– Паша! Ты куда её повёл? Я тебя спрашиваю, куда?
Зоя Ивановна стояла на крыльце в одной кофте, босая, с половой тряпкой в руке, которую так и не успела выпустить. А внизу, у калитки, в сизых сумерках, стоял её муж, Павел Егорович, и держал на коротком поводке Найду.
Найда стояла плохо. Задние лапы у неё в последний год разъезжались, как у телёнка на льду, спина просела, а морда, когда-то чёрная с рыжими бровями, вся поседела до самых глаз. Четырнадцать лет собаке. По-человечески, как говорил ветеринар Самойлов, за девяносто. Она стояла, тяжело дыша, и поглядывала то на мужа, то на хозяйку. Виляла хвостом неуверенно, с опаской, будто спрашивала: «Мы чего, гулять? Или как?»
– Гулять веду, – сказал Павел Егорович, не оборачиваясь.
– Какое гулять! Ночь на дворе! Она до калитки еле доползает!
– Зоя, – сказал он тихо и устало. – Иди в дом. Не твоё дело.
– Как это не моё?! – голос у неё сорвался на визг. – Она моя! Ты что это задумал, Паша?
Он наконец повернулся. Лицо у него в полумраке казалось вырубленным из старой доски: нос картошкой, брови нависли, щёки в седой щетине. Глаза она разглядеть не смогла, а может, он нарочно отвернул их.
– Ложись спать, – сказал он. – Я скоро.
И дёрнул поводок. Найда покорно, как всегда, поплелась следом. На повороте она оглянулась, и Зоя Ивановна увидела её глаза, влажные, умные, всё понимающие. Потом калитка стукнула, шаги стихли за плетнём, и деревенская улица, пустая и тёмная, проглотила их обоих.
Зоя Ивановна стояла на крыльце, пока не замёрзли ноги. Тряпка выпала у неё из рук. Из дома тянуло борщом, который она сварила к ужину, и этот запах, обычный, домашний, вдруг показался ей издевательским.
Ещё месяц назад, в сентябре, Павел Егорович сказал ей за чаем:
– Мучается животина. Надо что-то решать.
– Что решать? – спросила она тогда, холодея.
– Сама знаешь что. Самойлов же говорил: возраст. Не жилец она.
– Не смей, – сказала Зоя Ивановна. – Слышишь? Не смей даже заговаривать. Пока я жива, никто её пальцем не тронет.
Он промолчал, допил чай и ушёл во двор чинить поленницу. Больше они об этом не говорили. Но теперь, глядя в темноту, Зоя Ивановна вспомнила тот разговор и поняла, что он ничего не забыл. Он просто ждал случая.
Деревня Ольховка стоит на косогоре над рекой Шошей, километрах в сорока от райцентра. Раньше в ней было девяносто дворов, колхоз «Заря», клуб с кинопередвижкой и школа-восьмилетка. Теперь осталось тридцать дворов, из них зимой живых человек двадцать. Школу закрыли, колхоз развалили, клуб сгорел в девяносто девятом, и на его месте росла крапива в человеческий рост.
Дом Зои и Павла Мартыновых стоял третьим от края, пятистенок, крытый шифером, с палисадником, в котором Зоя Ивановна всю жизнь выращивала георгины.
Как человек, муж был тяжёлый. Это Зоя Ивановна знала давно и принимала, как принимают погоду. Слов он не любил, считал их чем-то вроде мелкой монеты: чем больше разбрасываешься, тем меньше остаётся ценного.
Нежностей не говорил ни разу в жизни. Цветов не дарил. Сердился редко, но если сердился, то так, что вся хата замирала, а кошка уходила под печку.
И собак он не любил. Это тоже было известно.
– Псина, – говорил он, когда Серёжа, приехав в отпуск четырнадцать лет назад, достал из сумки пищащий комок. – Зачем нам псина? Двор сторожить некому, что ли? Я сторож.
