце училось биться по-новому.
Максиму она сказала вечером. Он замер на середине кухни с пакетом молока в руках, потом медленно поставил его на стол и обнял её так крепко, что она задохнулась.
– Правда? – спросил он, отстранившись. – Ты уверена?
– Три теста. Все положительные.
Он засмеялся, потом заплакал, потом снова засмеялся. Они кружились по кухне, натыкаясь на стулья, и Анна впервые за долгое время почувствовала, что они действительно вместе, что между ними нет никаких невидимых стен и телефонов, готовых зазвонить.
– Надо маме сказать, – спохватился Максим. – Она так обрадуется!
Анна кивнула, хотя что-то внутри напряглось. Они поехали к Лидии Петровне в воскресенье. Хрущёвка встретила их запахом пирогов и старого ковра. Лидия Петровна открыла дверь в домашнем халате, волосы убраны под платок.
– Ой, какие гости! Заходите, заходите, я как раз пироги напекла.
Она суетилась вокруг них, накрывала на стол, приговаривала про то, как давно они не приезжали, как она скучает. Максим сидел на продавленном диване и улыбался. Анна помогала расставлять чашки.
– Мам, у нас новость, – сказал Максим, когда они сели за стол.
– Какая новость?
– Мы будем родителями. Аня беременна.
Лидия Петровна замерла с чайником в руках. Лицо её как будто окаменело на секунду, потом расплылось в улыбке.
– Ой, деточки мои! Вот это да! Я бабушкой стану!
Она поставила чайник, обошла стол и обняла сначала Максима, потом, немного неловко, Анну.
– Я так рада, так рада, – повторяла она, но Анна заметила, что глаза у свекрови остались холодными, настороженными. – А когда? Когда ждать?
– Через семь с половиной месяцев, – ответила Анна.
– Надо беречь себя, – Лидия Петровна снова села на своё место и налила чай. – Беременность, это такая нагрузка. У меня вот когда Максим был, я всё время лежала, давление скакало.
– Пока всё нормально, – сказала Анна.
– Ну да, пока. А потом начнётся. И токсикоз, и отёки, и спина болеть будет. Вы, главное, не геройствуйте. Надо помощь, говорите. Я помогу, чем смогу.
Весь оставшийся вечер Лидия Петровна рассказывала истории про свою беременность, про роды, про то, как тяжело ей было одной. Максим слушал, иногда вставлял вопросы. Анна молча пила чай и смотрела в окно, где уже стемнело.
Когда они уезжали, Лидия Петровна долго стояла на пороге, махала рукой.
– Приезжайте ещё, не забывайте старуху!
В машине было тихо. Максим вёл свой старенький «Волгарь», вглядываясь в дорогу.
– Она рада, – сказал он. – Правда рада.
– Да, – согласилась Анна.
Но что-то внутри неё сжималось. Она вспомнила тот первый застывший взгляд Лидии Петровны, ту секунду, когда на лице свекрови не было улыбки, была только оценка. Как будто она прикидывала, что теперь изменится, как это повлияет на её жизнь.
Беременность протекала легко. Анна работала до шестого месяца, потом ушла в декрет. Максим стал ещё внимательнее, носил её сумки, готовил по вечерам. Они вместе выбирали кроватку, коляску, крошечные распашонки. Обустраивали угол в комнате под детскую зону.
Лидия Петровна звонила каждый день.
– Как самочувствие? Не тошнит? Давление меряла?
Иногда приезжала, привозила пирожки и советы. Рассказывала, как надо правильно пеленать, кормить, укладывать спать. Анна кивала, благодарила. Внутри росло глухое раздражение, но она гасила его, стыдилась. Свекровь вмешивается в семью, думала она. Но ведь она хочет помочь. Это же нормально, правда?
На седьмом месяце случился первый тревожный звонок. Анна с Максимом поехали на УЗИ, последнее плановое перед родами. Врач сказала, что всё хорошо, девочка здоровая, развивается правильно. Они вышли из клиники счастливые, Максим держал в руках снимок, где на чёрно-белом фоне угадывался маленький профиль.
