— Ты опять потратила деньги на эти свои курсы? — Геннадий поставил чашку на стол с таким звуком, будто ставил точку в разговоре, который ещё не начался.
Нина подняла глаза от тетради. Она записывала что-то, неважно что, просто слова, которые днём пришли в голову и которые хотелось не потерять. Геннадий стоял в дверях кухни, галстук чуть ослаблен, лицо усталое, но взгляд острый. Такой взгляд она научилась читать за восемь лет. Это был взгляд человека, который уже посчитал.
— Я записалась на акварель. Три месяца, раз в неделю, — сказала она ровно.
— Сколько?
— Четыре тысячи за курс.
Он помолчал. Потом прошёл к холодильнику, открыл, закрыл, хотя, кажется, ничего оттуда не взял.
— Нина, ты понимаешь, что мы сейчас копим на машину? Я думал, мы оба это понимаем.
— Я понимаю, — сказала она. — Но я не покупала машину. Я записалась на акварель.
— Это одни и те же деньги.
— Нет, Гена. Это разные деньги. Одни я трачу на то, что нам нужно по твоему плану. Другие я трачу на то, что нужно мне.
Он посмотрел на неё долго. Потом сел напротив и сложил руки на столе.
— Ты в последнее время часто так говоришь. «Мне нужно». «Я хочу». Как будто мы не вместе живём.
Нина закрыла тетрадь. За окном начинался дождь, мелкий, осенний, тот, что не шумит, а просто висит в воздухе, как невысказанное.
— Мы вместе живём, — сказала она тихо. — Но я всё равно отдельный человек.
Геннадий не ответил. Взял чашку, допил чай и ушёл в комнату. Нина осталась сидеть одна. Дождь за окном становился гуще.
Ей было пятьдесят семь лет. И в этот вечер она впервые подумала о том, что, возможно, давно живёт не своей жизнью.
Утром она поехала к подруге.
Ольга жила в другом конце Екатеринбурга, в старом доме с высокими потолками и скрипучим паркетом, который она никогда не меняла, потому что говорила: этот скрип напоминает ей, что дом живой. Нина приехала без звонка, но Ольга не удивилась. Открыла дверь, посмотрела на неё и сразу пошла ставить чайник.
— Рассказывай, — сказала она из кухни.
Нина села на диван, сняла пальто, сложила его рядом. На столе лежали Ольгины акварельные листы, незаконченные, влажные ещё. Она давно рисовала. Это она и уговорила Нину записаться на курсы.
— Он опять считал, — сказала Нина.
Ольга вышла с двумя чашками, поставила перед ней одну.
— Курсы?
— Да. Четыре тысячи. Он говорит, это деньги на машину.
— А ты что?
— А я ничего. Сижу и думаю, почему мне нужно объяснять, на что я трачу свои деньги. Я работаю. Я веду бухгалтерию в трёх фирмах. Я сама зарабатываю.
— И сколько лет ты объясняешь?
Нина взяла чашку. Чай был горячий, с листьями мяты.
— Восемь, — сказала она. — Восемь лет объясняю.
Ольга помолчала. Она умела молчать, не заполняя тишину ненужными словами. Это было редкое умение, и Нина его ценила.
— Помнишь, ты говорила, что он надёжный? — спросила наконец Ольга.
— Помню.
— Это правда?
— Да. Он надёжный. Он никогда не уходит в загул, не пропадает, счета платит вовремя. Я знаю, где он есть в любую минуту.
— И что ты за это платишь?
Нина посмотрела на неё.
— Что значит «плачу»?
— Я имею в виду, ты что отдаёшь взамен этой надёжности? Что ты делаешь, чего делать не хочешь? От чего отказываешься?
За окном у Ольги был небольшой двор, там росла старая рябина, и дождь теперь стучал по её ветвям. Нина смотрела на рябину и думала. Она была честным человеком. Она не умела врать даже себе, хотя иногда очень хотелось.
— Я отказываюсь от курсов, от поездок, от книг, которые мне интересны, но которые он считает лишними тратами. Я не покупаю себе то, что хочу, не хожу туда, куда хочу. Я иногда не говорю вслух, что думаю, потому что знаю: он посчитает это нерациональным.
— То есть ты отказываешься от себя.
— Это звучит слишком громко.
— Нина, — сказала Ольга спокойно, — это звучит ровно так, как есть.
Нина молчала. Дождь за окном не прекращался.