– Пап, это маме, – сказал Серёжа. – Чтоб ей не скучно было. Я в Тюмень уезжаю, надолго, там контракт. Она одна остаётся.
– Она не одна. У неё я.
– Вот я и говорю, – сказал Серёжа и отвёл глаза.
Зоя Ивановна тогда взяла щенка на руки и вдруг, неожиданно для самой себя, заплакала. Не от горя. От того, что сын, этот взрослый мужик, понял то, чего за тридцать лет не сумел понять отец: что и в хате, полной людей, можно быть одиноко.
Щенок оказался чёрным, с рыжими бровками и белым галстучком. Назвали Найдой. И с той минуты вся Зоина нерастраченная нежность, которой не нашлось применения в доме, перелилась в этого лохматого, пахнущего молоком и пылью зверька.
Павел Егорович поворчал неделю. Потом сколотил будку. Потом утеплил её старой телогрейкой. Потом, когда Найда зимой, ещё маленькая, простыла и стала кашлять, молча затащил её в сени и поставил рядом миску. Ни слова при этом не сказал. Зоя Ивановна тоже промолчала, только заварила ему вечером чай покрепче и подвинула вазочку с вареньем. Так они и договорились без слов.
В доме тикали ходики. Девять вечера, десять, одиннадцать. Зоя Ивановна не села ужинать. Она ходила по горнице, из угла в угол, поправляла скатерть, переставляла чашки, протирала пыль с телевизора, делая всё то, чем занимаются женщины, когда внутри у них пожар, а снаружи нужно сохранять приличия, пусть даже перед пустой комнатой.
Чёрные мысли лезли в голову, одна страшнее другой. Он увёл её в лес. Он завёл её за огороды, к Гнилому оврагу, где в старые времена закапывали падёж. Он взял с собой верёвку или, не дай бог, ружьё …
Она остановилась посреди комнаты, схватилась за сердце. Сердце у неё и вправду было слабое, с весны прыгало, как лягушка, и фельдшер из соседнего села настрого велел не волноваться. Она села на табурет, потом встала, выпила воды, опять села.
«Как он мог, – думала она. – Сорок один год. Сорок один год я с ним, и ни разу не слышала, чтобы он поднял руку на кого-нибудь живого. А теперь… Какой же ты, Паша? Кто ты на самом деле?»
В половине двенадцатого она не выдержала, накинула платок и вышла на улицу. Ночь стояла тёмная, без луны, с мелким холодным дождём. Фонарей в Ольховке не водилось, так что она шла наугад, держась за забор, по привычным колдобинам, и ноги сами несли её к дому соседки.
Баба Клава, восьмидесятилетняя, глуховатая, острая на язык, жила одна на другом конце улицы и спала, как говорили, вполглаза. На стук она отозвалась не сразу, зато открыла в ту же секунду, будто стояла за дверью.
– Зойка? Ты чего? Беда какая?
– Клава, ты Пашу не видела? С Найдой?
– Видела, – сказала баба Клава и потянула её в сени. – Часов в девять. Я у окна сидела, смотрю: идёт. Сначала вёл на поводке, а у колодца подхватил её на руки, прямо как дитё. Фуфайкой накрыл. И почесал по дороге на Покровское.
– На руках? – переспросила Зоя Ивановна.
– На руках. Она тяжёлая, а он понёс. Я ещё думаю: куда это его леший несёт на ночь глядя. Ты что, не знала?
– Не знала.
– А чего он так? – баба Клава заглянула ей в лицо. – Поссорились?
Зоя Ивановна покачала головой. Говорить она не могла. Если бы заговорила, закричала бы, а кричать ночью в чужих сенях было неловко.
– Ты не плачь, – сказала баба Клава, неловко погладив её по рукаву. – Вернётся. Мужики, они, знаешь, чудные. Мой Степан покойный как-то корову продал, никому не сказал. Через три дня выяснилось. А потом оказалось: деньги нужны были на внука, чтоб в институт поступил. Так он, видишь, не хотел, чтобы я переживала.
