Дверь открылась ровно в шесть вечера. Анна Петровна как раз расправляла на столе свежую вышитую салфетку, ту самую, с васильками по краям, которую закончила неделю назад. Сергей позвонил утром, сказал, что заедет с Юлей. Просто так, мол, навестить. Она обрадовалась, успела испечь пирог с яблоками. Сын любил яблочные пироги. Раньше любил.
– Привет, мам.
Сергей поцеловал ее в щеку быстро, по-деловому. Юля кивнула, улыбнулась углами губ и прошла в комнату, не снимая туфель. Анна Петровна поморщилась, но промолчала. Не время было из-за пустяков.
– Садитесь, я чай сейчас вам налью, – заторопилась она. – Пирог еще теплый.
– Мам, давай без чая пока, – Сергей снял куртку, бросил на спинку стула. – Нам надо серьезно поговорить.
Что-то холодное кольнуло под ложечкой. Анна Петровна знала этот тон. Таким голосом Сергей говорил с ней три года назад, когда разводился с первой женой. Тогда он тоже сел вот так, положил руки на колени и начал объяснять, что все сложно, что Марина его не понимает, что жить вместе больше нельзя.
– Что случилось? – тихо спросила она, опускаясь на стул.
Юля достала телефон, быстро что-то пролистала и положила его экраном вниз на стол. Сергей откашлялся.
– Мам, ты же знаешь, что мы с Юлей живем в однушке на окраине. Тридцать восемь метров. Кухня крошечная, спальня совмещена с гостиной. Мы хотим ребенка, а где его растить? На диване в углу?
Анна Петровна молча смотрела на сына. Глаза у него были такие же, как у Владимира. Серые, с темными точками у зрачков. Володя всегда говорил, что Сережка весь в него.
– Мы много думали, – подхватила Юля. – Проанализировали ситуацию. Анна Петровна, вы живете одна в двухкомнатной квартире. Пятьдесят два метра на одного человека. Это неэффективное использование жилплощади, если честно.
Неэффективное использование жилплощади. Слова повисли в воздухе, как осколки битого стекла.
– Я не понимаю, – медленно произнесла Анна Петровна. – О чем вы?
– Мама, ну подумай сама, – Сергей наклонился вперед, положил локти на колени. – Тебе здесь и одиноко, и тяжело. Ты же уже не молодая. Шестьдесят восемь лет. А если что-то с здоровьем? Кто поможет?
– У меня со здоровьем все в порядке.
– Сейчас в порядке, – кивнула Юля. – А через год? Два? Пять? Нужно думать наперед. Мы предлагаем оптимальное решение. Вы переезжаете к нам в однушку, а мы переезжаем сюда. Вам будет не так одиноко, мы рядом, сможем помогать. А когда родится ребенок, у него будет отдельная комната.
Анна Петровна медленно перевела взгляд с Юли на Сергея. Сын смотрел куда-то в сторону серванта, на те самые полки, где стояли фарфоровые чашки из сервиза, подаренного на свадьбу. Володина мать отдала им этот сервиз, семейную реликвию.
– Сережа, – голос дрогнул, и она кашлянула, чтобы скрыть это. – Это же наша с отцом квартира. Здесь мы с ним прожили сорок лет. Здесь ты вырос.
– Именно поэтому, мам. Это наша семейная квартира. Теперь я хочу вырастить здесь своего ребенка.
– Но я живу здесь.
– Мама, мы же не на улицу тебя выгоняем, – Сергей повысил голос. – У нас будет комната. Хорошая комната, окна во двор. Светлая. Мы тебе купим новую мебель, какую захочешь.
Анна Петровна встала. Ноги подгибались, но она заставила себя дойти до окна. За стеклом чернели голые ветки тополей, те самые, что она видела каждое утро последние четыре десятилетия. Весной они зеленели, летом шумели листвой, осенью роняли желтые монеты под ноги прохожим. А зимой стояли вот так, черные и голые, но живые. Всегда здесь.
– Вы хотите, чтобы я отдала вам квартиру, – это был не вопрос.
– Мы хотим оптимизировать жилищную ситуацию в интересах всей семьи, – Юля говорила медленно, как с ребенком. – Анна Петровна, давайте трезво посмотрим на вещи. Вам скоро семьдесят. Рано или поздно встанет вопрос об уходе, возможно, о специализированном учреждении. Если вы сейчас переоформите квартиру на Сергея, мы сможем обеспечить вам достойную старость. Иначе все усложнится.
