Нина Петровна позвонила в половину восьмого утра.
— Лидочка, ты не забыла брошь?
Лида как раз застегивала молнию на сумочке. Брошь лежала там, в отдельном кармашке, завернутая в мягкую замшу. Она лежала там с вечера, и Лида трижды проверяла.
— Мам, всё взяла.
— Ты аккуратно с ней. Она старенькая.
— Я знаю, мам.
— Там топаз натуральный. Не стеклышко какое-нибудь.
— Я знаю, — повторила Лида, уже чуть тише. Потом добавила: — Спи. Рано ещё.
— Какой там сон. — Нина Петровна помолчала. — Ты платье-то надела?
— Надела.
— Хорошо смотрится?
Лида посмотрела на себя в зеркало. Платье было пудрового цвета, чуть ниже колена, с мягкими складками у талии. Мамино, из старого комода, ещё советское. Лида переделала его две недели назад. Ушила плечи, подшила чуть-чуть, убрала ненужную оборку. Получилось скромно. Но нормально. Нормально ведь?
— Хорошо смотрится, — сказала она.
— Ты не нервничай.
— Я не нервничаю.
— Нервничаешь. Я слышу.
Лида улыбнулась. Мама всегда слышала. Через телефон, через любой шум, через три года разлуки.
— Мам, я справлюсь.
— Конечно, справишься. Ты у меня умница.
Лида попрощалась, положила телефон в сумочку. Постояла у окна. Москва внизу уже просыпалась, там ехали машины, шли люди, гудело что-то под землёй. Она приехала сюда два дня назад и ещё не привыкла к этому шуму. В Окунево по утрам слышно, как соседская корова мычит за огородом и ворона кричит на кривой берёзе у дороги.
Она взяла сумочку, ещё раз нажала на кармашек с брошью. Там. На месте. Хорошо.
Ресторан «Золотой фазан» находился в центре, в переулке между двумя старыми доходными домами. Андрей заказал для неё такси. Написал: «Такси в 18:30, не опаздывай, мама не любит, когда опаздывают». Лида прочитала это и подумала: хорошо, что предупредил. Она вышла в 18:15.
В машине она сидела прямо и смотрела в окно. Водитель не разговаривал, и Лида была ему благодарна за это. Она перебирала в голове, что скажет. Здравствуйте, Ольга Борисовна, я очень рада познакомиться. Или: добрый вечер, Ольга Борисовна, Андрей много о вас рассказывал. Или просто молча подойти, протянуть руку, улыбнуться. Улыбку она умела делать настоящей. Мама говорила, что это её лучшее качество.
Ресторан изнутри оказался большим. Высокие потолки с лепниной, приглушённый тёплый свет, тёмное дерево столов, белые крахмальные скатерти. Людей было уже много. Женщины в нарядных платьях, мужчины в костюмах. Лида остановилась в дверях и оглядела зал. У большинства женщин были такие платья, которых она никогда не видела живыми. Только в журналах. Она узнала силуэты из «Дома Делакур», ярлычки от «Ателье Ришелье» угадывались по особому крою. Одна дама была вся в тёмно-зелёном, «Линии Монтро», Лида видела такое в витрине на Кузнецком, когда шла мимо.
Она почувствовала, как ладони немного потеплели и стали влажными. Чуть-чуть. Самую малость.
Андрей нашёл её сам. Вышел из-за столика у окна, подошёл быстро, взял за руку.
— Ты пришла. Хорошо. — Он сказал это немного торопливо, будто успокаивал себя, а не её. — Ты хорошо выглядишь.
— Спасибо. — Лида посмотрела на него. Он был в тёмно-синем костюме, галстук серебристый, волосы зачёсаны. Незнакомый немного. Слишком московский.
— Мама вон там, у главного стола. — Он кивнул в сторону. — Она… ну, она сегодня немного на взводе. Столько гостей, столько хлопот. Ты не обращай внимания, если что.
Лида посмотрела на него.
— На что не обращать внимания?
Андрей слегка смутился.
— Ну, она иногда говорит прямолинейно. Это не со зла.
«Это не со зла», — повторила Лида про себя. Хорошо. Понятно.