– Нашей корове было шесть лет, – сказала Зоя Ивановна глухо. – А Найде четырнадцать.
– Ну, – сказала баба Клава, и в этом «ну» заключалась вся мудрость деревенских старух, которые видели в жизни слишком много, чтобы утешать ложью.
Зоя Ивановна вернулась домой под утро. Рассвета ещё не было, но небо на востоке чуть посветлело, как будто кто-то далеко повернул выключатель. Она вошла в избу, постояла в пустой прихожей и вдруг, не отдавая себе отчёта, пошла в чулан.
Чемодан у них был один на двоих, коричневый, из дерматина, с железными уголками. Как-то они ездили с ним в Ленинград, на четыре дня, и потом он больше никуда не выезжал, пылился в чулане за мешками с картошкой. Зоя Ивановна вытащила его, стряхнула паутину, вытерла тряпкой и поставила на кровать.
Она открыла шкаф. Достала рубашки, три клетчатые и одну праздничную, белую, которую он надевал на Пасху и на юбилеи. Сложила аккуратно, рукавом к рукаву, как складывала всегда. Достала шерстяные носки, связанные ею прошлой зимой. Тёплое бельё. Свитер с оленями, который он терпеть не мог, но носил. Бритву, помазок, зубную щётку. Таблетки от давления, красную коробочку. Паспорт. Военный билет. Очки в старом футляре.
Складывая вещи, она не плакала. Слёзы у неё закончились ещё у бабы Клавы. Внутри стало пусто и холодно, как в доме, из которого вынесли печку.
«Ты, Паша, думал, что я промолчу, – говорила она про себя. – Что я ничего не скажу, потому что всегда молчала. Что стерплю, как терпела все сорок лет. Ты на мне, как на лошади, ездил. А я привыкла. Только вот собака, это не лошадь. Это совсем другое. Это единственное, что у меня было своё».
Она вспомнила, как Найда приходила к ней по ночам, когда Зоя Ивановна не могла уснуть. Как клала тяжёлую голову на колени, вздыхала и смотрела снизу вверх, и от этого взгляда болезни и обиды уходили. Как встречала её у калитки каждый раз, даже если Зоя только за водой сходила. Как радовалась ей так, будто они не виделись год. А Павел Егорович этой радости дарить не умел.
Она вспомнила, как три года назад, когда умерла ее сестра в Перми, она сидела на кухне и не могла двинуться с места. Павел Егорович зашёл, постоял у двери, ничего не сказал. А Найда подползла, легла у ног и положила морду на ступню. Так они и просидели полночи.
«Вот что значит живая душа, – думала Зоя Ивановна. – А ты, Паша, её, как мешок картошки…»
Чемодан она застегнула с трулдом. Потом отнесла в прихожую и поставила у самой двери, на половик, так, чтобы споткнулся. Хотела приписать записку, взяла листок, ручку, долго смотрела на белую бумагу. Слов не было. Что тут напишешь? «Уходи»? «Не возвращайся»? «Как ты мог»? Любое слово казалось и слишком большим, и слишком мелким для того, что у неё внутри.
Записку она не написала. Села на низенькую табуретку, ту самую, на которой раньше обувалась Найда, то есть, на которой Зоя Ивановна сама обувалась, а Найда вертелась рядом и мешала. Положила руки на колени и стала ждать.
В семь часов за окном зарычал мотор. Не тракторный, не машинный, а какой-то особенный, подвывающий, незнакомый. Он приблизился и стих у самой калитки. Хлопнула дверца. Зоя Ивановна поднялась с табуретки. Ноги затекли, в коленях кололо.
Она подошла к окну.
У калитки стоял грузовик, старый, красный, с облупленной кабиной. Из кабины вылез водитель, незнакомый мужик в кепке, обошёл машину, открыл задний борт. И оттуда, из кузова, осторожно, обеими руками, как несут спящего ребёнка, достал что-то большое, завёрнутое в телогрейку.