– Девочка, – повторял он. – Машенька. Будем звать Машенькой?
– Давай, – Анна улыбалась.
Телефон зазвонил, когда они садились в машину.
– Максим, – голос Лидии Петровны звучал слабо, прерывисто. – Сынок, мне плохо. Совсем плохо. Сердце колотится, дышать тяжело.
Максим побледнел.
– Мам, что случилось? Вызывай скорую!
– Я уже вызвала. Они едут. Но ты приедь, пожалуйста. Мне страшно одной.
Он посмотрел на Анну. Она сидела, положив руки на живот, и смотрела прямо перед собой.
– Поехали, – сказала она тихо.
Они добирались через весь город. Скорая уже стояла у подъезда, мигала синими огнями. Наверху, в квартире, Лидия Петровна лежала на диване, вокруг суетились фельдшеры. Максим бросился к ней.
– Мам, как ты?
– Ничего, сынок, полегчало вроде. Давление подскочило, испугалась.
Фельдшер, мужчина лет сорока, записывал что-то в карточку.
– Давление сто сорок на девяносто, пульс учащённый. Принимаете ли вы препараты постоянно?
– Да, конечно, – Лидия Петровна показала на тумбочку, где стояла целая батарея пузырьков.
– Госпитализация не требуется, – сказал фельдшер. – Но желательно показаться кардиологу в ближайшее время. И не волноваться. Стресс провоцирует приступы.
Когда скорая уехала, Максим сидел рядом с матерью, держал её за руку. Анна стояла у окна. Живот тянуло, ныла поясница. Она хотела домой, лечь в свою постель, положить под спину подушку.
– Максим, – позвала она тихо. – Может, поедем? Твоей маме уже лучше.
– Как я её оставлю? – он посмотрел на неё так, будто она предложила что-то немыслимое. – Ты езжай, если устала. Я на такси потом.
– Хорошо, – сказала Анна.
Она уехала одна. Села в холодную машину, завела мотор и поехала через ночной город. По щекам катились слёзы, она их даже не вытирала. Как сохранить семью, думала она. Как вообще можно сохранить то, что постоянно расползается по швам?
Максим вернулся под утро. Лёг рядом, не раздеваясь, обнял её сзади, уткнулся лицом в плечо.
– Прости, – прошептал он. – Прости меня.
Она гладила его руку и молчала.
Машенька родилась в конце апреля, когда за окном распускались тополя и весь город пах весной. Роды были долгими, тяжёлыми, но когда Анне положили на грудь этот тёплый, кричащий свёрток, всё остальное перестало иметь значение. Максим плакал, стоя рядом, целовал её в мокрые от пота волосы.
– Спасибо, – говорил он. – Спасибо тебе.
Лидия Петровна приехала в роддом на следующий день. Принесла цветы и пакет с детскими вещами.
– Ох, внученька моя! – она смотрела в кроватку, где спала Маша, завёрнутая в розовое одеяльце. – Вся в Максима. Носик такой же.
– Проходите, садитесь, – Анна сидела на кровати, ещё слабая, но уже начинающая приходить в себя.
Лидия Петровна села, но почти сразу вскочила.
– Ой, что-то мне нехорошо стало. Духота здесь у вас. Сердце прихватило.
Максим сразу забеспокоился.
– Мам, может, выйдешь в коридор? Там окна открыты.
– Да нет, я лучше домой поеду. Отдохну. Вы уж простите старуху.
Она ушла через десять минут после прихода. Анна проводила её взглядом и ничего не сказала. Ей было всё равно. Сейчас весь мир сузился до этого крошечного существа в кроватке, до запаха молока и детской присыпки.