Они подошли к главному столу. Ольга Борисовна стояла там в окружении троих женщин примерно её возраста. Она была высокая, хорошо сложённая для своих лет, в платье цвета тёмной сливы, с крупными серьгами из чего-то блестящего. Волосы были уложены идеально, как в журнале. Она говорила что-то своим подругам, смеялась, и это был смех человека, который привык быть в центре.
Потом она увидела Лиду.
Смех не прекратился сразу. Он просто немного затих, как радио, которое убавили. Ольга Борисовна посмотрела на Лиду. Сначала на лицо. Потом вниз. Потом снова на лицо.
— Андрюша, это и есть твоя… — Она не договорила. Сделала маленькую паузу. — Лидочка?
— Да, мама. Познакомься.
Лида шагнула вперёд.
— Добрый вечер, Ольга Борисовна. Я очень рада.
Ольга Борисовна протянула ей руку. Легко, как протягивают руку для поцелуя, не для пожатия. Лида пожала её. Нормально, по-человечески.
— Ну, добрый, добрый. — Ольга Борисовна снова оглядела её. — Приехала, значит. Из своего… как там?
— Из Окунево. Это в Тульской области.
— Да, да. Слышала.
Подруги Ольги Борисовны переглянулись между собой. Лида это заметила, но виду не подала.
Потом она достала брошь. Она решила отдать подарок сразу, пока не начался ужин, пока не стало совсем шумно. Развернула замшу прямо там, у стола.
Брошь была красивая. Лида всегда так думала. Серебро потемнело от времени, но не потускнело, а приобрело такой цвет, как вечернее небо в начале осени. Голубой топаз посередине, небольшой, чистый, без единой мутинки. По краям тонкая гравировка, завитки и листочки. Работа тонкая. Старая работа.
— Это вам, Ольга Борисовна. — Лида протянула брошь на раскрытой ладони. — Это семейная реликвия. Её прабабушке моей подарили в тысяча восемьсот семидесятых годах. Жених дарил. Потом она переходила от матери к дочери. Моя мама отдала мне её для этого дня.
Ольга Борисовна посмотрела на брошь. Не взяла. Просто посмотрела.
Потом она усмехнулась. Чуть-чуть. Одним уголком рта.
— Ну и что это за бабушкины побрякушки? — спросила она. Голос у неё был негромкий, но в этом месте зала почему-то стало тихо. — Это же просто старьё.
Лида не сразу поняла, что произошло. То есть она услышала слова. Но они как будто не дошли до неё сразу. Она ещё держала брошь на ладони и смотрела на Ольгу Борисовну.
— Это серебро, — сказала Лида. Спокойно, потому что ещё не поняла.
— Ну, серебро. — Ольга Борисовна говорила чуть громче теперь. Рядом стояли её подруги, за соседним столиком оглянулись люди. — Почернелое. Я таких брошей видела в деревнях на базаре. Двести рублей штука.
Кто-то из подруг тихо хмыкнул.
— Мама, — сказал Андрей тихо.
— Что «мама»? Я говорю, как есть. — Ольга Борисовна теперь говорила для всего стола, или Лиде так казалось. — Твоя мать в валенках по коровам ходила, а туда же, с драгоценностями лезет. — Она немного прищурилась. — Лидочка, ты хоть понимаешь, куда приехала? Это не деревенские посиделки. Тут люди серьёзные, тут другой уровень.
Вот тут Лида почувствовала. Не сразу, а постепенно, как если бы что-то тёплое внутри начало медленно остывать. Не злость. Не обида даже. Что-то другое. Как будто она стояла на твёрдой земле, и земля вдруг оказалась не такой твёрдой.
Она не посмотрела на Андрея. Не потому что боялась. Просто не была готова.
А потом посмотрела.
Он стоял рядом с ней, в полуметре. Лицо у него было… никакое. Не злое, не растерянное. Никакое. Он смотрел куда-то между матерью и Лидой. Молчал. Просто стоял и молчал. Секунды шли. Одна. Две. Три.
Это молчание было тяжелее любых слов.
Лида сжала пальцы вокруг броши. Металл был холодный и твёрдый. Привычный.
Вот тут ей стало по-настоящему плохо. Не от слов Ольги Борисовны. От его молчания.