Павел Егорович вылез из кабины следом. Она не сразу его узнала. Он был в одной рубахе, без шапки, весь серый, с красными глазами, в грязи до колен. Куртку он отдал, чтобы завернуть собаку. Волосы его, редкие, седые, торчали в разные стороны. Лицо осунулось так, будто он за ночь постарел лет на пять.
– Спасибо, Михалыч, – сказал он водителю. Голос у него был хриплый, сорванный. – Я тебе должен буду.
– Брось, – отозвался тот. – Нормальное дело. Ты ж её вон как нёс. Я бы не смог. Давай, держи крепче.
Он передал свёрток Павлу Егоровичу. Тот принял, прижал к груди. Из-под телогрейки показался чёрный нос, мокрый, чуть влажный, и седая морда, и закрытые глаза.
У Зои Ивановны подкосились ноги. Она вцепилась в подоконник.
«Мёртвая, – подумала она. – Привёз, чтобы закопать у дома».
Но тут свёрток шевельнулся. Из-под телогрейки показалась задняя лапа, обритая до кожи, с жёлтым пятном йода и белой повязкой. Лапа дёрнулась, как во сне. Потом послышался тихий, слабый, но очень явственный вздох.
Живая.
Зоя Ивановна не поняла, что произошло дальше. Только помнила, что оказалась у двери, схватилась за ручку, споткнулась о что-то твёрдое, и это твёрдое повалилось на пол с глухим стуком. Чемодан. Она совсем забыла про чемодан.
Дверь открылась. На пороге стоял Павел Егорович с Найдой на руках. Увидев жену, он остановился. Увидел чемодан, опрокинутый на половике, с вывалившимся рукавом белой праздничной рубашки. Перевёл взгляд на её лицо.
Они молчали, наверное, с минуту. Было слышно, как за спиной у него фыркает грузовик, как Михалыч тихо садится в кабину и осторожно, на цыпочках газует, чтобы не мешать.
– Так, – сказал наконец Павел Егорович. – Понятно.
– Паша, – сказала она. – Что… что с ней?
– Жива. Режь не режь, а жива.
– Что случилось?
– Заворот, – сказал он коротко. – Вечером. Она в девять часов начала скулить, живот у неё раздулся, как барабан. Ты помнишь, она утром кость нашла на задворках и сгрызла? Вот. Кишки перекрутило. Я как увидел, сразу понял. У нас на ферме такое было, коровы от кислой травы так мучались. Если вовремя не прооперировать, к утру конец.
– Так ты…
– Самойлов наш, ты же знаешь, он с понедельника по пятницу в запое. А в райцентре есть клиника, там круглосуточно, ночью дежурит один врач, Борис Аркадьевич, хороший мужик, я у него когда-то Рыжика лечил. Туда сорок километров. Последний автобус давно ушёл. Я пошёл на трассу пешком. Три километра. Нёс на руках.
Он говорил ровно, без выражения, глядя куда-то поверх её плеча. Но руки, державшие собаку, чуть заметно дрожали.
– Там на трассе грузовик остановил, вот этот, Михалыч. Он на мясокомбинат ехал, мимо. Довёз до клиники, сам помог занести. Борис Аркадьевич встал, прооперировал. Сказал: ещё час, и не довезли бы. Три часа возился. Я в коридоре сидел. Потом вынес, сказал: будет жить, но выхаживать надо.
– Почему ты мне не сказал? – тихо спросила Зоя Ивановна.
Он наконец посмотрел на неё. И в его глазах, привыкших ничего не выражать, она увидела такую усталость и такую боль, что у неё защемило под ложечкой.
– Потому что у тебя сердце, – сказал он. – Врач же сказал: ни волнений, ни нагрузок. Если бы я тебе сказал, ты бы бросилась за ней. Побежала бы по темноте, по грязи. Упала бы где-нибудь. А потом, – он помолчал, – потом я не знал, довезу ли. Не хотел, чтобы ты на её смерть смотрела. Думал: сам повезу. Если не довезу, сам и похороню. А ты, Зоя, ты бы не пережила.