Дома начался новый этап жизни. Машенька оказалась беспокойной, часто плакала по ночам, плохо спала. Анна и Максим ходили как в тумане, недосыпающие, уставшие, но счастливые. Квартира превратилась в хаос из пелёнок, распашонок, бутылочек. Лидия Петровна звонила каждый день, но приезжала редко.
– Далеко мне к вам, устаю очень, – говорила она. – Ноги болят, сердце.
Потом, когда Маше исполнилось два месяца, Лидия Петровна объявила, что переезжает.
– Нашла квартирку в вашем районе, – сказала она по телефону Максиму. – В соседнем доме от вас. Чтобы ближе быть, помогать с малышкой.
Максим обрадовался.
– Мам, это здорово! Правда, Ань?
Анна кормила Машу, сидя в кресле у окна. Она посмотрела на мужа и кивнула. Внутри что-то оборвалось и упало.
Переезд случился в июне. Они с Максимом помогали, таскали коробки, собирали мебель. Новая квартира Лидии Петровны была на третьем этаже, окна выходили как раз на их подъезд. Можно было стоять у окна и видеть, когда они выходят, когда заходят, горит ли у них свет.
– Вот теперь буду часто к вам наведываться, – сказала Лидия Петровна, когда распаковала последнюю коробку. – Нянчиться с внучкой.
Первую неделю она действительно приходила каждый день. Звонила в дверь, входила с пакетом пирожков или супа.
– Вам некогда готовить, я понимаю. Вот, покушайте.
Сидела в кресле, смотрела на Машу в коляске.
– Дай я её подержу, – просила она.
Анна давала. Лидия Петровна брала девочку на руки, но уже через пять минут начинала ёрзать.
– Тяжёлая какая, руки устают. На, возьми обратно.
Когда Маша плакала, Лидия Петровна морщилась.
– Ох, громкая больно. У меня голова разболелась. Я, пожалуй, домой пойду, отдохну.
Через две недели визиты стали реже. Через месяц Лидия Петровна приходила раз в три-четыре дня, ненадолго, посидеть, попить чаю. Манипуляции пожилых родителей, думала Анна, глядя, как свекровь пьёт чай маленькими глотками и жалуется на соседей. Но это ведь не манипуляция, если она просто устаёт? Если ей правда тяжело?
Однажды вечером, когда Маше было четыре месяца, Анна сидела на полу в гостиной, раскладывала перед дочкой яркие игрушки. Маша лежала на животе, пыталась дотянуться до погремушки. Максим готовил ужин на кухне, звенела посуда, шипело масло на сковороде.
Позвонили в дверь. Максим вытер руки и пошёл открывать. На пороге стояла Лидия Петровна с каким-то свёртком в руках.
– Здравствуйте, – она вошла, разулась. – Связала Машеньке пледик. Вот, принесла.
Анна встала, взяла плед. Он был мягкий, тёплый, голубой в белую полоску.
– Спасибо, Лидия Петровна. Красивый.
– Вязала три недели, – свекровь прошла в комнату, посмотрела на Машу. – Ой, какая выросла! Дай я её поглажу.
Она присела рядом, протянула руку, погладила девочку по спинке. Маша повернула голову, посмотрела на бабушку и улыбнулась. Лидия Петровна тоже улыбнулась, но как-то устало.
– Хорошая девочка, – она поднялась. – Ладно, я пойду. Устала очень сегодня.
– Мам, останься поужинать, – предложил Максим из кухни. – Я котлеты делаю.
– Нет, спасибо, сынок. Мне надо таблетки принять, лечь. Давление с утра скачет.
Она ушла, и снова стало тихо. Анна смотрела на плед в руях и вдруг поняла, что хочет плакать. Не от обиды, не от злости. От какого-то странного облегчения. Рождение ребёнка изменило отношения в их семье так, как не смогли бы изменить никакие разговоры, ссоры или уговоры.
– Макс, – позвала она.
Он вышел из кухни, вытирая руки о полотенце.
– Да?
– Ничего. Просто хотела сказать, что люблю тебя.