Отец умер, когда Лиде было двенадцать. Она помнила тот день не весь, только кусочками. Помнила, что мама долго плакала на кухне, а Лида сидела за дверью и не знала, войти или нет. Помнила, что потом, уже ночью, мама вышла, вытерла лицо и сказала: «Ну что, дочка, теперь вдвоём». И больше при Лиде не плакала. Никогда.
Нина Петровна была из тех людей, которые не сгибаются. Не потому что им не больно. А потому что они так устроены. Лида выросла рядом с такой матерью и думала, что тоже так устроена.
Значит, так и есть.
Она посмотрела на Ольгу Борисовну прямо. Не сердито. Просто прямо. Спокойно взяла замшевый лоскут со стола и завернула брошь обратно.
В зале было не совсем тихо. Справа разговаривали, кто-то смеялся у барной стойки. Но вот здесь, у этого стола, воздух как будто замер.
— Ольга Борисовна, — сказала Лида.
Голос у неё был ровный. Даже удивительно, какой ровный.
— Ольга Борисовна, я вам скажу кое-что. Не потому что хочу поспорить. Просто хочу, чтобы вы знали.
Ольга Борисовна немного подняла бровь. Она не ожидала такого начала. Видно было по лицу.
— Эту брошь сделали больше ста пятидесяти лет назад. Мастер, имени которого мы не знаем. Её подарили девушке, которая потом стала прабабушкой моей прабабушки. Каждая женщина в нашей семье, которая получала её, знала: это не просто вещь. Это память. Это то, что важнее денег, важнее всего того, что можно купить в магазине. — Лида говорила медленно. Не для того чтобы произвести впечатление. Просто так выходило. — Я приехала сюда, чтобы отдать её вам. Потому что вы мать Андрея. Потому что я думала, что это правильно. Что человек, который важен для него, важен и мне. Я ошиблась.
Ольга Борисовна открыла рот. Потом закрыла.
— Богатство, Ольга Борисовна, это не плохо. Я не против богатства. — Лида чуть наклонила голову. — Но быть богатой и не знать уважения к чужой памяти. Не понимать, что такое семейные ценности. Это другая нищета. Её не заметно снаружи, но она есть.
Кто-то у соседнего стола перестал разговаривать.
— Моя бабушка не передавала бы эту вещь той, кто не умеет любить.
Она убрала замшу в сумочку. Застегнула.
Посмотрела ещё раз на Ольгу Борисовну. Та стояла прямо, лицо у неё было такое, как будто она не знает, какое лицо сейчас нужно делать.
Потом Лида посмотрела на Андрея.
Он смотрел на неё. Уже иначе. Не так, как минуту назад. Что-то в нём изменилось за эти минуты. Что именно, Лида не стала разбирать. Не сейчас.
— До свидания, — сказала она тихо.
И пошла к выходу.
Идти через зал было долго. Ей так казалось. Хотя на самом деле там было метров двадцать. Она шла ровно, не торопясь, смотрела прямо. Боковым зрением видела, как люди оборачиваются. Видела, как молодая официантка у дальнего столика замерла с подносом и смотрела на неё. У официантки было такое лицо… Лида не успела разобрать. Она уже дошла до двери.
На улице был вечер. Не поздний ещё, но уже тёмный. Фонари горели, асфальт блестел после недавнего дождя. Где-то за углом шумел проспект.
Лида остановилась у крыльца. Вдохнула. Воздух был сырой и пах мокрой листвой.
Вот теперь ей стало по-настоящему плохо.
Она думала о матери. О том, как Нина Петровна достала брошь из коробки. Как держала её двумя руками, очень аккуратно. Как сказала: «Лидочка, это не просто украшение. Это наша история. Отдай её хорошему человеку».
Она отдавала. Хотела отдать.
Нога у неё слегка дрожала. Левая. Она это заметила и сердито подумала: не надо. Незачем.
Дверь за спиной открылась.
— Лида.
Это был Андрей.
Она не обернулась сразу. Смотрела на улицу. Там шла какая-то пара, рука в руке, женщина смеялась чему-то.
— Лида, подожди.
Она обернулась.
Он стоял на крыльце. Без пиджака, галстук немного сдвинут. Лицо у него было… другое. Не такое, как в зале. Живее что ли. Или это фонарь так светил.
— Ты послушай, — сказал он.
— Я слушаю.