Специализированное учреждение. Дом престарелых. Вот оно, главное слово, которое они боялись произнести прямо.
– Мне нужно подумать, – прошептала Анна Петровна.
– Конечно, мам, – Сергей встал, подошел, похлопал ее по плечу. – Подумай. Только не тяни. Мы хотим все оформить быстро. Юля нашла хорошего юриста, он поможет с документами. Дарение лучше завещания, меньше налогов.
Они ушли через десять минут. Пирог остался нетронутым на столе. Анна Петровна так и стояла у окна, глядя на темные стволы тополей. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда. Послышались голоса, потом завелась машина.
Она не плакала. Слезы куда-то ушли, высохли, словно их никогда и не было. Осталось только странное чувство пустоты и холода.
***
Ночь прошла без сна. Анна Петровна лежала в своей спальне, в той самой комнате, где сорок лет назад они с Володей поставили двуспальную кровать. Его тумбочка стояла справа, нетронутая. На ней лежали старые очки в потертом футляре и книга, которую он не успел дочитать. «Мастер и Маргарита». Закладка на сто тридцать второй странице.
Когда Володя умер два года назад, Сергей предложил разобрать его вещи. Анна Петровна отказалась. Не могла. Каждый предмет хранил память. Его халат в шкафу все еще пах табаком и одеколоном «Шипр». Его домашние тапочки стояли под кроватью.
«Неэффективное использование жилплощади», – эхом отдавались в голове слова Юли.
Она встала в шестом часу утра, когда за окном еще было темно. Поставила чайник, достала из серванта фотоальбом. Тяжелый, с потертым кожзаменителем и золотым тиснением. Фотографии держались за счет треугольных уголков, которые давно пожелтели.
Вот она и Володя на свадьбе. Молодые, счастливые. Ему двадцать пять, ей двадцать три. Она в белом платье, которое шила подруга. Он в костюме, который брал напрокат. На снимке они смеются. Володя обнимает ее за талию.
Вот они получают ключи от этой квартиры. Ул. Садовая, д. 17, кв. 34. Хрущевка на третьем этаже. Маленькая, тесная, но своя. Они были так счастливы. Володя на руках перенес ее через порог.
Вот маленький Сережа на этом самом диване, который до сих пор стоит в большой комнате. Ему года три. Он строит башню из кубиков. Володя сидит рядом, показывает, как ставить кубики ровно.
Анна Петровна провела пальцем по фотографии. Глянцевая поверхность была прохладной. Сережа смотрел на отца снизу вверх, широко раскрыв глаза. Доверие. Любовь. Восхищение.
Что случилось с тем мальчиком?
Телефон зазвонил в девять утра.
– Мам, ты как? Подумала? – голос Сергея звучал бодро, по-деловому.
– Сережа, я не могу так быстро решить. Это же моя квартира. Моя жизнь.
– Мама, какая твоя жизнь? Ты живешь прошлым. Этот сервант с пылью, фотографии пятидесятилетней давности, отцовские вещи, которые ты не можешь выбросить. Это не жизнь. Это музей.
Музей. Значит, ее память, ее любовь, все эти годы, это музей.
– Мне нужно время.
– У тебя есть неделя, мам. Юля уже договорилась с юристом на следующую пятницу. Приедем за тобой в десять утра.
Он повесил трубку.
Анна Петровна опустила телефон на стол. Руки дрожали. Что происходит? Как ее родной сын, ее мальчик, которого она родила, выкормила, вырастила, может так с ней разговаривать? Как будто она не человек, а препятствие на пути к желаемому.
В голове звенело. Нужно было что-то делать, но что? К кому обратиться? С кем посоветоваться?
Соседка Валентина Ивановна всегда говорила, что в таких делах нужен юрист. Хороший юрист. Анна Петровна вспомнила, что год назад помогала соседке с оформлением каких-то документов. Валя ходила к женщине-юристу, хвалила ее.
В десять утра Анна Петровна позвонила в дверь соседки.
– Аня, ты чего такая бледная? – Валентина Ивановна сразу заметила. – Случилось что?
Анна Петровна рассказала. Говорила сбивчиво, перескакивая с одного на другое. Валентина Ивановна слушала, хмурилась, качала головой.
– Записывай адрес. Татьяна Сергеевна Крылова. Она мне тогда с наследством помогла. Толковая женщина, не обдерет. Иди к ней обязательно. И ничего не подписывай, слышишь? Даже если Сергей будет давить.