Он улыбнулся, подошёл, обнял её со спины. Они стояли, глядя на Машу, которая увлечённо грызла погремушку.
Дальше жизнь потекла ровно, буднично. Маша росла, начала ползать, потом вставать у опоры, произносить первые слова. Лидия Петровна приходила всё реже, но каждый раз приносила что-то связанное, новый плед, пинетки, шапочку. Она садилась в кресло, пила чай и рассказывала про свою жизнь, про соседку тётю Валю, про поликлинику, про очереди в магазине.
– Дай я Машу подержу, – иногда просила она.
Анна давала. Лидия Петровна сажала девочку к себе на колени, но уже через минуту Маша начинала ёрзать, тянуться к маме, хныкать. Бабушка тут же отдавала её обратно.
– Непоседа, – говорила она с облегчением.
Однажды зимним вечером, когда Маше исполнилось восемь месяцев, Лидия Петровна пришла с очередным пледом. На этот раз он был белый с розовыми цветочками.
– Вот, доченька, – она протянула его Анне. – Для сна.
– Спасибо, – Анна развернула плед, провела рукой по мягкой пряже. – Красивый очень. У нас уже целая коллекция.
– Мне нравится вязать, – призналась Лидия Петровна. – Сижу вечерами, думаю о вас, о Машеньке. Руки заняты, голова отдыхает.
Она села, приняла чашку чая от Максима. Маша ползала по полу, толкала перед собой мячик.
– Как вы вообще? – спросила Лидия Петровна. – Справляетесь?
– Справляемся, – Максим сел рядом с Машей, покатил ей мячик обратно. – Устаём, конечно, но это нормально.
– Я бы помогала больше, да сил нет, – вздохнула свекровь. – Возраст уже не тот. Раньше бы я и ночами могла не спать, а сейчас полчаса с ребёнком, и уже сердце колотится.
– Мы понимаем, Лидия Петровна, – сказала Анна мягко. – Вы и так много помогаете. Пледы ваши, еда. Нам это очень важно.
Лидия Петровна посмотрела на неё внимательно, изучающе. Потом кивнула.
– Хорошо, что цените. Я всегда старалась для Максима, теперь для вас стараюсь.
Она допила чай и ушла. Маша заплакала, пора было её укладывать спать. Анна взяла дочку на руки, покачала, запела тихую песенку. Максим убирал со стола, звенели чашки.
– Знаешь, – сказал он, когда Анна вышла из детской комнаты. – Мне кажется, мама изменилась.
– В каком смысле?
– Стала спокойнее. Меньше жалуется. Раньше она каждый день звонила, рассказывала, как ей плохо.
– Сейчас тоже звонит, – заметила Анна, садясь на диван.
– Но по-другому. Не требует, чтобы я срывался и ехал. Просто разговаривает.
Анна подумала и поняла, что он прав. Последний раз Лидия Петровна вызывала их среди ночи месяца три назад, когда Маше было пять месяцев. Тогда Максим собрался ехать, но свекровь сама остановила его.
– Нет, сынок, оставайся с дочкой. Ты там нужнее. Я таблетку приму, полежу, само пройдёт.
И правда прошло. Утром она позвонила, сказала, что всё в порядке, просто перенервничала из-за новости по телевизору.
– Может, она просто привыкла, что мы рядом, – предположила Анна. – Знает, что в случае чего мы придём. И это её успокаивает.
– Наверное, – Максим сел рядом, обнял её за плечи. – Как думаешь, мы справляемся? Как родители?
– Не знаю, – честно ответила Анна. – Иногда мне кажется, что да. А иногда я смотрю на неё и понимаю, что ничего не понимаю.
Он засмеялся.
– Я тоже.
Они сидели в полутёмной комнате, слушали тихое сопение из радионяни. За окном падал снег, кружился в свете фонарей.
– Помнишь тот театр? – спросила Анна. – «Евгения Онегина»?
– Ещё бы. Мы так и не посмотрели.