– Но ты говорил… – начала она и осеклась. – Ты же говорил: «Надо что-то решать».
– Говорил, – согласился он. – Потому что она старая, и мне было страшно. Каждый день смотрел, как она мучается, и думал: что я буду делать, когда она помрёт? Как я тебе в глаза посмотрю? Вот и говорил так, чтобы самому привыкнуть. Чтобы, когда придёт срок, не рухнуть. Глупо вышло.
Зоя Ивановна стояла, прижав руки к груди. Слёзы, которых, казалось, больше не было, хлынули разом, горячие, обжигающие.
– Господи, Паша, – прошептала она. – Господи, а я-то…
Она оглянулась на чемодан. Он лежал у её ног, раскрытый, жалкий, с торчащим рукавом. Стыд накрыл её с головой, как волна.
– Выгоняешь, значит? – спросил Павел Егорович, и в его голосе не было ни обиды, ни упрёка. Он просто констатировал, как констатируют, что пошёл дождь.
– Выгоняла, – призналась она. – Всю ночь выгоняла. Мне Клава сказала, что ты её на руках понёс по дороге. Я подумала… Паша, прости меня. Я решила, что ты её…
– Знаю, что ты решила.
– Нет, ты не понимаешь. Я не то что…
– Зоя. – Он шагнул вперёд, и она замолчала. – Помоги мне занести её. Руки отваливаются. Положить надо, а то с неё сейчас кровь пойдёт.
Они внесли Найду в горницу вдвоём, и Зоя Ивановна постелила у печки старое ватное одеяло, на котором раньше Найда спала в особо холодные зимы. Положили осторожно, как укладывают младенца. Собака приоткрыла один глаз, мутный от наркоза, посмотрела на неё и слабо стукнула хвостом по полу. Один раз. Потом второй. Потом, будто устав, уронила голову на лапы и задышала ровно.
Зоя Ивановна опустилась на колени рядом с ней. Положила ладонь на тёплый бок, на бинты, на шершавую шерсть. Сердце Найды билось под рукой часто и мелко, как у птицы.
– Слава богу, – прошептала она. – Слава богу, слава богу.
Павел Егорович тяжело сел на лавку, расстегнул ворот. Лицо у него было сероватое, губы синие.
– Паша! – вскинулась она. – Таблетки! Давление небось двести!
– Не надо.
– Надо!
Она вскочила, метнулась на кухню, нашла красную коробочку, налила воды. Вернулась, сунула ему в руку. Он покорно выпил.
– Тебе самому лежать надо, – сказала она. – Ты всю ночь не спал, по дороге бежал, собаку тащил. У тебя же спина!
– Спина, – повторил он без выражения. – Ничего. Спина привычная.
– Сколько стоило? – спросила она вдруг. – Операция эта. Я не про то, что жалко, ты не думай. Я про то, откуда деньги взял.
Павел Егорович помолчал, потом полез в карман и достал сложенный вчетверо листок. Квитанция. Она развернула, прочитала. Сумма была такая, что у неё потемнело в глазах. Двенадцать тысяч четыреста рублей.
– У тебя ж не было, – сказала она. – У нас всего три тысячи в буфете лежало.
– Было, – ответил он тихо. – У меня у самого было отложено. Давно. Копил.
– На что копил?
Он отвёл глаза.
– На похороны, – сказал он наконец. – Чтоб тебе не тратиться. Вот, в шкатулке лежало, за иконой. Девять тысяч. И ещё до порога добавил из кармана.
Зоя Ивановна открыла рот, но ничего не вышло. Она смотрела на него, на этого большого, неуклюжего, тяжёлого человека, который сорок один год прожил рядом с ней, а она, оказывается, не знала про него самого главного. Что он копил на свои похороны, чтобы не обременять жену. Что нёс на руках собаку три километра по ночной дороге. Что, не умея сказать ни одного ласкового слова, умел отдать единственное, что откладывал на самую последнюю чёрную минуту.