— Я… — Он потёр лоб. — Я там стоял и молчал. Я это понимаю. Я знаю, что это… что я вёл себя… — Он остановился, снова начал. — Я испугался. Это правда. Мне стыдно это говорить, но это правда. Она моя мать, и я всю жизнь её боюсь. Вот так.
Лида молчала.
— Это не оправдание, — сказал он быстро. — Я не оправдываюсь. Я просто говорю, как было. Это… это низость, то, что я сделал. Вернее, не сделал. Промолчал. Это низость, и я это знаю.
Асфальт блестел у него под ногами. Где-то рядом капало с карниза.
— Андрей, — сказала Лида.
— Что?
— Зачем ты вышел?
Он посмотрел на неё. Долго. Потом медленно сошёл с крыльца, встал рядом с ней. Они были почти одного роста, он чуть выше.
— Я не хочу туда возвращаться, — сказал он тихо.
— Там твоя мать. Там гости. Там её юбилей.
— Я знаю.
— Ты не можешь просто уйти.
— Почему нет?
Лида помолчала. Это был хороший вопрос. Почему нет.
— Андрей.
— Слушай. — Он взял её за руку. Не сильно, просто взял. — Я всё время делал то, что она хочет. Я работаю в компании отца, потому что она так решила. Я живу в квартире, которую она выбрала. Я приглашал людей, которых она одобряла. Всё. Всегда. — Голос у него стал ровнее, тише. — А потом я встретил тебя. И она увидела тебя. И сделала это. При всех. — Он мотнул головой. — И я стоял и молчал. Я стоял и молчал, и смотрел, как она это делает, и не мог… не сразу смог.
Лида смотрела на него.
— Это важно, — сказала она медленно. — То, что ты сейчас сказал. Это важно. Что «не сразу».
— Потому что сейчас я могу.
Они помолчали. Где-то вдали прогудела машина.
— Куда ты хочешь ехать? — спросила Лида.
— В Окунево.
Она моргнула.
— Что?
— В Окунево. К твоей маме. — Он не улыбнулся, говорил серьёзно. — Я хочу познакомиться с ней нормально. Не так, как тут вышло. По-другому. Приехать, сказать ей, кто я такой. Попросить прощения. Не знаю, за что именно, но за всё это точно.
Лида долго молчала.
— Андрей, там деревня. Там печка и огород.
— Знаю.
— Там мама встаёт в пять утра. И корова у соседей орёт под окном.
— Я встану в пять.
Лида посмотрела на него. Потом посмотрела на ресторан. Там, за тёмными стёклами, горел свет, было движение, всё шло своим чередом.
— Ты понимаешь, что мама… что она будет смотреть на тебя. Внимательно. Она умеет смотреть.
— Пусть смотрит.
— И она спросит, зачем ты к ней едешь.
— Я скажу правду.
— Какую?
Андрей немного помолчал.
— Что я люблю тебя. Что это искренняя любовь, а не игра. Что я не знаю, умею ли я это правильно показывать. Но что это правда. — Он посмотрел на неё. — Что важнее денег есть другие вещи, и я это наконец понял. Может, поздновато, но понял.
Лида опустила взгляд на свою сумочку. Там лежала брошь. В замше, в кармашке. Она потрогала снаружи. Твёрдая, маленькая, тёплая уже от тепла её рук.
Прабабушкина прабабушка держала её в руках. Думала о своём. О ком думала, что чувствовала, ожидая жениха, никто уже не знает. Просто жила. Просто любила или боялась, или радовалась. Просто была.
Семейные ценности держатся не на словах. Лида это понимала всегда, с детства, с того дня, когда мама сидела на кухне и плакала, а потом вышла и сказала «вдвоём». Держатся на поступках. На том, что делаешь, когда тяжело.
— Хорошо, — сказала Лида.
Он поднял голову.
— Едем. — Она убрала руку с сумочки. — Но сначала мне нужно сесть куда-нибудь. Выпить чего-нибудь тёплого. Ноги не держат, если честно.
Он выдохнул. Быстро, коротко. Почти как смех.
— Тут рядом есть одно место. Тихое. Без гостей и юбилеев.
— Это звучит хорошо.