Она познакомилась с Геннадием Сергеевичем Крыловым шесть лет назад на корпоративе у общих знакомых. Он был вдовцом, аккуратным, немногословным, с хорошей должностью в строительной компании. Ей тогда было пятьдесят один, она недавно развелась с первым мужем, с которым прожила двадцать лет и который однажды просто ушёл к другой женщине, тихо и без объяснений. После этого она два года жила одна, работала, растила дочь, и это было трудно, но по-своему чисто.
Геннадий позвонил через три дня после корпоратива. Они начали встречаться. Он был внимателен, пунктуален, всегда делал то, что обещал. Через два года она переехала к нему. Её дочь Маша к тому времени уже жила с мужем в Тюмени.
Первые полгода всё было хорошо. Потом начались подсчёты.
Не скандалы, не крики. Просто тихие, методичные подсчёты. Сколько стоит то. Сколько стоит это. Нужно ли это вообще. Рационально ли это. Нина поначалу думала, что это просто бережливость, что он просто привык так жить после многих лет в браке, где, может, было трудно. Но постепенно она начала понимать: дело не в бережливости. Дело в том, что её желания, её мечты, её маленькие радости для него не существовали как самостоятельная ценность. Они существовали только в системе расходов.
Она не сразу назвала это своим именем. Долго искала другие слова: практичность, рассудительность, разные взгляды на жизнь. Но слова не меняли сути.
На курсы акварели она всё-таки пошла.
Первое занятие было в среду вечером, в небольшой студии на улице Вайнера. Нина приехала заранее, немного растерянная, немного взволнованная, как бывает, когда делаешь что-то, от чего давно отвыкла: что-то только для себя. Группа оказалась маленькой, восемь человек, в основном женщины, разного возраста. Преподавала молодая женщина по имени Светлана, с тихим голосом и очень точными руками.
— Сегодня мы просто попробуем воду, — сказала Светлана, раскладывая листы. — Акварель начинается с воды. Вы должны почувствовать, как она течёт, как она сопротивляется, как она делает то, чего вы не ждёте.
Нина взяла кисть. Набрала воды. Провела по листу.
Краска растеклась немного не туда, куда она хотела. Получилось что-то неровное, живое, непредсказуемое. Она смотрела на это и вдруг почувствовала что-то очень странное. Не радость и не удовлетворение. Что-то тихое и почти забытое. Что-то похожее на то, что бывает, когда ты разрешаешь себе просто быть.
Рядом сидела женщина лет шестидесяти, крупная, с серебристыми волосами, собранными в узел. Она смотрела на свой лист с таким видом, будто лист был ей должен.
— Не получается, — сказала она вполголоса.
— У меня тоже, — сказала Нина.
Женщина повернулась к ней.
— Вы первый раз?
— Да.
— Я тоже. Меня зовут Раиса. Раиса Фёдоровна.
— Нина. Нина Александровна.
Они улыбнулись друг другу. Потом снова взяли кисти.
После занятия они вышли вместе. На улице всё ещё моросил дождь, тот же осенний, упрямый. Нина подняла воротник.
— Вы на машине? — спросила Раиса.
— Нет, на метро.
— Я вас подвезу. Мне всё равно через центр.
В машине Раисы было тепло и пахло кожей и какими-то духами. Они ехали молча какое-то время, потом Раиса сказала:
— Вы почему пришли? На курсы?
— Подруга посоветовала, — ответила Нина. Немного помолчала. — И потому что мне нужно было что-то своё.
Раиса кивнула, глядя на дорогу.
— Понимаю. Я сама пришла, потому что мой сын сказал: мама, ты вообще для себя что-нибудь делаешь? Я задумалась. Оказалось, нет.
— Дети замечают.
— Иногда раньше нас самих.
Нина смотрела в окно. Дождь стучал по стеклу редкими каплями. Огни проспекта размывались в мокром воздухе, становились нечёткими, как акварель.
— Вы замужем? — спросила Раиса, не оборачиваясь.
— Не официально. Живём вместе.
— Счастливо?
Нина не ответила сразу. Потом сказала:
— По-разному.
Раиса больше не спрашивала. Это тоже было хорошим качеством, редким. Нина вышла у своей остановки и долго смотрела вслед уезжающей машине.
Дома Геннадий уже спал. Она разулась тихо, прошла на кухню, выпила воды. На столе лежал листок бумаги. Он оставлял ей записки иногда. Она подняла, прочитала: «Завтра смотрю машины на Чкаловской. Можешь поехать со мной». Никакого вопроса. Просто информация.
Она положила листок обратно и пошла спать.