***
Офис Татьяны Сергеевны располагался в старом доме недалеко от центра. Второй этаж, длинный коридор с обшарпанными стенами и дверь с табличкой «Юридические консультации». Анна Петровна постояла перед дверью, собираясь с духом, и постучала.
– Входите.
Татьяна Сергеевна оказалась женщиной лет пятидесяти, с короткой стрижкой и умными карими глазами. Она указала на стул напротив своего стола и внимательно выслушала всю историю.
– Понятно, – сказала она, когда Анна Петровна закончила. – Классическая ситуация. Квартирный вопрос и давление на пожилого родителя. К сожалению, очень распространенная история. Давайте разберемся по порядку.
Она достала блокнот и ручку.
– Квартира оформлена на вас?
– Да. После смерти мужа я стала единственным собственником.
– Хорошо. Есть ли у вас другие дети, кроме Сергея?
– Нет, только он.
– Понятно. Анна Петровна, я скажу вам прямо. У вашего сына нет никаких юридических прав на вашу квартиру, пока вы живы и дееспособны. Он может получить ее только двумя путями. Первый: вы оформляете на него дарственную. Второй: он наследует ее после вашей смерти по завещанию или по закону.
– Но он настаивает на дарственной. Говорит, что так меньше налогов.
– Это правда, но это не в ваших интересах. Дарение означает, что право собственности переходит к нему сразу. После этого квартира становится его. Он сможет распорядиться ею как захочет. Продать, обменять, выселить вас. Юридически вы станете не собственником, а проживающим по его доброй воле.
Анна Петровна похолодела.
– То есть если я подпишу дарственную, он может меня выгнать?
– Теоретически да. Практически это сложнее, но возможно. Особенно если он пропишет в дарственной, что вы отказываетесь от права пожизненного проживания. А судя по тому, что вы рассказали про его жену, именно так они и попытаются сделать.
– А что мне делать?
Татьяна Сергеевна сняла очки, протерла их салфеткой.
– Анна Петровна, я не могу решать за вас. Я могу только объяснить ваши права и возможности. Первое: вы имеете полное право отказаться от дарения. Это ваша квартира, и никто не может заставить вас ее отдать. Второе: если вы хотите, чтобы после вашей смерти квартира перешла к определенному человеку, лучше оформить завещание. Завещание можно в любой момент изменить или отменить. Третье: вы можете указать в завещании любого наследника. Не обязательно сына.
– Кого угодно?
– Кого угодно. Внука, например. Или благотворительную организацию. Или соседку. Ваше право.
Внука. Анна Петровна вспомнила Алексея, Сережиного сына от первого брака. Мальчику шестнадцать лет. Он иногда заходил к ней, когда гостил у отца. Тихий, воспитанный, совсем не похож на Сергея последних лет. Любил чай с вареньем и ее рассказы про дедушку.
– А сын не сможет оспорить завещание?
– Сможет, если будет основание. Например, если докажет, что на момент составления завещания вы были недееспособны или находились под давлением. Но если завещание составлено правильно, нотариально заверено, и вы находитесь в здравом уме, оспорить его крайне сложно.
Татьяна Сергеевна положила руку на стол, посмотрела Анне Петровне прямо в глаза.
– Вы имеете право на свой дом. На свою память. На свое пространство. Это не эгоизм. Это здравый смысл. Вы всю жизнь работали, заботились о семье. Теперь вы заслужили покой в своих стенах. И закон на вашей стороне.
Анна Петровна вышла из офиса через час. На душе было легче. Впервые за последние дни она почувствовала, что не одна. Есть законы, есть права. Есть что-то твердое, на что можно опереться.
***
Сергей позвонил через два дня.
– Мам, в пятницу приедем за тобой. Юрист ждет в одиннадцать. Все документы готовы, только подписать.
– Сережа, я передумала. Я не буду оформлять дарственную.
Пауза.
– Что значит «передумала»?
– Я не хочу отдавать квартиру.
– Мама, мы же все обсудили! Ты согласилась!
– Я не соглашалась. Вы мне сказали, что так надо. Я испугалась, растерялась. Но я подумала и решила, что не буду этого делать.
– Не будешь? – голос Сергея стал жестким. – Отлично. Тогда живи одна. Когда тебе станет плохо, не звони. Когда упадешь и не сможешь встать, не жди помощи. Мы свое предложили. Ты отказалась. Значит, справляйся сама.
– Сережа…
– Все, мам. Поговорим, когда образумишься.
Он бросил трубку.
Анна Петровна стояла на кухне с телефоном в руке и плакала. Тихо, без рыданий. Слезы текли сами, как будто внутри что-то треснуло, дало течь.