Они пошли. Рядом, но не держась за руки. Просто рядом. Асфальт отражал фонари, и Лиде казалось, что она идёт куда-то по воде, по спокойной тёмной воде, и под ногами не качается.
Это было странное чувство. Не радость. Не облегчение даже. Что-то другое, чему нет простого названия. Что-то похожее на то, как бывает, когда долго держишь что-то тяжёлое и наконец ставишь на землю. Не потому что сдался. А потому что решил.
Кафе оказалось маленьким, в полуподвале, со ступеньками вниз и низкими потолками. Деревянные столы, свечи в стеклянных стаканах, негромкая музыка. Никаких лепных потолков и крахмальных скатертей.
Лида сразу успокоилась.
Они сели у окна. Окно выходило на уровень улицы, и через него были видны ноги прохожих. Быстрые ноги, медленные ноги, ноги в туфлях и кроссовках. Целый мир, срезанный по колено.
Андрей заказал чай. Лида попросила то же самое.
Они молчали. Не потому что говорить было нечего. А потому что пока можно было просто молчать.
Потом Лида спросила:
— Она позвонит тебе?
— Мама?
— Да.
Андрей подумал. Покрутил в руках ложку.
— Позвонит. Она всегда звонит. — Он помолчал. — Но я сегодня не отвечу.
Лида кивнула.
— А завтра?
— Завтра… не знаю. Посмотрим.
Принесли чай. Лида обхватила стакан двумя руками. Горячий. Хорошо.
— Андрей, я хочу тебя спросить кое-что.
— Спрашивай.
— Там, в зале. Когда она это говорила. Что ты думал?
Он долго молчал. Смотрел в стакан.
— Я думал, что сейчас надо что-то сказать. — Голос у него был тихий. — И не мог. Это как… ты знаешь, как иногда во сне хочешь крикнуть, а голоса нет? Вот так. Я стоял и думал: надо говорить, надо остановить её, это неправильно. А ноги не шли и голос не шёл. Потом ты начала говорить сама. И я… мне стало… — Он поднял взгляд. — Мне стало и стыдно, и… что-то ещё. Что ты смогла. А я нет.
— Гордость?
— Нет. — Он немного покачал головой. — Не то слово. Другое. Что-то, что… Что вот она, настоящая. Вот человеческое достоинство. А я стою рядом и молчу. Это было не очень хорошее ощущение.
Лида посмотрела на него. На его лицо в свете свечи. Он не врал. Она умела отличать. Или думала, что умела.
— Андрей, я не идеальная. — Она сказала это просто, без предисловий. — Я очень испугалась там. У меня ноги тряслись. Буквально. Я стояла и думала: уйти сейчас и ничего не говорить, или остаться и сказать. Если уйти молча, она подумает, что я просто деревенская девочка, которая не нашлась что ответить. Если остаться и говорить, могу сказать что-нибудь лишнее, обидеть тебя, осложнить всё.
— Ты не сказала ничего лишнего.
— Я не знала этого тогда. Я говорила и не знала.
Он смотрел на неё.
— Знаешь, как понять что он тебя любит? — сказала Лида. Не ему, скорее себе. — Не когда красиво говорит. А когда выходит за тобой на крыльцо. — Она подняла взгляд. — Я это не про тебя говорю специально. Просто так вышло.
Он засмеялся. Тихо, немного неловко.
— Ты мне не простила?
— Я думаю об этом. Пока думаю.
— Это честно.
— Я стараюсь.
За окном прошли чьи-то ноги в красных туфлях. Торопливо, стук каблуков об асфальт. Исчезли.
Лида подумала об Ольге Борисовне. Она сейчас там, в «Золотом фазане». Среди своих гостей, среди нарядов от «Дома Делакур» и «Ателье Ришелье», среди игристого вина из погребов Мозера и крахмальных скатертей. Что она говорит сейчас подругам? Что объясняет? Или ничего не объясняет, просто улыбается и говорит: «Ах, молодёжь». А внутри у неё что?
Лида не знала. И не была уверена, что хочет знать прямо сейчас.
Женская гордость. Об этом написано много и сказано много. Что это такое, она всегда понимала по-своему. Не задирать нос. Не терпеть то, что терпеть нельзя. Не извиняться за то, что ты есть. Нина Петровна никогда не говорила ей этих слов. Просто жила так. Лида смотрела и запоминала.