Следующие недели она ходила на курсы каждую среду. С Раисой они теперь всегда выходили вместе и иногда заходили в небольшое кафе неподалёку, пили чай, разговаривали. Раиса оказалась директором гимназии на пенсии, сейчас консультировала молодых педагогов. Она была вдовой уже десять лет и жила одна, говорила об этом без горечи, просто как о факте.
— Вы не скучаете? — спросила однажды Нина.
— По мужу?
— По паре. По тому, чтобы рядом был кто-то.
Раиса помешала чай.
— Скучаю иногда. Но я поняла одну вещь, Нина. Я лучше буду скучать по хорошему человеку, которого нет, чем каждый день терпеть присутствие того, кто меня не видит.
— «Не видит» это как?
— Ну вот как: вы говорите что-то важное, а он смотрит сквозь вас. Не потому что злой, нет. Просто вы для него не вполне существуете. Как отдельный живой человек.
Нина сидела тихо. Чай остывал перед ней.
— Расскажите, — попросила Раиса.
И Нина рассказала. Впервые подробно, не сокращая и не оправдывая. Про подсчёты. Про то, как она однажды захотела съездить в Петербург, просто так, просто потому что давно не была и соскучилась по Неве и по белым ночам, а Геннадий спросил: зачем, что ты там не видела, это же деньги на ветер. Про то, как она купила себе красивую записную книжку в кожаной обложке и спрятала её в сумку, потому что знала: он скажет, зачем такая дорогая, есть же обычные. Про то, как она перестала вслух мечтать, потому что мечты в его системе координат не существовали.
Раиса слушала не перебивая. Потом сказала:
— Вам не страшно?
— Страшно чего?
— Уйти. Остаться одной опять.
Нина посмотрела в окно. На улице шёл дождь. Он шёл почти каждый день этой осенью, и она уже привыкла к нему, как к фону своих мыслей.
— Страшно, — призналась она. — Мне пятьдесят семь. Это не двадцать пять. Я знаю, как выглядит одиночество в нашем возрасте.
— Как?
— Длинно. Долгими вечерами. Пустыми воскресеньями.
— А как выглядит то, что у вас сейчас?
Нина не ответила. Но ответ, кажется, уже был где-то рядом, просто она ещё не была готова его произнести вслух.
Дочь Маша позвонила в пятницу вечером, когда Нина была одна. Геннадий уехал смотреть машину с приятелем.
— Мам, ты как?
— Хорошо, Машенька. Хожу на акварель.
— Серьёзно? Ты рисуешь?
— Учусь. Пока получается плохо, но мне нравится.
— Мам, это же замечательно. — Маша помолчала. — А Геннадий как?
— Нормально.
— Мам.
— Что «мам»?
— Ты так говоришь, когда не хочешь говорить.
Нина усмехнулась. Дочь знала её хорошо, лучше многих.
— Мы просто разные, Маша. Это не хорошо и не плохо. Просто разные.
— Он тебя обижает?
— Нет. Не обижает. Он просто не понимает, зачем мне некоторые вещи. Для него всё должно быть полезным.
— А ты?
— А я думаю, что радость тоже полезная. Что мечта полезная. Что человеку нужно иногда просто делать то, что ему важно, без объяснений.
Маша долго молчала.
— Мам, ты счастлива с ним?
Нина стояла у окна. Дождь снаружи был почти тихий, он просто делал воздух тяжёлым и тёмным.
— Я в безопасности, — сказала она наконец. — Это не одно и то же.
Разговор с дочерью остался незакрытым, как дверь, в которую тянет сквозняком. Нина думала о нём несколько дней. «Я в безопасности». Она сама удивилась, что сказала именно это. Не «я спокойна». Не «мне хорошо». «В безопасности». Как будто речь шла не об отношениях, а об укрытии.
В следующую среду на занятии Светлана предложила им рисовать дождь.
— Дождь это вода, которая падает, — сказала она. — Это движение. Вы не можете его остановить и зафиксировать. Вы можете только поймать ощущение. Попробуйте.
Нина взяла кисть. Намочила лист. Провела синим, потом серым, потом снова синим. Краски сами начали двигаться по влажной бумаге, растекаться, смешиваться. Она смотрела на это и почему-то думала о себе. О том, как она тоже всё время пытается зафиксироваться, удержаться, не двигаться. Потому что если сдвинешься, то непонятно, куда придёшь.
— Хорошо, — сказала Светлана тихо, остановившись рядом. — Здесь есть что-то настоящее.