– Хочешь сходить? Они же ставят постоянно.
– С Машей?
– Можем попросить кого-нибудь посидеть. Твою маму, например.
Максим помолчал.
– Давай попробуем. Спрошу её завтра.
Но на следующий день, когда Максим позвонил, Лидия Петровна сразу забеспокоилась.
– На целый вечер? Сынок, я не смогу. Вдруг она плакать будет? Я же её не успокою. У меня сил нет таскать её на руках. И вдруг с ней что-то случится?
– Мам, мы будем недалеко. В любой момент вернёмся.
– Нет, нет, я боюсь. Ответственность такая. Лучше найдите кого-то помоложе.
Максим положил трубку и виновато посмотрел на Анну.
– Отказалась.
– Я слышала, – Анна качала Машу, которая капризничала перед дневным сном. – Ничего. Попросим Свету.
Света, подруга Анны, согласилась с радостью. Они всё-таки сходили в театр, на вечернее представление «Евгения Онегина», спустя почти год после тех несостоявшихся билетов. Сидели в бельетаже, держались за руки, и Анна плакала в финале, когда Татьяна отвергала Онегина. Не от жалости к героям, а от какого-то освобождения, которое она чувствовала всем телом.
После спектакля они зашли в кафе, выпили по бокалу вина. Максим взял её за руку через стол.
– Мне кажется, мы наконец-то начали жить, – сказал он.
– Только начали? – улыбнулась Анна.
– Ну, по-настоящему. Как семья. Не как два человека, которые постоянно оглядываются.
Она сжала его пальцы.
– Да. Я тоже так чувствую.
Они вернулись домой в половине двенадцатого. Света сидела на диване, смотрела сериал на ноутбуке.
– Как Машка? – спросила Анна, снимая пальто.
– Золото. Поела, поиграла немного, уснула в восемь. Даже не пикнула.
– Спасибо тебе огромное.
Когда Света ушла, они заглянули в детскую. Маша спала, раскинув ручки, дыша глубоко и ровно. Анна поправила одеяльце, нагнулась, поцеловала тёплую щёку.
В спальне они долго не могли уснуть, лежали и разговаривали вполголоса.
– Знаешь, что я понял сегодня? – сказал Максим в темноте.
– Что?
– Что всё это время я чувствовал себя виноватым. Перед мамой, перед тобой. Будто я всё время кого-то предавал. Если был с мамой, предавал тебя. Если был с тобой, предавал её.
Анна молчала, гладила его руку.
– Чувство вины перед родителями, это такая штука, – продолжил он. – Она тебя съедает. Потому что ты же понимаешь, что они правда много для тебя сделали. Мама меня правда одна вырастила. Я помню, как она работала, как уставала. Как экономила на себе, чтобы мне купить куртку или кроссовки.
– Макс, я никогда не просила тебя выбирать между нами.
– Я знаю. Но я всё равно выбирал. И каждый раз чувствовал себя дрянью.
– А сейчас?
– Сейчас как будто отпустило. Мама рядом, но она не требует. Ты рядом, Машка рядом. И все на своих местах.
Анна повернулась к нему, обняла. Они лежали, слушая ночную тишину. Где-то в соседней квартире играла музыка, за окном шуршали шины по мокрому асфальту. Обычные звуки обычной жизни.
Месяцы шли. Маша сделала первые шаги в девять месяцев, ранняя девочка. Анна снимала на телефон, как дочка ходит от дивана к креслу, качаясь, как пьяная, но упрямо переставляя ножки. Максим хлопал в ладоши, подбадривал. Лидия Петровна приходила и сидела в стороне, вязала.
– Молодец внученька, – говорила она, не поднимая глаз от спиц. – Умница.
Она больше не предлагала понянчиться, не просила дать подержать. Сидела в своём кресле, пила чай, вязала бесконечные пледы. Анна уже не знала, куда их складывать. Один стелили в коляску, один в кроватку, остальные лежали в шкафу, аккуратной стопкой.