– Паша, – сказала она. И замолчала.
– Не надо, – сказал он. – Ты и так всё знаешь.
– Не знала.
– Знала. – В голосе его вдруг прозвучала неожиданная горечь. – Мы же с тобой, Зоя, сорок лет друг на друга смотрим и ничего не видим. Каждый в свою сторону. Я думал: она меня не любит, ей собака милее. А ты, наверное, думала: он чурбан, которому лишь бы сидеть и молчать.
– Думала, – призналась она.
– И были правы оба. И оба дураки.
Он усмехнулся, криво, устало, и вдруг эта усмешка так сильно ударила её в сердце, что она не выдержала, подошла и обняла его, прямо так, в грязной рубахе, пропахшей больницей, бензином и ночным холодом. Он сперва застыл, как деревянный, потом тяжело, неловко положил свою ладонь ей на спину.
– Ну, ну, – сказал он глухо. – Чего ты. Всё хорошо. Живая она.
Весь день они провели у печки. Зоя Ивановна не отходила от Найды. Меняла ей воду, смачивала пересохший нос, прикладывала ладонь ко лбу. Павел Егорович поспал часа три, не раздеваясь, на лавке, потом проснулся, осторожно встал, чтобы не греметь, вышел во двор, наколол дров, натаскал воды, растопил баню. Работал молча, сосредоточенно, как работал всегда. Но Зоя Ивановна, глядя на него в окно, видела: двигается он иначе. Легче, что ли. Будто что-то тяжёлое с плеч сбросил.
К обеду пришла баба Клава. Узнала новости от Михалыча, которого встретила у колодца.
– Ну что, – сказала она с порога, – обошлось?
– Обошлось, – сказала Зоя Ивановна.
– А я что говорила! – торжествующе воскликнула баба Клава. – Мужики, они чудные, но если уж чего удумают, то, как правило, к добру. Мой Степан…
– Клава, – перебила Зоя Ивановна устало и ласково. – Знаю я про Степана. Ты чаю хочешь?
– Хочу. И вот, – баба Клава поставила на стол банку, – принесла тебе бульона куриного. Для собаки. Ей сейчас лёгконькое нужно, а то после операции нельзя ни жирного, ни твёрдого. Я своему Барсику, когда он кишки заворотил, варила.
– Спасибо тебе.
– Не за что. А чемодан-то чего в прихожей валяется?
Зоя Ивановна покраснела.
– Это так, – сказала она. – Разбирала.
– Разбирала, – понимающе повторила баба Клава и взглянула на неё острыми, всё видящими глазками. – Ну-ну. Дело житейское. Кто из нас не собирал чемодана хоть раз. Я, помню, в шестьдесят восьмом тоже собрала. Степану. И тоже за час передумала. Потом сорок лет вместе прожили.
Они посмеялись. Баба Клава выпила чаю, ещё раз заглянула в горницу, перекрестила спящую собаку, перекрестила и вышедшего из бани Павла Егоровича, на что тот только нахмурил брови, но спорить не стал, и ушла.
Вечером, когда стемнело, а в окнах зажглись редкие огоньки, Зоя Ивановна достала из шкафа припрятанную бутылку смородиновой настойки, налила две рюмки. Павел Егорович вышел из бани распаренный, чистый, в свежей рубашке, той самой белой, праздничной, которую она вытащила из чемодана и выгладила.
– Что это ты? – спросил он, увидев рюмки.
– Так, – сказала она. – За Найду.
– За Найду, – согласился он и сел за стол.
Они выпили. Настойка была сладкая, крепкая, с горчинкой. Павел Егорович крякнул, вытер усы, посмотрел на жену.
– Зоя, – сказал он. – Ты вот что. Ты не думай, что я не понимаю. Я ж не железный. Я тоже её люблю.
– Я знаю, – сказала она.
Зоя Ивановна взяла его за руку.
– Ладно, – задумчиво сказал он. – Остаюсь.