Нина посмотрела на свой лист. Там было что-то неровное, непричёсанное, живое.
— Я не понимаю, как это вышло, — сказала она.
— Именно поэтому и вышло, — ответила Светлана и улыбнулась.
После занятия, в кафе, Раиса вдруг сказала:
— Нина, я хочу вам кое-что сказать. Вы можете не отвечать и не объяснять. Просто послушайте.
— Хорошо.
— Я смотрю на вас уже несколько недель. Вы умная, внимательная, тонкая женщина. У вас есть внутренний мир, это видно по тому, как вы работаете с цветом. И у вас есть что-то вот здесь, — Раиса прикоснулась к груди, — что вы давно не выпускаете наружу. Я не знаю вашей жизни. Но я знаю, как выглядит человек, который привык себя сдерживать.
Нина молчала.
— Вы сдерживаетесь не потому что хотите. А потому что боитесь, что если не будете, то что-то рухнет. Так?
— Примерно так, — сказала Нина.
— Рухнет что?
— Не знаю. Стабильность. Покой. То, что я называла надёжностью.
Раиса кивнула.
— Я в своё время думала так же. Что без мужа всё рухнет. А потом он умер, и я осталась одна, и ничего не рухнуло. Всё как стояло, так и стоит. Только мне стало легче дышать. И я думаю о нём с теплом, потому что он был хорошим человеком. Но если бы он был другим, плохим, я бы так не думала. Я говорю это не к тому, чтобы вы что-то делали. Я говорю к тому, что стабильность, которая держится на вашем самоотречении, это не настоящая стабильность.
Нина долго смотрела в чашку.
— Я думала об этом, — сказала она тихо. — Последнее время думаю об этом всё чаще.
— Что думаете?
— Что я не хочу так. Что мне не нравится, когда мои желания это просто строчка в его таблице расходов. Что я хочу, чтобы меня видели. Не как половину бюджета. Как человека.
Раиса накрыла её руку своей.
— Это нормально хотеть. Это очень нормально.
Разговор с Геннадием случился сам по себе, не запланированно. В субботу вечером они сидели на кухне, она читала, он что-то смотрел на планшете. Потом он отложил планшет и сказал:
— Я видел рекламу одного тура. Финляндия, неделя, всё включено. Дёшево.
Нина подняла глаза.
— И что?
— Ну, мы давно никуда не ездили. Можем поехать.
— В Финляндию?
— Да. Там озёра, природа. Недорого. Разумный вариант.
Она отложила книгу.
— Гена, я давно хочу в Петербург. Я тебе говорила.
— Петербург дороже. И там летом толпы.
— Это не летом. Это сейчас. Или весной. Белые ночи я не видела лет десять.
— Нина, ну это же нерационально. Один и тот же город, ты там была.
— Я хочу туда. Мне важен именно Петербург.
Он смотрел на неё с таким видом, который она знала. Вежливое непонимание. Искреннее, не притворное. Он правда не понимал, почему ей важен именно Петербург, а не другое место подешевле.
— Слушай, — сказал он примирительно, — давай так. Финляндия сейчас, Петербург, может, следующим летом. Хорошо?
— Мне не нужна Финляндия, Гена.
— Ты просто не хочешь уступить.
— Нет. Я просто хочу туда, куда хочу я. Не туда, куда дешевле.
Он замолчал. Потом встал, убрал планшет и сказал, уже от двери:
— Иногда мне кажется, что тебя вообще не интересует наша общая жизнь. Только твои желания.
Нина не ответила. Она смотрела на дождь за окном, он был тёмный, почти чёрный в ночном свете. И думала о том, что он сказал. «Наша общая жизнь» в его понимании это была жизнь по его правилам. А её желания были угрозой этой общей жизни.
Она не злилась. Она просто устала.
В понедельник она позвонила Ольге.
— Мне кажется, я приняла решение, — сказала она без предисловий.
— Какое?
— Я хочу уйти.
Ольга помолчала.
— Ты уверена?
— Нет. Я совсем не уверена. Мне страшно. Но я не могу больше жить как статья расходов.
— Куда ты пойдёшь?
— Не знаю. Найду квартиру. Буду снимать. Я работаю, у меня есть деньги.
— Нина, ты серьёзно об этом думала?
— Я думала об этом всю осень. Я думала об этом каждый раз, когда он считал мои курсы, мои книги, мои поездки. Каждый раз, когда я прятала что-то купленное, как будто я делала что-то плохое.
Ольга долго молчала.
— Когда?
— Не знаю. Но скоро.