– Может, хватит вязать? – как-то осторожно спросил Максим. – У Маши и так много всего.
– А что мне ещё делать? – Лидия Петровна посмотрела на него удивлённо. – Телевизор смотреть целыми днями? Хоть руки заняты, хоть чувствую, что для вас стараюсь.
– Мам, ты и так много делаешь.
– Что я делаю? Ничего не делаю. Не помогаю вам особо. Устаю быстро.
В её голосе не было обиды, только констатация факта. Анна, сидевшая на полу с Машей, подняла голову.
– Лидия Петровна, ваши пледы, это тоже помощь. Машке в них тепло и уютно. И нам приятно, что вы о нас думаете.
Свекровь посмотрела на неё долгим взглядом.
– Ты хорошая девочка, Аня. Я сначала думала, что ты Максима у меня отобьёшь совсем. А ты хорошая.
Анна не знала, что ответить. Они с Лидией Петровной никогда не разговаривали по душам, не обсуждали свои отношения. Это было как молчаливое перемирие, которое лучше не трогать словами.
– Спасибо, – сказала она просто.
Когда Маше исполнился год, они устроили небольшой праздник. Позвали Свету с мужем, ещё пару друзей, Лидию Петровну. Накрыли стол, надули шарики. Маша ковыляла между гостями, хватала всех за ноги, смеялась. Лидия Петровна сидела на диване, смотрела на это оживление усталыми глазами.
– Шумно вам тут, – сказала она Анне на кухне, когда та раскладывала салаты по тарелкам.
– Праздник же.
– Я раньше тоже любила праздники. А теперь устаю от них.
– Хотите, я вас отведу домой? – предложила Анна.
– Нет, что ты. Посижу ещё. Внучкин день рождения всё-таки.
Но через полчаса она всё же попросила Максима проводить её. Он отвёл маму домой, вернулся. Праздник продолжался до вечера, гости уходили, обнимались на прощание, желали всего хорошего.
Когда все ушли, Анна и Максим сидели среди разгрома, Маша спала в кроватке, вымотанная впечатлениями.
– Устала? – спросил Максим.
– Очень.
– Зато хороший был день.
– Да.
Они убирались молча, собирали бумажные тарелки, сдували шарики. В раковине высилась гора посуды. Анна посмотрела на неё и решила, что помоет завтра.
– Макс, – сказала она, вытирая руки о полотенце. – Я хочу тебе кое-что сказать.
– Говори.
– Помнишь, как раньше было? Когда мы только поженились?
– Помню.
– Тогда мне казалось, что мы никогда не будем счастливы. Что всегда будет что-то мешать. Твоя мама, её звонки, её болезни.
Максим опустил глаза.
– Я понимаю. Мне тоже так казалось.
– Но сейчас всё по-другому. Она рядом, но не давит. Не требует. И я не чувствую той тихой ненависти в семье, которая была раньше.
– Ты меня ненавидела? – он посмотрел на неё испуганно.
– Нет. Не тебя. Ситуацию. То, что я не могла ничего изменить. Что ты выбирал её, а не меня.
– Прости.
– Не надо. Я не к этому. Я к тому, что сейчас хорошо. Правда хорошо. И я благодарна, что мы через это прошли.
Он обнял её, прижал к себе.
– Семейная психология, сложная штука, – пробормотал он ей в волосы. – Никогда не знаешь, как правильно.
– Не знаешь, – согласилась Анна. – Но можно попробовать.
Ночью она проснулась от того, что Маша плакала. Встала, пошла в детскую, взяла дочку на руки. Та сразу затихла, прижалась мокрой от слёз щекой. Анна качала её, ходила по комнате, напевала. Смотрела в окно, где горели редкие огни в соседнем доме. Один из этих огней был в квартире Лидии Петровны.