— Расскажи мне про маму, — сказал Андрей вдруг.
Лида удивилась.
— Про мою маму?
— Да. Про Нину Петровну. Какая она?
Лида подумала.
— Она… — Она улыбнулась чуть-чуть. — Она маленькая. Ниже меня на голову. Руки у неё в мозолях, она этого не стесняется. Она не любит разговаривать по телефону, говорит, что голос без лица не тот. Она делает очень хороший яблочный пирог. Она никогда не говорит «я люблю тебя», но всегда кладёт тебе в тарелку лишний кусок и смотрит, как ты ешь.
Андрей слушал внимательно.
— Она примет меня?
— Она посмотрит на тебя сначала.
— А потом?
— А потом она предложит чаю или не предложит. Это будет ответ.
— Понял.
— Она из тех, кто судит не по словам. — Лида поставила стакан. — Поэтому лучше не говори ничего лишнего. Просто будь.
— Буду стараться.
— Не надо стараться. Просто будь.
Он кивнул. Помолчал. Потом:
— Как понять, что такое настоящие семейные ценности?
Лида подняла взгляд.
— Ты серьёзно спрашиваешь?
— Серьёзно. Я вырос в семье, где… — Он остановился, выбирал слова. — Где деньги были главным аргументом в любом разговоре. Купим. Оплатим. Устроим. Мама всегда так решала вопросы. Это работало. Почти всегда. — Он потёр пальцы. — И я рос и думал, что так оно и есть. Что так правильно. А потом… — Он не договорил.
— А потом ты увидел, что нет, — сказала Лида.
— Да.
— Семейные ценности, — сказала Лида медленно, — это когда мама не плачет при тебе, потому что не хочет, чтобы ты боялся. Это когда брошь хранят сто пятьдесят лет не потому что она дорогая, а потому что она напоминает, кто ты такая. Это когда что важнее денег, ты знаешь без объяснений. Просто знаешь.
Он молчал.
— Это не сложно, — добавила она. — Просто не всех учат.
За окном стало темнее. Прохожих было меньше. Уже ночь подбиралась к Москве. Через час, через два.
— Нам надо ехать, — сказал Андрей. — Электричка в половине одиннадцатого, если хочешь сегодня.
— Хочу сегодня.
— Тогда сейчас. — Он встал, потянулся за пальто. — Возьмём такси до вокзала.
Лида встала тоже. Надела куртку. Потрогала сумочку, кармашек с брошью. На месте.
На улице было прохладнее, чем раньше. Ночной воздух, влажный, с запахом мокрого камня.
Андрей поймал такси быстро, машина остановилась у тротуара. Чёрный седан немецкой сборки, внутри пахло кожей и чуть-чуть хвоей от ёлочки на зеркале.
Они сели на заднее сиденье. Водитель назвал время в пути, тронулся.
Москва за окном была вечерняя. Огни, мосты, тёмная вода в реке. Красиво. Лида смотрела и думала, что вот она, история про невестку и свекровь, которую она и не хотела проживать, а пришлось. Не в её пользу начиналась. Но выходило… Как выходило, она пока не знала.
— Лида, — сказал Андрей тихо.
— Что?
— Спасибо, что не сломалась.
Она посмотрела на него.
— Я почти сломалась.
— Но не сломалась же.
— Не сломалась.
Он не ответил. Просто взял её за руку. Осторожно, как берут хрупкое. Лида не убрала руку.
Они ехали. Огни мелькали. Водитель молчал. Где-то впереди был вокзал, а потом электричка, два часа дороги, и Окунево, и Нина Петровна, которая встанет завтра в пять утра и поставит чайник.
Лида думала: правильно ли она сделала. Не про ресторан, про это она была уверена. Про то, что едет сейчас. Что взяла этого человека за руку, образно говоря. Что дала ему шанс, не дав ещё ничего обещать.
Она не знала. Правда, не знала.
История про невестку и свекровь не заканчивается в ресторане. Она только начинается. Завтра будет Нина Петровна с её тихим взглядом, будет чай или не будет чая, будет Андрей, который вдруг окажется то ли таким, то ли не таким. Отношения матери и сына складываются годами, это не перешивается за две недели, как платье.
Искренняя любовь. Она тоже слово. Его надо проверять. Не один раз.