Как он посмел? Как он смеет так с ней разговаривать? Она же мать. Она родила его, выносила, выкормила. Просиживала ночами, когда он болел. Отдавала ему последнее. Ходила в ношеном пальто, чтобы купить ему новые ботинки. Работала на двух работах, когда Володя попал в больницу, чтобы прокормить семью.
И вот итог. «Когда упадешь и не сможешь встать, не жди помощи».
Это говорит ее сын. Ее мальчик.
Вечером Анна Петровна достала фотоальбом. Села в кресло у окна, включила торшер. Перелистывала страницы медленно, задерживаясь на каждом снимке.
Вот Сережа идет в первый класс. Белая рубашка, синие шорты, огромный букет гладиолусов. Он улыбается, показывает два выпавших передних зуба.
Вот он выпускник. Костюм, галстук, аттестат в руке. Рядом стоит она, Анна Петровна, в нарядном платье. Гордая, счастливая.
Вот его первая свадьба. Он и Марина. Молодые, красивые. Сережа смотрит на невесту так же, как когда-то Володя смотрел на нее. С любовью. С надеждой.
Что случилось потом? Когда и где она потеряла его?
– Володя, – прошептала она в пустоту. – Володь, что мне делать?
Но Володя не ответил. Его тумбочка стояла на своем месте, книга лежала с закладкой на сто тридцать второй странице. Тишина.
Анна Петровна закрыла альбом, прижала его к груди.
Нет. Она не отдаст квартиру. Это ее крепость. Ее память. Ее жизнь. Эти стены помнят смех, слезы, любовь. Здесь она была счастлива. Здесь прошла ее молодость, зрелость. Здесь она хочет встретить старость. И здесь когда-нибудь умрет. Но не в чужой однокомнатной квартире, не в «светлой комнате с окнами во двор», которую ей милостиво предлагают.
Она встала, подошла к телефону. Нашла в записной книжке номер Татьяны Сергеевны.
– Я хочу составить завещание.
***
Следующий месяц прошел тихо. Сергей не звонил. Анна Петровна тоже не звонила ему. Она ходила на рынок, готовила обеды, которые съедала в одиночестве. Поливала герань на подоконнике. Вышивала новую салфетку с маками.
Одиночество давило. Особенно по вечерам, когда за окном темнело рано и в квартире становилось совсем тихо. Раньше Сергей заезжал хотя бы раз в неделю. Приносил продукты, чинил что-нибудь, если ломалось. Рассказывал новости. Теперь ничего.
Манипуляции в семье, подумала Анна Петровна. Вот как это называется. Она прочитала статью в интернете, когда искала информацию про права пожилого человека на жилье. Там были описаны разные способы давления на пожилых родителей. Угрозы, шантаж, игнорирование. Все, что сейчас делает с ней Сергей.
Но разве он понимает, что делает? Разве он специально хочет причинить ей боль?
Анна Петровна не знала ответа.
В начале декабря позвонил Алексей.
– Анна Петровна, это Леша. Можно к вам зайти?
Голос мальчика, неуверенный, тихий. Анна Петровна обрадовалась так, что чуть не заплакала.
– Конечно, Лешенька. Приходи. Я испеку пирог.
Он пришел вечером. Высокий, худой, с серьезными глазами. Сел на диван, сложил руки на коленях.
– Папа сказал, что вы поссорились.
Анна Петровна поставила перед ним тарелку с пирогом и кружку чая.
– Мы не поссорились. Мы не сошлись во мнениях по одному вопросу.
– Он сказал, что вы не хотите помочь ему с квартирой. Что вам все равно на его счастье.
Ах вот как. Значит, Сергей выставил ее эгоисткой. Злой старухой, которая держится за квадратные метры и не желает помочь родному сыну.
– Леша, – Анна Петровна села рядом. – Твой отец хочет, чтобы я отдала ему эту квартиру. Сразу, прямо сейчас. А сама переехала жить к ним, в маленькую однушку. Ты считаешь, это справедливо?
Мальчик молчал. Смотрел в чашку с чаем.
– Я не знаю, – наконец сказал он. – Папа говорит, что вам здесь одиноко. Что вы старенькая и вам нужна помощь. Что они будут о вас заботиться.
– А ты как думаешь?
Леша поднял глаза.
– Я думаю, что вы не старенькая. Вы сами себя обслуживаете. Вы пироги печете и вышиваете. Вы каждый день в парк ходите. Я вас видел, когда мимо проходил.