Интересно, о чём она думает сейчас, размышляла Анна. Счастлива ли она? Или чувствует себя одинокой, ненужной? Ведь раньше вся её жизнь крутилась вокруг Максима, вокруг того, чтобы быть ему нужной. А теперь он нужен другим, дочке, внучке. А ей остаётся только вязать пледы и приходить в гости.
Анна вдруг почувствовала к свекрови что-то похожее на жалость. Не злорадство, не облегчение от того, что манипуляции пожилых родителей больше не работают. Именно жалость, чистую и грустную.
Маша заснула. Анна положила её в кроватку, поправила одеяльце, один из тех бесконечных бабушкиных пледов, и вернулась в спальню. Максим спал, раскинувшись по всей кровати. Она осторожно легла рядом, укрылась. Слушала его дыхание, думала о том, как странно устроена жизнь.
Позднее материнство, говорили ей врачи, когда она была беременна. Двадцать восемь, это уже поздновато для первого ребёнка. Но ей не казалось, что поздно. Наоборот, казалось, что именно вовремя. Раньше бы она не справилась. Раньше бы сломалась под грузом отношений со свекровью, чувства вины, постоянного выбора.
А сейчас рождение ребёнка изменило отношения так, как не смогли бы изменить годы разговоров. Маша стала центром, вокруг которого все выстроились заново. И каждый занял своё место.
Весна сменилась летом, лето осенью. Маша начала говорить, сначала отдельные слова, потом фразы. «Мама», «папа», «дай», «хочу». Лидия Петровна приходила реже, раз в неделю, иногда реже. Всегда с новым пледом или вязаной игрушкой.
– Бабушка пришла, – говорила Анна Маше, открывая дверь.
Маша бежала навстречу, обнимала Лидию Петровну за ноги. Та гладила её по голове, но на руки не брала.
– Тяжёлая уже больно, – объясняла она. – Спина не выдержит.
Сидела в кресле, пила чай, разговаривала о погоде, о новостях, о соседях. Иногда спрашивала, как у них дела, но не вникала в подробности. Как будто это была просто вежливая беседа между знакомыми людьми.
Однажды осенним вечером, когда Лидия Петровна уже собиралась уходить, Маша вдруг подошла к ней и протянула свою любимую игрушку, плюшевого зайца.
– На, баба.
Лидия Петровна взяла зайца, покрутила в руках.
– Спасибо, внученька. Но это твоя игрушка, тебе нужна.
– На, – упрямо повторила Маша.
Старая женщина посмотрела на неё, потом на Анну, потом на Максима. В глазах мелькнуло что-то, то ли удивление, то ли растерянность.
– Ладно, – сказала она тихо. – Возьму. Спасибо.
Она ушла с зайцем в руках. Когда дверь закрылась, Максим обнял Анну со спины.
– Она, кажется, расчувствовалась.
– Кажется.
– Думаешь, мы правильно делаем? Что она там одна.
Анна повернулась к нему.
– А что мы можем сделать? Пригласить жить к нам?
– Нет, – он покачал головой. – Это было бы катастрофой.
– Вот именно. Она сама выбрала жить отдельно. Мы рядом, мы помогаем, когда надо. Но у каждого своя жизнь.
– Да, – он вздохнул. – Наверное, ты права.
Они устроили Машу спать, помыли посуду, посидели вместе на диване, смотрели какой-то фильм. Анна думала о Лидии Петровне, сидящей в своей квартире с плюшевым зайцем на коленях. Грустно ей там или нет? Жалеет ли она о чём-то?
Зима пришла рано, уже в ноябре выпал снег. Лидия Петровна перестала приходить, только звонила.
– Скользко очень, боюсь упасть, – объясняла она.
Максим наведывался к ней раз в неделю, привозил продукты, проверял, всё ли в порядке. Возвращался задумчивый.
– Как она? – спрашивала Анна.
– Нормально. Вяжет. Телевизор смотрит. Говорит, что всё хорошо.
