— Ты понимаешь, что она уже восемь дней здесь? — сказала Марина тихо, почти без интонации. — Восемь дней, Серёжа.
Муж сидел за ноутбуком и смотрел в экран. Не на неё. На экран.
— Ну и что, — сказал он, не оборачиваясь. — Мама редко приезжает. Раз в год, может, раз в два года.
— Она заняла спальню. Я сплю на диване. Его ширина шестьдесят сантиметров, я измерила. Я не сплю нормально уже восемь ночей. Алёша сегодня до обеда орал, потому что она опять разбудила его в шесть. Я не могу работать, потому что сижу в коридоре с ноутбуком на коленях. Это всё происходит одновременно.
Муж наконец повернулся.
— Марин, ну она же не специально.
— Я знаю, — сказала Марина. — Она не специально. Просто скажи мне конкретную дату. Когда она уезжает.
Он помолчал.
— Ну… она сама решит.
— Нет, — сказала Марина. — Не сама. Ты скажешь ей дату. Послезавтра. Или я беру Алёшу и еду к Тане.
Муж посмотрел на неё долго. Потом вздохнул и снова повернулся к экрану.
Марина вышла на балкон, прислонилась к перилам и посмотрела на море. Оно было спокойным, тёмно-синим, с мелкими белыми гребнями у берега. Такое же, как вчера. Как позавчера. Море никуда не девалось.
Это было хорошо.
***
До Крыма они жили в Сургуте. Марине было тридцать два года, Серёже тридцать пять. Алёше, их сыну, шёл третий год, когда они поняли, что нужно что-то менять.
Сургут. Зимой минус сорок, летом плюс тридцать и болота. Солнца почти нет с октября по апрель. Алёша болел каждые три недели: то ангина, то отит, то просто температура непонятно от чего. Педиатр в поликлинике, пожилая усталая женщина с волосами, намотанными в тугой пучок, говорила одно и то же: климат, иммунитет, нужно тепло и воздух. Говорила это уже год подряд.
Марина работала дизайнером, делала упаковку для небольших компаний. Серёжа занимался программным обеспечением, тоже удалённо. Привязки к месту не было. Деньги на переезд были. Желание изменить что-то копилось долго, а потом в один ноябрьский вечер Серёжа пришёл домой, бросил куртку на стул и сказал: «Слушай, а что, если в Крым?»
Они переехали в марте. Сняли небольшой дом в посёлке между Феодосией и Коктебелем. Дом был старый, немного осевший, с треснутой плиткой в ванной, зато с садом и верандой. С веранды было видно море. Не прямо, не вплотную, но в просвет между соседними домами. Алёша сразу начал ходить туда и смотреть через эту щель, как в подзорную трубу.
После переезда он перестал болеть. Просто перестал. Вот был март, апрель, май, июнь. Ни одного больничного. Ни одной ночи с температурой. Ни одного похода в аптеку в панике. Он начал есть. Раньше кормить его было отдельной операцией с уговорами, с кружками мультиков, с ложечкой за маму. Теперь он садился за стол и ел. Спать стал лучше, хотя раньше просыпался по два-три раза за ночь.
Марина и Серёжа работали с утра, пока Алёша спал или гулял рядом. По вечерам шли к морю. Это была привычка, которую они завели почти сразу. После восьми вечера, когда жара спадала, они брали Алёшу и шли по узкой дорожке вниз, к воде. Алёша бегал по влажному песку, подбирал камешки, иногда просто стоял у кромки и смотрел, как волны накрывают его ноги. Марина и Серёжа сидели рядом и молчали. Им не нужно было ничего говорить. Это было, наверное, лучшее время в их отношениях за последние два года. Просто сидеть рядом и молчать, и это хорошо.
Так прошло четыре месяца.
А потом начались звонки.
***
Галина Петровна жила в Екатеринбурге. Ей было шестьдесят один год, она была на пенсии, жила одна в двухкомнатной квартире. Серёжа был её единственным сыном. Муж умер несколько лет назад, и с тех пор Галина Петровна звонила Серёже каждый день.
Раньше, в Сургуте, это как-то не замечалось. Звонки были короткими: как дела, как внучок, береги себя. Серёжа отвечал, они говорили минут десять, и всё. Но после переезда что-то изменилось в тоне. Звонки стали длиннее. Галина Петровна начала говорить, что скучает по Алёше. Что видит внука по видеосвязи, а это не то же самое. Что вы уехали так далеко, что и не навестишь теперь просто так.
Марина слышала эти разговоры краем уха. Серёжа ходил с телефоном по кухне, кивал, говорил «да, мам», «понимаю, мам», «ну конечно, мам». Потом клал телефон и становился чуть тише, чуть задумчивее. Садился смотреть в окно.
Однажды вечером, в начале июля, он сказал:
— Мама хочет приехать.
Марина мыла посуду. Поставила тарелку на сушилку.
— Когда?
— В конце июля. На месяц.
— На месяц, — повторила Марина.
— Ну, она соскучилась. Алёшу давно не видела вживую.