Умный мальчик. Наблюдательный.
– Леша, я люблю твоего отца. Он мой единственный сын. Но я не могу отдать ему квартиру, потому что тогда я потеряю свой дом. Свою независимость. Понимаешь?
– Понимаю.
– Я составила завещание. После моей смерти эта квартира перейдет к тебе.
Леша вздрогнул, чуть не пролил чай.
– Ко мне? Но почему?
– Потому что ты хороший мальчик. Потому что твой дедушка любил тебя. Потому что я хочу, чтобы в этих стенах жил человек, который ценит память и уважает чужие чувства.
Леша молчал долго. Потом тихо спросил:
– А папа знает?
– Пока нет. Но скоро узнает.
– Он разозлится.
– Возможно. Но это мой выбор. Моя квартира, мое решение.
Леша допил чай, съел два куска пирога. На прощание обнял ее крепко, неловко.
– Спасибо, Анна Петровна. Я приду еще. Можно?
– Конечно, Лешенька. Приходи когда хочешь.
Он ушел. Анна Петровна стояла у окна, смотрела, как он идет по двору, маленькая фигурка в темной куртке. Вот он обернулся, помахал рукой. Она помахала в ответ.
Хороший мальчик. Из него вырастет хороший человек.
***
Сергей узнал через неделю.
Дверь распахнулась так, что задребезжало стекло. Сергей влетел в квартиру, даже не поздоровавшись.
– Ты что творишь?!
Анна Петровна стояла на кухне, резала капусту для борща. Нож дрогнул в руке, но она не повернулась.
– Здравствуй, Сережа.
– Здравствуй! Ты на Лешку завещание переписала?! Ты в своем уме?!
Она положила нож, вытерла руки полотенцем. Обернулась.
– Я в здравом уме и твердой памяти. Да, я составила завещание в пользу Алексея.
– Почему?!
– Потому что могу. Потому что это моя квартира и мое право решать, кому она достанется.
Сергей схватился за голову. Прошелся по кухне, развернулся.
– Ты понимаешь, что делаешь? Ты лишаешь меня наследства! Меня, твоего сына!
– Я не лишаю тебя наследства. Ты его получишь. Только не сейчас. И не в том виде, в каком хотел.
– Мама, мне сорок два года! Мне нужна квартира сейчас, а не когда ты умрешь неизвестно когда!
Слова повисли в воздухе. Сергей замолчал, видимо понял, что сказал.
Анна Петровна смотрела на него. На своего сына, который только что сказал, что ждет ее смерти. Чтобы получить квартиру.
– Понятно, – тихо сказала она. – Теперь мне все понятно.
– Мам, я не то хотел сказать…
– Уходи.
– Что?
– Уходи отсюда. Сейчас же.
– Мама, ну давай поговорим нормально!
– Нормально? Ты врываешься в мой дом, кричишь на меня, требуешь, чтобы я отдала тебе квартиру прямо сейчас. Потом оговариваешься, что ждешь моей смерти. И еще хочешь поговорить нормально?
Сергей стоял посреди кухни, растерянный, злой.
– Это Юля тебя научила, – неожиданно для самой себя сказала Анна Петровна. – Раньше ты так не разговаривал. Ты был добрым мальчиком. Заботливым. Ты приезжал к отцу в больницу каждый день. Сидел рядом, читал ему газеты. А теперь… Теперь ты стал чужим.
– Я вырос. Я перестал быть маменькиным сынком. У меня своя жизнь, свои интересы.
– Конечно. И среди этих интересов моей квартире отведено первое место.
– Хватит! – Сергей ударил кулаком по столу. – Хватит меня обвинять! Я ничего плохого не хочу! Я хочу нормальную жизнь для своей семьи! Мне уже за сорок, у меня нет ничего своего! Эта хрущевка – единственный шанс наконец зажить как люди!
– За мой счет.
– Ты моя мать! Матери помогают детям!
– Всю жизнь помогала. Помогу и дальше. Но не так, как ты требуешь.
Сергей развернулся, пошел к двери. На пороге обернулся.
– Ладно. Живи со своими воспоминаниями. С этим твоим музеем. С отцовскими тапочками под кроватью и фотографиями пятидесятилетней давности. Может, когда совсем плохо станет, поймешь, что я прав был.
Дверь хлопнула.
Анна Петровна опустилась на стул. Руки тряслись. Внутри все сжалось в тугой, болезненный комок.