Лида посмотрела в окно. Огни стали реже. Уже окраина.
— Андрей.
— Да?
— Мама у тебя позвонит. Ты сказал.
— Ну, позвонит.
— И что ты ей скажешь?
Он помолчал. Поглядел в окно.
— Не знаю ещё. Что-нибудь скажу. — Помолчал ещё. — Наверное, что я люблю её. Что она мне мать. Что я не ухожу из жизни. Просто… строю свою. — Пауза. — Может, поймёт. Может, нет. Я не знаю.
— Она не поймёт сразу.
— Я знаю.
— Ей будет больно.
— Я знаю. — В голосе у него не было равнодушия. Наоборот. Это слышалось. — Но это не значит, что я неправ.
Лида кивнула. Да. Это не значит.
Отношения матери и сына, особенно такие, где мать держит, как держат подпись под документом, не разрываются легко. Там боль с обеих сторон. Там долго будет некомфортно. И Андрею надо это знать.
Но это уже другой разговор. Не сейчас.
Сейчас была ночь, такси, огни, и её рука в его руке.
Сумочка лежала у Лиды на коленях. Там была брошь. Голубой топаз, серебро, гравировка в виде листочков. Сто пятьдесят лет. Прабабушкина прабабушка держала её в руках. Мама держала. Теперь Лида.
Она подумала: может, когда-нибудь она отдаст её дочери. А может, племяннице. Или просто оставит себе. Никому не должна отдавать, если не хочет.
Женская гордость не в том, чтобы всегда давать отпор. Женская гордость в том, чтобы знать себе цену. Спокойно. Без криков.
Кажется, она сегодня это знала.
Такси остановилось у вокзала. Андрей расплатился, вышел первым, открыл ей дверь. Она вышла.
Вокзал был шумный даже в такое время. Объявления по громкой связи, люди с сумками, кто-то бежал к перрону, кто-то стоял и смотрел в телефон.
Они нашли электричку по расписанию. Перрон восемь, отправление через двадцать минут.
Они шли по перрону рядом. Андрей нёс её небольшую сумку. У него в руках ничего не было больше, ни чемодана, ни пакета. Он уезжал из Москвы с пустыми руками, в той же одежде, в которой был на юбилее. Без предупреждения. Без плана.
Лида подумала: вот как бывает. Вот так в жизни бывает.
— Ты не возьмёшь ничего из вещей? — спросила она.
— Вернусь потом. — Он не остановился, шёл дальше. — Не срочно.
— Мама у тебя есть запасной ключ?
— Да.
— Ладно.
Они нашли вагон. Вошли. Сели у окна, рядом. Вагон был не полный, тихий. Несколько человек, кто-то уже дремал.
Электричка тронулась. Сначала медленно, потом всё быстрее. Москва начала уходить за окно. Огни, тёмные силуэты домов, потом деревья, потом совсем темнота.
Лида смотрела в окно. Как понять что он тебя любит. Она не знала формулы. Никто не знает формулы. Это узнаётся только в движении. Вот так, например: он едет за тобой в деревню, в ночь, без вещей и без уверенности в том, что всё получится.
Это что-то значит. Или нет.
Завтра они приедут к Нине Петровне. Мама откроет дверь, посмотрит на Андрея своим тихим взглядом. Скажет что-нибудь короткое, как она всегда. Может, позовёт пить чай. Может, нет. Это будет ответ.
Андрей задремал. Лида заметила это по тому, как его плечо стало тяжелее у её плеча. Она не отодвинулась.
Электричка шла в темноте. Иногда мелькал огонёк какой-то деревни, иногда станция, светлая на минуту, потом снова темнота.
Брошь лежала в кармашке сумочки. Тёплая, маленькая, своя.
— Андрей, — сказала она тихо.
Он приоткрыл глаза.
— Да?
— Ты не жалеешь?
Пауза.
— Нет, — сказал он. Просто, без украшений. — А ты?
Лида подумала. Смотрела в тёмное окно.
— Спрошу у тебя завтра, — сказала она наконец.
Он снова закрыл глаза.
Лида осталась смотреть в темноту. Электричка шла. Впереди было Окунево, и мама, и утро. Что будет за ними, Лида не знала. Но сейчас ехала.