Нина повесила трубку и долго сидела у окна. Дождь снаружи наконец прекратился, но небо осталось тяжёлым, серым, незаконченным. Как будто погода тоже не знала, что делать дальше.
Она достала кожаную записную книжку, ту самую, которую прятала от Геннадия, открыла на чистой странице и написала: «Я хочу жить так, чтобы мне не нужно было ничего прятать». Посмотрела на эту фразу. Подчеркнула её.
На следующей неделе в студии что-то изменилось в атмосфере. Нина и сама не могла объяснить, что именно. Просто когда она взяла кисть, рука не дрожала. Она работала уверенно, и дождь на её листе получился настоящим, не просто синие полосы, а что-то живое, падающее, неостановимое.
— Вы сегодня другая, — сказала Светлана.
— Какая?
— Свободнее.
Нина улыбнулась. Это было правильное слово.
После занятия они с Раисой зашли в кафе, и Нина рассказала ей о своём решении. Раиса слушала внимательно, не перебивала. Потом спросила:
— Вы сказали ему?
— Нет ещё.
— Он догадывается?
— Не думаю. Он не из тех, кто догадывается о таких вещах. Он живёт в другой системе координат.
— Страшно говорить?
— Очень. Он не плохой человек, Раиса Фёдоровна. Я хочу, чтобы вы это понимали. Он просто другой. Мы просто не совпадаем в том, что считаем важным.
— Это бывает.
— Бывает. И с этим ничего не сделаешь. Можно только принять или уйти.
Раиса кивнула.
— Вы выбираете уйти.
— Я выбираю себя, — сказала Нина. — Это разные вещи.
Она произнесла это вслух впервые. И это прозвучало не громко, не торжественно. Просто как факт. Тихий и твёрдый.
Разговор с Геннадием она откладывала ещё несколько дней. Не из трусости, как ей казалось сначала, а потому что хотела говорить спокойно, без слёз и упрёков. Ей было важно, чтобы это был разговор двух взрослых людей. Не сцена, не скандал.
Она выбрала воскресное утро. Геннадий был дома, в хорошем настроении, пил кофе и читал что-то на телефоне. За окном неожиданно выглянуло солнце, первый раз за много дней. Нина подумала, что это, наверное, хороший знак, хотя в знаки она не верила.
Она налила себе кофе, села напротив и сказала:
— Гена, мне нужно с тобой поговорить.
Он поднял глаза. Что-то в её тоне, наверное, дало ему сигнал. Он отложил телефон.
— Я слушаю.
— Я много думала последнее время. О нас. О том, как мы живём.
— И?
— Мне кажется, мы живём хорошо. По твоим критериям. Стабильно, предсказуемо, без потрясений. Но по моим это не совсем жизнь.
Он нахмурился.
— Что значит «не совсем жизнь»?
— Это значит, что мне важны вещи, которые тебе непонятны. Мне важно рисовать, даже если это стоит четыре тысячи и не даёт никакого практического результата. Мне важно ехать в Петербург, потому что я соскучилась по нему, а не потому что там выгодный тур. Мне важно иногда покупать красивую вещь просто потому что она красивая. И мне важно, чтобы рядом был человек, который понимает, что это тоже имеет ценность. Не как трата. Как часть меня.
Геннадий смотрел на неё. В его лице не было злости. Было непонимание, настоящее.
— Нина, я не запрещаю тебе ничего из этого.
— Нет. Ты не запрещаешь. Ты просто каждый раз даёшь мне понять, что это лишнее. Что это нерационально. Что это деньги на ветер. И я начала сама думать про себя так же.
— Ты преувеличиваешь.
— Нет, Гена. Я очень точно говорю.
Он встал, прошёлся по кухне. Остановился у окна. Солнце уже ушло, снова набегали облака.
— Что ты хочешь? — спросил он, не оборачиваясь.
— Я хочу уйти, — сказала она тихо.
Долгая пауза. Он стоял неподвижно.
— Ты серьёзно.
— Да.
Он обернулся. Посмотрел на неё. И вдруг она увидела в его лице что-то, чего не ожидала. Не злость, не обиду. Что-то похожее на растерянность. Может быть, даже на боль.
— Нина, я не понимаю. Я же всё делаю. Я надёжный, я никогда тебя не обижал, я…
— Я знаю, — перебила она мягко. — Ты хороший человек, Гена. Но между нами нет главного.
— Чего главного?