– Остаёшься?
– Раз чемодан у порога стоит, надо ж как-то отреагировать. Остаюсь, значит.
Она засмеялась, сквозь слёзы, и он тоже заулыбался.
Найда выздоравливала медленно. Первые три дня она почти не вставала, только пила бульон из рук Зои Ивановны да слабо шевелила хвостом при виде хозяев. На четвёртый день попыталась подняться, вытянулась, ткнулась носом в миску. На пятый, к удивлению всей семьи, дошла до порога и села, глядя на улицу, на облетающую рябину, на галок, галдящих на проводах.
– Смотри, – сказала Зоя Ивановна. – Хочет гулять.
– Рано, – буркнул Павел Егорович. Но встал, взял поводок, надел куртку. – Ну, давай, старая. Только недолго.
Они вышли втроём: он, Найда и Зоя Ивановна, шагавшая рядом, чтобы в случае чего подхватить. Собака шла медленно, пошатываясь, как пьяная. Задние лапы у неё по-прежнему разъезжались, но что-то в её осанке изменилось. Она подняла голову, принюхалась и вдруг, впервые за много месяцев, коротко и звонко гавкнула на пробегавшую мимо кошку.
– Ишь ты, – сказал Павел Егорович. – Ожила.
– Ожила, – повторила Зоя Ивановна и украдкой смахнула слезу.
Прошёл ноябрь. Пошёл первый снег, лёгкий, пушистый, как лебяжий пух. Найда любила его. Валялась в сугробах, фыркала, ловила носом снежинки. Двигалась она всё ещё осторожно, но уже без той слабости, которая терзала её в последние месяцы. Борис Аркадьевич, ветеринар из района, приехал на Рождество проведать больную, по дороге в соседнюю деревню, и, осмотрев её, покачал головой.
– Удивительно, – сказал он. – Для её возраста редкость. Обычно после такой операции собаки не поднимаются. А тут, смотрите-ка, ещё и аппетит. Живите дальше. Только кормите, как я говорил, понемногу и не кислым. И не давайте кости. Особенно на задворках.
– Не дадим, – сказал Павел Егорович. – Я теперь за ней, как за дитём.
Серёжа приехал на Масленицу. Привёз жену, двух внуков и гору подарков. Вошёл в дом, огляделся, увидел родителей, постаревших, но счастливых, увидел Найду, седую, медленную, лежащую у печки, и замер.
– Мам, – сказал он. – Она жива?
– Жива, сынок, – сказала Зоя Ивановна. – Отец спас.
– Отец? – Серёжа повернулся к Павлу Егоровичу. – Пап, ты же её не…
– Что «не»? – нахмурился тот.
– Ты же говорил, что она мучается.
– Говорил. Дураком был. Садись, чай пить будем.
За столом Зоя Ивановна рассказала всю историю, с самого начала: про ночь, про калитку, про Клавины слова, про чемодан. Павел Егорович сидел мрачный, багровый, и с каждым словом всё глубже втягивал голову в плечи. Внуки, десятилетний Миша и семилетняя Ксюша, слушали, раскрыв рты.
Серёжа смотрел на отца долго, внимательно, с каким-то новым, странным выражением. Потом встал, подошёл к нему, положил руку на плечо.
– Пап, – сказал он негромко. – Спасибо.
– За что?
– За маму. За Найду. За всё.
Павел Егорович поморщился, как от зубной боли.
– Не надо, – сказал он. – Что за привычка. Давай лучше за стол.
Но когда сын отвернулся, Зоя Ивановна заметила, что он украдкой вытирает глаза рукавом. А Найда, лежавшая у печки, вдруг поднялась, медленно, с усилием, подошла к нему и положила тяжёлую седую голову на колени. Он опустил руку, погладил её по затылку, по тёплому уху, и сказал совсем тихо, так, чтобы никто, кроме неё, не услышал:
– Ну что, старая. Живём?
Найда вздохнула и довольно прикрыла глаза.
