В глаза заглядывает, словно самую душу видит! Петровичу даже стыдно стало. Вот чего, спрашивается, на животинку беззащитную ополчился? Никакого преступления она не совершила…
Кошка сидела на гранитной плите прямо над фотографией Людочки и намывала рыжую лапу, выставив ее нахальным пистолетом.
Кого-то она очень напоминала Петровичу… Хотя, кого может напоминать обычная кошка? Пусть идет моется в другом месте!
— Брысь!
Петрович запустил в кошку еловой шишкой. Промазал, чертыхнулся, но новую искать не стал.
Бог с ней, пусть навещает Людочку. Больше-то, кроме него, и некому. Ни детей у них, ни внуков, никого. Так уж сложилась жизнь…
Пока Людочка была жива, Иван Петрович не чувствовал одиночества. А когда она ушла, огляделся вокруг и испугался: бегут мимо люди, кипит жизнь, а он, словно голая бесплодная скала, торчит на краю человеческого моря.
Поздно уже что-то менять. Только и осталось, что дождаться Костлявую, уцепиться за ее локоток и просить о встрече с женой.
Даст бог, не откажет…
*****
Людочки не стало полгода назад. Зарождалась весна, набухали почки, строились планы на лето. И в этой звонкой радости – раз, и все!
Она не болела, не мучилась. Обед готовила, посудой гремела, и вдруг – тишина…
Не зря говорят, что любящие сердца видят друг друга на расстоянии. Они любили больше сорока лет. Поэтому Петрович почувствовал: стало пусто и холодно. Нет больше его Людочки в этой наступившей тишине. Ничего там больше нет.
На кухню не хотелось заглядывать, но он побежал. А вдруг ошиблось сердце?
Но нет. Людочка лежала на полу, неловко подмяв под себя руку. Петрович опустился рядом с ней и заплакал…
С тех пор он жил, словно в зале ожидания. Весна промелькнула, лето проползло, на порог явилась осень. Петрович едва замечал смену времен года.
Вперед не смотрел. Бывало, назад оглядывался, воспоминаниями грелся. На кладбище через день наведывался. За цветами ухаживал, на могилке прибирался да с супружницей разговаривал. Всегда один.
Присаживался на узенькую лавочку у оградки, глядел в зеленые глаза жены на фотографии, вздыхал:
— Плохо мне, Людмилка. Ты там у этих, которые жизнями нашими наверху распоряжаются, спросила бы, чего же это они тебя забрали, а меня тут бросили? Я же без тебя все равно не живу! До греха ведь доведут!
Потом замолкал, сердито смахивал выкатившуюся на щеку слезинку и всматривался в Людочкино лицо на граните. До рези в глазах, до черных суетливых мушек.
Иногда казалось, что жена грустно улыбается ему в ответ.
*****
Рыжая кошка стала приходить на могилу недавно. Откуда? Кто ее знает. Только ритуал у нее всегда был один: устраивалась она напротив Петровича и буравила умным изумрудным взглядом. Словно что-то сказать хотела.
— Ну, чего тебе? — не выдерживал Петрович.
— Мау, — отвечала кошка.
— Да не «мау», а полный мрак, — поправлял он ее.
— Мр-р-р.
— А вот это уж совсем мимо, — ворчал Петрович. — Если ласкаться хочешь, найди себе другую жертву. Неласковый я нынче. Брысь, говорю!
Кошка не лезла, но и не уходила. Сидела себе тихонько в сторонке, что-то помуркивала.
А вот сегодня обнаглела! Ну разве же это дело – помывку у Людочки над головой устраивать?
Вот Петрович и осерчал! Но кошка шишки не испугалась. Совсем наоборот, стоило Петровичу присесть на скамейку, метнулась рыжей молнией под бок. Он и возразить не успел.
Прилегла, к бедру Петровича прижалась, затарахтела, что твой мотороллер, а сама в глаза заглядывает…
Да как заглядывает, словно самую душу видит! Петровичу даже стыдно стало. Вот чего, спрашивается, на животинку беззащитную ополчился? Никакого преступления она не совершила. И его, злыдня, вон, как жалеет.
— Ладно уж, прости старика, — Петрович погладил рыжую спину. — Совсем у меня от одиночества характер испоганился. Тошно мне, рыжая, сил никаких нет.
Кошка выслушала извинения и на колени к Петровичу взобралась – стало быть, не в обиде.
— Эх ты, добрая душа, — усмехнулся он невесело. — Зря ты ко мне привязалась. Не до кошек мне нынче… Тебе бы помоложе кого найти, домой к нему напроситься. Осень на дворе, морозы того и гляди ударят. Тебе о зимовке думать надо!
*****
А кошка и правда думала. Но вовсе не о зимовке. Петрович бы удивился, узнав, какие мысли бродили в рыжей голове.