— Ты не видишь меня. Ты видишь человека, с которым удобно жить. Но меня, с моими мечтами, желаниями, с тем, что мне дорого, ты не видишь. И не потому что плохой. Просто так устроен. И это нельзя изменить.
Он долго молчал. Потом сел обратно и посмотрел в окно.
— Куда ты пойдёшь?
— Найду квартиру.
— Это же расходы.
Нина почти улыбнулась. Даже сейчас.
— Да, Гена. Расходы. Но это мои расходы. На мою жизнь.
Она ушла через две недели. Без скандала, без слёз, как и хотела. Нашла квартиру, небольшую, однокомнатную, на третьем этаже старого дома в Центральном районе. Окна выходили во двор, там росли берёзы, уже почти без листьев. Она привезла вещи, расставила их по-своему, и в тот первый вечер в пустой квартире ей было очень тихо и немного одиноко.
Она сидела на подоконнике и смотрела на двор. Шёл дождь. Уже не тот осенний, мелкий, а ноябрьский, тяжёлый, настоящий.
Она достала кожаную записную книжку, открыла. Нашла ту фразу. «Я хочу жить так, чтобы мне не нужно было ничего прятать». Прочитала её снова. И написала рядом: «Начинается».
Маша позвонила вечером того же дня.
— Мам, ты переехала?
— Да. Уже здесь.
— Как ты?
— Тихо, — сказала Нина. — Немного пусто. Но это нормально.
— Ты не жалеешь?
Нина посмотрела на тёмное окно. Дождь шёл и шёл.
— Нет. Не жалею.
— Я приеду на Новый год. Мы будем вдвоём.
— Буду рада.
После разговора с дочерью Нина долго не ложилась спать. Она заварила чай, открыла ноутбук и нашла сайт с расписанием поездов до Петербурга. Смотрела на цифры, на даты. Потом нашла гостиницу неподалёку от Невы, небольшую, недорогую, с хорошими отзывами. Забронировала три ночи в январе.
Никому не объясняя зачем.
На следующей среде она пришла на занятие, и Светлана предложила им нарисовать что-нибудь без задания. Просто то, что хочется.
Нина взяла кисть. Намочила лист. Немного подумала. И начала рисовать окно. Дождь за окном. И свет внутри.
Получилось неровно. Местами краска вышла за пределы, куда не должна была. Но в целом что-то в этом было. Что-то узнаваемое.
— Что это? — спросила Раиса, заглянув через плечо.
— Мой новый дом, — сказала Нина.
Раиса кивнула. И ничего не добавила.
Зима началась мягко, без резких морозов. Нина обустраивала квартиру постепенно, без спешки. Купила красивые чашки, которые давно хотела, но в прежней жизни всё откладывала. Повесила на стену маленький деревянный крючок для пальто. Поставила на подоконник горшок с геранью.
Мелочи. Маленькие выборы. Каждый из них был её.
Геннадий позвонил один раз, через три недели после её ухода. Голос у него был ровный, без обиды.
— Как устроилась?
— Хорошо. Спасибо.
— Нина, я думал. Может, мы…
— Гена, — сказала она мягко, — нет.
— Понятно, — сказал он. — Ну, звони, если что.
— Хорошо.
Она положила трубку и поняла, что рада, что разговор был коротким. Не потому что хотела его обидеть. Просто некоторые разговоры не нужно затягивать.
В январе она поехала в Петербург.
Поезд пришёл утром. Нина вышла на перрон, и первое, что она почувствовала, это влажный воздух, совсем другой, чем в Екатеринбурге. Нева тянула к себе. Она пошла пешком от гостиницы, через мост, и остановилась на середине. Смотрела на воду. Небо было низким, серым. Шёл мелкий снег, почти дождь.
Она стояла и думала ни о чём. Просто стояла. Дышала этим воздухом. Смотрела, как вода течёт под мостом, тёмная, спокойная, неостановимая.
Вечером она зашла в небольшой книжный магазин недалеко от Фонтанки. Купила две книги, которые давно хотела, не спрашивая себя, нужны ли они. Потом зашла в кафе, выпила горячего чая с лимоном и записала в книжку несколько строк. Просто так.
Три дня в Петербурге она не торопилась. Ходила по улицам. Заходила в музеи. Один раз посидела в церкви, не молиться, просто помолчать в тишине. Никуда не опаздывала. Ни перед кем не отчитывалась.
В последний вечер, уже в гостинице, она позвонила Ольге.
— Ну как там? — спросила Ольга.
— Хорошо. Очень хорошо.
— Не жалеешь, что поехала?