Потребительское отношение к родителям. Так это называлось в той статье. Когда дети видят в матери с отцом не людей, а ресурс. Источник квадратных метров, денег, бесплатной няни для будущих внуков.
Она встала, подошла к окну. За стеклом шел снег. Мягкий, спокойный, укрывал деревья белым одеялом.
В спальне, на тумбочке Володи, лежала незаконченная книга.
– Володь, – прошептала она. – Ты бы что сделал?
Ответа не было. Только тиканье старых настенных часов.
Анна Петровна вернулась к разделочной доске. Взяла нож. Продолжила резать капусту для борща. Медленно, аккуратно, тонкими полосками.
Жизнь продолжалась.
***
Прошло полтора месяца. Январь сменился февралем. Анна Петровна жила своей тихой жизнью. Ходила в магазин, готовила, смотрела телевизор. Иногда заходила к Валентине Ивановне на чай. Раз в неделю приходил Леша. Они пили чай с пирогами, играли в шахматы, которым мальчика когда-то учил дедушка. Леша рассказывал про школу, про друзей. Спрашивал про дедушку, про то, как раньше жили.
Он никогда не упоминал про завещание. Анна Петровна тоже не говорила об этом.
От Сергея не было ни звонков, ни писем. Полное молчание. Анна Петровна не звонила сама. Гордость не позволяла. И обида. Глубокая, тяжелая, как камень.
Она искала информацию в интернете. Читала статьи про конфликт с взрослыми детьми. Про эмоциональное выгорание в семье. Про то, как защитить квартиру от родственников. Про права пожилого человека на жилье. Все это помогало. Давало понять, что она не одна. Что таких историй тысячи. Что она имеет право защищать свое пространство.
Но от этого не становилось легче.
В середине февраля позвонила Юля.
– Анна Петровна, это я, Юля.
Голос холодный, официальный.
– Слушаю.
– Я хотела бы встретиться с вами. Поговорить. Наедине, без Сергея.
– О чем?
– О ситуации. Мне кажется, мы могли бы найти компромисс. Вы ведь хотите сохранить отношения с сыном?
Анна Петровна помолчала.
– Хорошо. Приезжайте завтра в три часа.
***
Юля пришла точно в три. В дорогом пальто, на высоких каблуках. Села на диван, скрестив ноги.
– Спасибо, что согласились встретиться.
Анна Петровна поставила перед ней чашку чая. Села напротив.
– Я слушаю.
Юля отпила чай, поставила чашку.
– Анна Петровна, давайте говорить откровенно. Сергей страдает. Он очень переживает из-за разрыва отношений с вами. Он мой муж, и мне больно смотреть, как он мучается.
– Он может позвонить в любой момент. Я не запрещала.
– Вы знаете, что он гордый. Он не может сделать первый шаг. Тем более после того, как вы переписали завещание на Лешу.
– Это мое право.
– Конечно. Я не оспариваю. Но давайте посмотрим на ситуацию шире. Сергей – ваш единственный сын. После вашей смерти он останется совсем один. Неужели вы хотите, чтобы он запомнил вас как мать, которая предпочла ему внука?
Манипуляция. Чистой воды манипуляция. Анна Петровна узнала приемы из тех статей, что читала.
– Я не предпочитала Лешу Сереже. Я защищала свое право жить в собственном доме.
– Никто не выгонял вас из дома. Мы предлагали вам переехать к нам. В хорошую комнату. Мы бы заботились о вас.
– Я не нуждаюсь в заботе.
– Сейчас не нуждаетесь. А через год? Пять лет? Десять? Анна Петровна, вам шестьдесят восемь. Рано или поздно возраст возьмет свое. И что тогда? Кто будет рядом? Леша? Он молодой, у него своя жизнь впереди. Он уедет учиться, строить карьеру. А вы останетесь одна. В лучшем случае – с сиделкой. В худшем – в доме престарелых.
Дом престарелых. Опять эти слова. Скрытая угроза, завернутая в обертку заботы.
– Вы пытаетесь меня напугать.
Юля пожала плечами.
– Я говорю реальность. Одинокая старость – это страшно. Особенно когда есть родственники, которые могли бы помочь, но отношения испорчены.
– Отношения испортил Сергей. Он пришел с требованием отдать квартиру. Он кричал на меня. Он сказал, что ждет моей смерти, чтобы получить наследство.
– Он был в эмоциях. Люди говорят глупости, когда злятся.
– А когда они требуют квартиру, они говорят умные вещи?
Юля поджала губы. На секунду сквозь маску вежливости проглянуло раздражение.