«Ох, ну что же он совсем раскис-то? — терзалась кошка. — Смертушку ждет! Вот дурной какой! Нету в ней ничего хорошего…
Да, спокойно, ничего не болит. Но ведь надо, чтобы болело, трепетало, менялось. В этом и есть счастье!
Как бы мне это ему объяснить? Кто его знает, сколько у меня времени. Хорошо хоть шишками кидаться перестал».
Теплая, родная рука оглаживала рыжую шерсть. А она чувствовала свое бессилие. Пошутили над ней там, наверху. Отпустили, называется, с мужем проститься…
Она их долго просила, умоляла. Не успела ведь ничего. У Костлявой тогда сроки горели, прибежала за Людмилой галопом:
— Быстрей, некогда мне. Замешкалась на последнем адресе. Сложный клиент попался. В жизнь вцепился, как бульдог в кость. Еле оторвала. А тут на тебя разнарядку спустили. Руку давай!
Людмила ослушаться не посмела. Кто же со Смертью спорит? Руку протянула – та хвать и потащила-поволокла в неизвестность. Только один раз у Людмилы оглянуться и получилось.
Лучше бы не оглядывалась! Мужа увидела. Сел он рядом с ее неподвижным телом прямо на пол, слезы из глаз, что градины. Больно вспоминать…
*****
Костлявая Людмилу к белым воротам доставила, быстренько с рук на руки спихнула. С крылатым привратником на входе поругалась и дальше – по своим делам.
Прямо как в жизни, ей-богу. Все бегом, все в спешке…
Позже Людмила, конечно, освоилась. В местной иерархии разобралась. И стала проситься назад. Ненадолго, хоть на денек.
Ангелы переглядывались, крыльями шелестели, плечами пожимали, руками разводили: не положено!
— А забирать человека вот так, в одну секунду, положено? — возмущалась Людмила. — Ну, миленькие, родименькие, отпустите проститься с мужем. Не могу смотреть, как он мучается. Я никому не расскажу!
Наконец, уговорила. Предложили ей на выбор два варианта:
— Хочешь, во снах мужу являйся, утешай, успокаивай. Ну а хочешь, кошкой сделаем. Сможешь мужа живьем лапой потрогать.
Зачем только она согласилась на кошку? Людмила и представить не могла, что будет так трудно. Попробуй по-кошачьи человеку что-нибудь объясни!
Время поджимало, это Людмила чувствовала. А муж ее не слышал!
Ну, сегодня хоть на колени пустил. А что дальше?
*****
— Рыжая, ты чего, закемарила? — мужнин голос выдернул Людмилу из раздумий. — Мне домой пора, и ты давай беги. Где ты там живешь?
Он снял ее с колен, поставил на жухлую траву. Открыл калитку, и тут Людмила решилась: она пойдет с ним! Пусть не звал, пусть гнал совсем недавно, но иначе никак!
Она рванула за мужем.
— Ну чего ты такая приставучая! — он обернулся, топнул ногой: — Домой, я тебе говорю!
«Я домой и иду!» — хотела сказать Людмила, но получилось лишь беспомощное: «Ма-а-у!»
— Черт с тобой, проводи до ворот, но не дальше. В квартиру я тебя не пущу! — пообещал Петрович и зашагал к выходу.
Она припустила следом. Петрович пару раз оглянулся и сдался. Поднял рыжую кошку с дорожки, усыпанной желтыми листьями.
«Тебе тяжело, отпусти!» — хотела сказать она. Но вышло благодарное: «Мр-р-р».
— Жалко тебя, накормлю и иди себе, — объяснил он ей. — В машине не пакости.
Она и не думала. Тихонько сидела, ловила взгляд мужа в зеркале.
Потом он внес ее в квартиру, словно когда-то в молодости, после свадьбы.
— Ладно, живи, раз такая настырная… Только учти, Смерть за мной скоро явится, останешься одна.
«Надеюсь, не скоро», — подумала она и обняла мужнины ноги рыжим хвостом.
*****
Двое наблюдали за ними сверху:
— Вот это любовь! — сказал один.
— Ты про него или про нее? — поинтересовался второй.
— Про обоих.
— Ну, он-то слабак!
— Он просто не умеет жить один! Это не слабость, это преданность.
— Он даже не понял, что она здесь. Страдающий слабак! Вот она – это да! Рванула за ним, невзирая на шишки и «брыси».
— Он поймет. Давай дадим им немного времени… Пусть побудут вместе, и ты увидишь, что был неправ!
Второй задумался, ветер играл в его белых крыльях. Наконец, решился:
— А давай!
Двое ударили по рукам.
*****
Петрович погладил кошку и неожиданно понял, на кого она похожа – на Людочку! Как же он раньше этого не увидел.
Эх, приручил живую душу, вот как теперь уйти? Придется повременить, если получится. Ладно, сейчас нужно о насущном думать.
— Назову-ка я тебя Люся. Очень уж ты на мою жену похожа…
«Понял наконец! — подумала кошка. — Ну ничего, и остальное поймешь. Чувствую, у нас появилось время».