— Ни секунды. Знаешь, я стояла вчера на Неве, и вдруг подумала, что очень давно не чувствовала себя собой. Вот именно собой, а не чьей-то частью, не строчкой в чьём-то плане.
— И как это?
— Немного страшно, — призналась Нина. — И очень хорошо.
Она вернулась домой с двумя книгами, маленькой фаянсовой солонкой в виде кота, которую купила на блошином рынке, и с чем-то ещё, что трудно было назвать точным словом. Лёгкостью, наверное. Или просто ощущением, что жизнь, которую она выбирает, это её жизнь.
На первом же занятии после Нового года Светлана объявила, что в марте они будут делать небольшую выставку, показывать работы всей группы. Просто для себя, для знакомых, не больше.
Нина почувствовала что-то неожиданное. Не страх, нет. Что-то похожее на азарт. Тихий, спокойный.
— Я участвую, — сказала она.
Раиса, сидевшая рядом, улыбнулась.
— Я тоже.
После занятия они как всегда зашли в кафе. Раиса заказала пирог с яблоками, Нина, чай с имбирём.
— Ну как Петербург? — спросила Раиса.
— Прекрасно. Я должна была поехать туда ещё три года назад.
— Но поехала сейчас.
— Да. Сейчас было правильное время. Я не могла туда поехать и оставаться там свободно, пока не была свободна здесь.
Раиса кивнула.
— Я понимаю. Нина, а вы думаете о том, что будет дальше? В смысле отношений?
Нина задумалась.
— Иногда думаю. Но без торопливости. Мне сейчас хорошо так, как есть. Может, встречу кого-нибудь, может, нет. Но я точно знаю, каким он должен быть.
— Каким?
— Тем, кто будет смотреть на меня и видеть меня. Не мои расходы, не мои недостатки с точки зрения бюджета. Просто меня. С моими курсами, с моими книгами, с моим желанием ехать в Петербург без всякой причины.
— Такие бывают, — сказала Раиса.
— Я знаю. Я видела такого у своей подруги. У Ольги. Её муж смотрел на неё именно так. Он умер несколько лет назад, она по нему скучает до сих пор. Но это был правильный человек. Она была с ним собой.
— Это редкость.
— Редкость. Но это существует. И я хочу именно так. Или никак.
За окном кафе шёл снег, мягкий, февральский, тот, что не похож на дождь, но что-то общее с ним имеет. Нина смотрела на него и думала о выставке в марте. О своих акварелях. О том, каким будет её следующий рисунок.
Маша приехала на Новый год, как обещала, и они встретили его вдвоём. Купили небольшую ёлку, нарядили её старыми игрушками, которые Нина привезла из прежнего дома. Сделали салат, запекли курицу. Ели, разговаривали, смеялись. Маша рассказывала про Тюмень, про мужа, про работу. Нина слушала и думала, что последний раз ей было вот так просто и хорошо очень давно.
— Мам, ты выглядишь иначе, — сказала Маша ближе к полуночи.
— Как иначе?
— Не знаю. Моложе как-то. Или нет. Не моложе. Просто живее.
— Живее? — Нина рассмеялась.
— Ну вот именно. Ты живая.
Нина подумала об этом потом, уже когда Маша уснула в соседней комнате. «Живая». Она сидела у окна с остатками чая и смотрела на тихий зимний двор. Снег на берёзах. Фонарь. Жёлтый квадрат чьего-то окна напротив.
Живая. Значит, до этого была какой-то другой?
Она не отвечала на свой же вопрос. Просто сидела и смотрела. Дышала. Чувствовала тепло чашки в руках.
В марте выставка состоялась. Небольшой зал в студии, стены с работами, несколько рядов стульев, человек сорок гостей, друзья, знакомые, родственники участниц. Нина пришла в платье, которое купила специально, тёмно-синем, простом, но красивом. Маша прилетела на один день, ради этого.
Работы Нины висели в дальнем углу. Три акварели. Дождь. Окно с внутренним светом. И третья, последняя, которую она написала накануне: берёза за окном, на ней снег, и немного солнца, пробивающегося сквозь облака.
Маша стояла перед ними долго.
— Мам, это очень красиво.
— Не смейся.
— Я не смеюсь. Правда красиво. Особенно вот эта, — она указала на окно с дождём. — Здесь что-то есть.
— Светлана говорит, что у меня хорошее чувство воды, — сказала Нина.
— Она права.
Рядом оказалась Раиса, она принесла два бокала с соком.
— Нина Александровна, вы сегодня именинница. Принимайте поздравления.