– Хорошо. Давайте тогда по-другому. Что вы хотите?
– Я хочу, чтобы меня оставили в покое. Чтобы я жила в своей квартире до конца своих дней. Чтобы сын приезжал просто так, не с требованиями, а потому что я его мать. Это так сложно?
– Нет, если забыть про квартирный вопрос. Но вы же понимаете, что он никуда не денется. Сергею нужно жилье. Нам нужно жилье. Мы хотим детей. Нам негде их растить.
– И это моя проблема?
– Вы его мать.
– Я его мать. Не благотворительный фонд. Не жилищная контора. Мать. И я всю жизнь делала для него все, что могла. Одевала, кормила, учила, лечила. Отдавала последнее. А теперь, когда я стала старой и ненужной, от меня хотят последнее, что у меня есть. Мой дом.
Юля встала.
– Понятно. Тогда не вижу смысла продолжать разговор. Вы приняли решение. Мы примем свое.
Она ушла, не попрощавшись.
Анна Петровна сидела в пустой квартире. Чашка с недопитым чаем остыла. За окном темнело.
Давление со стороны детей. Вот как это называлось. Они пытались выдавить из нее согласие. Сначала угрозами, потом молчанием, теперь вот этой холодной беседой.
Но она не сдастся.
***
Март принес первое тепло. Снег начал таять, с крыш капало. Анна Петровна посадила в горшок луковицы тюльпанов, которые купила на рынке. Поставила на подоконник. Через неделю показались зеленые ростки.
Жизнь как-то налаживалась. Боль от разрыва с сыном притупилась, стала привычной, как хроническая болезнь. Анна Петровна научилась жить с ней.
Леша приходил регулярно. Однажды привел девочку, свою одноклассницу Катю. Они сидели на кухне, пили чай с печеньем, смеялись. Анна Петровна смотрела на них и думала, что вот он, смысл. Передать эстафету. Чтобы молодые знали, помнили, ценили.
Когда Катя ушла, Леша помог вымыть посуду.
– Анна Петровна, а вы знаете, что папа с Юлей сняли квартиру? Трехкомнатную. В новом доме.
– Откуда у них деньги?
– Юля получила наследство от бабушки. Большое. Теперь у них есть на первый взнос по ипотеке.
Анна Петровна молчала. Значит, вся эта история, все требования, весь конфликт был не просто ради квартиры. Был ради того, чтобы получить ее бесплатно. Чтобы не брать ипотеку. Чтобы не платить.
– Леша, а папа знает, что ты ко мне ходишь?
– Знает. Сначала запрещал. Но я сказал, что вы мне как бабушка. Что я никого не предаю. Просто прихожу к пожилому человеку, который одинок.
Умный мальчик. Дипломатичный.
– А как он на это отреагировал?
Леша помолчал, вытирая тарелку.
– Он ничего не сказал. Но я видел, что ему больно. Он скучает по вам, Анна Петровна. Просто не знает, как сделать первый шаг.
– Пусть возьмет телефон и позвонит. Скажет: «Мама, прости». Вот и все.
– А вы простите?
Анна Петровна задумалась.
– Не знаю, Лешенька. Не знаю.
Телефон зазвонил поздним вечером. Анна Петровна уже легла спать, но сон не шел. Она лежала в темноте, слушала, как за окном шумит ветер.
Звонок. Резкий, громкий.
Она нащупала телефон на тумбочке, посмотрела на экран. «Сережа».
Сердце екнуло.
– Алло.
Долгая пауза. Потом голос. Тихий, сдавленный.
– Мама… Лёша сказал… Он был у тебя?
– Был. Чай пили. Он хороший мальчик.
Опять пауза. Дыхание в трубке, неровное, прерывистое.
– Я… Я не это хотел…
Анна Петровна села на кровати. Включила ночник. Мягкий свет упал на стены, на фотографию Володи на тумбочке.
– А что ты хотел, Сережа?
Молчание.
– Мам, я хотел… Я думал, что так будет лучше. Для всех. Ты одна, нам тесно. Юля говорила, что это логично. Что ты сама потом поймешь и будешь рада.
– Рада чему? Что меня выселили из собственного дома?
– Не выселили. Мы предлагали комнату. Хорошую комнату.
– В чужой квартире. Где я была бы гостем. На правах проживающего. А не хозяйкой.
Сергей вздохнул.
– Может, ты и права. Не знаю. Я запутался. Юля так убедительно все объясняла. Говорила про оптимизацию, эффективность. Я поверил. Подумал, что она умнее, что она лучше разбирается в таких вещах.