Перед Новым годом они пригласили Лидию Петровну встретить праздник вместе. Она согласилась, пришла с огромной сумкой.
– Вот, для Машеньки, – она вытащила плед, на этот раз белый с красными снежинками. – Новогодний.
Маша, которой было уже полтора года, с восторгом завернулась в плед и побежала показывать отражение в зеркале.
– Спасибо, Лидия Петровна, – сказала Анна. – Очень красивый.
За праздничным столом было тихо и уютно. Ели салаты, пили шампанское, смотрели как Маша пытается поймать мыльные пузыри, которые пускал Максим. Лидия Петровна сидела на диване, улыбалась.
– Хорошо у вас, – сказала она негромко.
– И у вас будет хорошо, – ответил Максим. – Мам, может, тебе завести кошку или собаку? Чтобы не так одиноко было?
Она покачала головой.
– Нет, сынок. Мне и так нормально. У меня моё вязание, мои сериалы. Соседка тётя Валя иногда заходит. Мне хватает.
Анна посмотрела на неё и вдруг поняла, что Лидия Петровна говорит правду. Ей действительно хватает. Она нашла свой маленький мир, в котором ей комфортно. Без суеты, без необходимости за кем-то бегать, кого-то спасать. Без манипуляций и игр, которые раньше были её способом удерживать внимание сына.
После полуночи Максим отвёл мать домой. Анна укладывала перевозбуждённую праздником Машу, пела колыбельные, гладила по спинке. Когда девочка наконец заснула, Анна вышла в гостиную, начала убирать со стола.
Максим вернулся быстро.
– Доводил до двери. Она сказала, что хорошо посидели.
– Правда хорошо, – согласилась Анна.
Они убирались вместе, молча, привычно. Потом сели на диван, Максим обнял её.
– С Новым годом, – сказал он.
– С Новым годом.
– Знаешь, о чём я подумал сегодня?
– О чём?
– Что мы справились. Как сохранить семью, когда вокруг столько всего давит, я раньше не понимал. А теперь понимаю. Надо просто дать всему идти своим чередом. Не ломать, не переделывать. Просто жить.
Анна улыбнулась.
– Философ.
– Ага.
Они сидели в полутёмной комнате, за окном падал снег. Из детской доносилось тихое сопение радионяни.
Весна снова пришла, как приходит всегда, неизбежно и вовремя. Лидия Петровна начала снова приходить, теперь уже совсем редко, раз в две-три недели. Но всегда с пледом. У Анны их накопилось уже больше десяти.
– Лидия Петровна, может, хватит? – спросила она как-то осторожно. – Нам правда больше некуда складывать.
Старая женщина задумалась.
– А что мне тогда вязать?
– Может, для кого-то ещё? Для детского дома, например?
Глаза Лидии Петровны загорелись.
– А правда можно?
– Конечно. Я узнаю адреса, телефоны.
И Лидия Петровна начала вязать для детского дома. Приходила теперь не с пледами для Маши, а с рассказами о том, сколько она связала, какие расцветки выбирала. У неё появилось новое дело, которое наполняло смыслом дни.
Маша росла, училась говорить предложениями, задавала бесконечные вопросы. «Почему?», «Зачем?», «Как?». Анна и Максим отвечали, объясняли, показывали. Жили обычной жизнью обычной семьи.
Однажды поздним вечером, когда Маше было уже почти два года, Анна прислушалась к тишине. Из комнаты доносился лишь ровный храп Максима и посапывание Маши в радионяне.
– Знаешь, – тихо сказала она в темноту. – Сегодня Лидия Петровна подарила Маше ещё один плед. Голубой, в звёздочках.
Максим повернулся на бок.
– У нас уже пять этих пледов. Куда мы их все денем?
– Не знаю, – Анна улыбнулась невидимому в темноте потолку. – Может, складывать в шкаф. Как мирный договор.
Он протянул руку и нашёл её ладонь.
– Спокойной ночи.
– Спокойной ночи, Макс.