— Я просто выставила три листа, это не повод…
— Это очень большой повод, — сказала Раиса твёрдо. — Три листа, которые вы сделали сами, своими руками, для своего удовольствия. Это больше, чем кажется.
Нина взяла бокал. Посмотрела на свои работы. На дождь на акварельном листе. На свет в нарисованном окне.
Чуть позже к ней подошёл незнакомый мужчина. Лет шестидесяти, седой, в очках, со спокойным лицом. Он долго смотрел на её работы, потом обернулся.
— Это ваши?
— Да.
— У вас интересное отношение к дождю, — сказал он. — Большинство людей рисуют его снаружи. А вы рисуете его так, будто наблюдаете изнутри. Как будто между вами и дождём есть стекло, но стекло прозрачное. Вы чувствуете его, но защищены.
Нина посмотрела на него. Потом на свою акварель.
— Я об этом не думала, — сказала она. — Но это точно.
— Меня зовут Андрей. Я брат Светланы. Иногда прихожу на её выставки.
— Нина.
— Вы давно рисуете?
— С осени. Это мой первый год.
— Это очень хорошее начало.
Он сказал это просто, без преувеличения. Как будто просто констатировал факт. Нина почему-то улыбнулась.
— Вы сами рисуете? — спросила она.
— Я фотографирую. Тоже дождь, кстати. У меня есть целая серия.
— Серьёзно?
— Да. Двадцать лет фотографирую дождь в разных городах. Странное занятие, наверное.
— Нет, — сказала Нина. — Совсем не странное.
Они ещё немного поговорили, про фотографию, про акварель, про то, как вода ведёт себя по-разному в разных техниках. Это был лёгкий, ни к чему не обязывающий разговор. Потом его позвала сестра, он кивнул Нине и ушёл.
Маша, стоявшая рядом и делавшая вид, что смотрит на другие работы, подошла к ней немедленно.
— Кто это?
— Брат преподавательницы.
— Он на тебя смотрел.
— Маша.
— Я говорю серьёзно. Он смотрел именно на тебя, а не на картины.
— Он смотрел на картины. Мы разговаривали про дождь.
— Про дождь, — повторила Маша с тем особым интонированием, которое умеют только дочери. — Конечно.
Нина отвернулась, чтобы дочь не видела, что она улыбается.
Вечером, когда гости разошлись и они убирали зал, Светлана подошла к Нине.
— Нина Александровна, вы сегодня хорошо выглядели. И работы хорошие. Вы продолжите?
— Да. Запишусь на следующий курс.
— Отлично. И ещё. Мой брат спросил, можно ли взять ваш контакт. Я сказала, что спрошу вас.
Нина помолчала секунду.
— Можно, — сказала она.
Она шла домой пешком, хотя было холодно. Надела капюшон, сунула руки в карманы. Дворы были тихими, пустыми, только фонари и снег, который снова начал идти. Она шла и думала ни о чём конкретном. Просто шла.
Дома она повесила пальто на деревянный крючок у двери. Поставила чайник. Взяла кожаную записную книжку.
Открыла. Нашла старую запись: «Я хочу жить так, чтобы мне не нужно было ничего прятать».
Ниже: «Начинается».
Она подержала ручку в руке. Посмотрела в окно. Снег шёл тихо.
Ничего не написала. Просто закрыла книжку и пошла на кухню за чаем.
Телефон лежал на столе. Он не звонил. Но она знала, что может позвонить. Или не может. Это было неважно прямо сейчас.
Важно было другое: она стояла на своей кухне, в своей квартире, со своими чашками, со своей геранью на подоконнике, и никому ничего не объясняла. Завтра она, может, начнёт новую акварель. Послезавтра, может, позвонит Ольге. В марте запишется на следующий курс.
И однажды, может, поедет в Петербург снова. И дождь там будет тот же самый, тяжёлый, невский, живой. И она будет стоять на мосту и смотреть на воду.
Просто потому что хочет.
Чайник закипел. Она налила в любимую чашку, ту, с синим узором, которую купила сама, для себя, не объясняя зачем. Села к окну.
Телефон завибрировал. Незнакомый номер.
Она посмотрела на экран. Помолчала. Подняла трубку.
— Нина? Это Андрей. Сестра дала номер. Извините, что поздно. Я хотел спросить. Вы не против если мы как-нибудь, это совсем не обязательно, но. В общем. Вы пьёте кофе?
— Чай, — сказала Нина.
Небольшая пауза.
— Отлично, — сказал он. — Я тоже.