– А твое сердце что говорило?
– Сердце… Мам, я не знаю. Мне сорок два. У меня нет своего жилья. Живу в съемной однушке. А у тебя двухкомнатная квартира в центре. И ты одна. Это же несправедливо.
Анна Петровна закрыла глаза.
– Несправедливо. Понятно.
– Нет, ты не так поняла!
– Я поняла правильно, Сережа. Ты считаешь несправедливым, что я живу в квартире, которую получили с твоим отцом сорок лет назад. В которой мы прожили всю жизнь. В которой ты вырос. Ты считаешь, что я должна отдать ее тебе, потому что ты мой сын и тебе нужно жилье. А мне, старой, можно обойтись углом где-нибудь.
– Мама, ну зачем ты так…
– А как надо, Сережа?
Он молчал. Анна Петровна слышала, как он дышит. Тяжело, со всхлипами.
– Я не хотел тебя обидеть. Правда. Я просто… Я думал о себе. О своей семье. О будущем ребенке. И не подумал о тебе. О том, что эта квартира для тебя не просто метры. Это твоя память. Твоя жизнь.
– Наконец-то ты это понял.
– Лёша мне сказал. Он рассказал, как ты показывала ему фотографии. Как рассказывала про деда. Как берегешь его вещи. И мне стало стыдно.
Стыдно. Через четыре месяца после конфликта ему стало стыдно.
– Мама, прости. Прости меня, дурака. Я был не прав.
Слова, которых она ждала. Которые хотела услышать. Но почему-то они не приносили облегчения. Только пустоту.
– А квартиру ты все равно хочешь? – тихо спросила она.
Долгая пауза.
– Не знаю. Если честно, не знаю. Мы с Юлей сняли трешку. Взяли ипотеку. Платим каждый месяц. Тяжело. Но это наше. Мы сами решили, сами выбрали. И как-то… Мне спокойнее стало. Понимаешь? Я не жду больше, когда ты… Ну, в общем, не жду. Просто живу. Плачу ипотеку. Работаю.
– А Юля?
– Юля тоже успокоилась. Она, конечно, иногда вспоминает. Говорит, что мы могли бы получить твою квартиру и жить без долгов. Но я ей объясняю. Говорю, что это твое право. Что я был неправ. Она не соглашается, но и не настаивает.
Анна Петровна встала. Подошла к окну. За стеклом мартовская ночь, темная, но уже не зимняя. Где-то в глубине неба чувствовалась весна.
– Сережа, я не злая. Я не хочу, чтобы ты страдал. Я твоя мать. И я люблю тебя. Но я не могу отдать тебе квартиру. Это мой дом. Мое последнее пристанище. Здесь я хочу жить до конца. Понимаешь?
– Понимаю.
– И завещание я не изменю. Квартира достанется Леше. Он хороший мальчик. Он будет ценить ее.
Молчание.
– Хорошо, – наконец сказал Сергей. – Если ты так решила. Я не буду спорить. Я больше не имею права.
– Ты имеешь право быть моим сыном. Приезжать. Звонить. Просто так, не по делу. Пить чай, есть пироги. Рассказывать, как дела. Это право у тебя всегда будет.
Голос его дрогнул.
– Можно я приеду в воскресенье?
Анна Петровна улыбнулась сквозь слезы.
– Приезжай. Испеку яблочный пирог.
Пауза.
– Мам…
– Да?
– А у сердца моего… Будет покой?
Она посмотрела на фотографию Володи. Он улыбался ей с того давнего, черно-белого снимка. Молодой, счастливый. Ее Володя.
– Не знаю, Сережа. Не знаю. Это зависит от тебя.
Долгая тишина. Только дыхание в трубке. И стук собственного сердца.
– Приезжай в воскресенье. Поговорим.
– Хорошо.
Он повесил трубку.
Анна Петровна стояла у окна с телефоном в руке. Внизу, во дворе, кто-то включил свет в окне. Желтый квадрат на темном фасаде дома. Потом еще один. И еще.
Город просыпался.
Она вернулась в постель. Легла, натянула одеяло. Закрыла глаза.
За окном шумел ветер. Весенний, теплый, с запахом талого снега.
Что будет дальше, она не знала. Простит ли она Сергея по-настоящему? Сможет ли он принять ее решение и жить с ним? Наладятся ли их отношения или так и останутся надтреснутыми, с трещиной, которая уже никогда не зарастет?
Она не знала.