— Серёж, у нас маленький дом. Одна спальня. Где она будет жить?
— Ну… мы как-нибудь устроимся.
Марина вытерла руки полотенцем. Подумала немного.
— Давай снимем ей жильё рядом. Тут есть хорошие варианты, я смотрела. Комнату в хозяйском доме или маленькую квартирку. Она будет с нами весь день, вечером уходит к себе. Так всем будет лучше.
Серёжа посмотрел на неё.
— Марин, она мать. Она приедет к сыну, а я ей скажу: живи отдельно? Она обидится.
— Серёжа, она обидится, что мы предлагаем ей нормальные условия вместо дивана в проходной комнате?
— Ты не знаешь маму.
— Я знаю маму восемь лет, — сказала Марина ровно. — Я её достаточно знаю.
Разговор закончился ничем. Точнее, он закончился так, как заканчиваются многие важные разговоры в семьях, где один человек не хочет слышать плохих новостей: Серёжа сказал «я подумаю», и больше к этому не возвращался. А через неделю Галина Петровна уже купила билеты.
Марина узнала об этом из разговора, который услышала случайно. Серёжа говорил с матерью на веранде, думал, что она занята с Алёшей. Она не была занята. Она стояла в саду и слышала, как он говорит: «Да, мам, конечно, встретим. Двадцать второго? Хорошо».
Вечером она спросила его напрямую.
— Она уже купила билеты?
— Да, — сказал он. — Двадцать второго прилетает.
— Серёжа, мы не договорились. Я предлагала снять ей отдельное жильё. Ты сказал, что подумаешь.
Он помолчал.
— Марин, она уже купила. Что теперь делать.
— Сказать ей, что мы рады её видеть, и снять рядом комнату. Это не обсуждается как что-то обидное. Это просто про пространство.
— Ты сама её и обижай тогда, — сказал он тихо, почти не зло. Просто как будто устал.
Марина не стала продолжать. Она понимала, что сейчас говорить о границах в семье, о том, что каждый человек имеет право на личное пространство, Серёжа не услышит. Он слышал только то, что ему удобно слышать. А удобно ему было верить, что всё как-нибудь образуется само.
Само ничего не образуется. Марина знала это давно.
***
Галина Петровна прилетела двадцать второго июля в четыре часа дня. Серёжа поехал встречать её один. Марина осталась дома с Алёшей.
Она провела это время за работой. Один заказчик ждал правки по упаковке для чая, второй хотел макет этикетки к осеннему запуску. Работа была спокойная, привычная. Алёша спал после обеда. В доме было тихо, пахло нагретым деревом и немного морем, ветер шёл с той стороны.
Марина думала о том, что сейчас всё изменится. Не потому что Галина Петровна плохой человек. Она не плохой человек. Просто другой. С другими привычками, другим ритмом, другими представлениями о том, как должно быть в семье. И всё это будет жить в их маленьком доме рядом с тем, что они строили четыре месяца. Рядом с Алёшиным режимом. Рядом с её работой. Рядом с их вечерними прогулками к морю.
В шесть вечера приехала машина. Марина вышла встречать.
Галина Петровна была невысокой плотной женщиной с короткими крашеными волосами, в хорошей льняной блузке, с двумя большими сумками. Она вышла из машины, осмотрела дом, потом сад, потом Марину.
— Ну, здравствуй, — сказала она.
— Здравствуйте, Галина Петровна. Добрались хорошо?
— Нормально. А где Алёшенька?
— Дома, сейчас проснётся.
Алёша проснулся через десять минут, вышел на веранду заспанный, с примятой щекой. Бабушка бросилась к нему, подхватила, начала целовать. Он немного растерялся, потому что виделись они в последний раз осенью. Но потом привык и начал показывать ей свои камешки, которые он раскладывал по размеру на подоконнике.
Серёжа занёс сумки в спальню. Марина не сказала ничего. Просто приготовила ужин и накрыла на стол.
За ужином Галина Петровна говорила много. Про перелёт, про Екатеринбург, про соседку Люду, которая не понимает, что живёт в чужом подъезде не одна. Про то, что здесь тепло, конечно, но у них в Екатеринбурге тоже лето было ничего. Про то, что Алёша вырос, но похудел. Серёжа кивал и улыбался. Марина отвечала коротко. Алёша ел кашу.
После ужина Галина Петровна сказала:
— Ну, я, наверное, пойду лягу. Устала с дороги.
Она пошла в спальню. Дверь закрылась.
Марина достала тонкое одеяло из шкафа и постелила на диван в гостиной.
Серёжа встал рядом.
— Марин, ну это временно.
— Я знаю, — сказала она. — Ложись.
***
Первый день прошёл почти нормально. Марина вставала в половину восьмого, кормила Алёшу, уходила работать. Галина Петровна проснулась в девять, попила чай на веранде, поиграла с Алёшей в саду. Серёжа работал у себя. Всё было терпимо.
На второй день Галина Петровна встала в шесть.
Марина услышала. Открылась дверь спальни, шаги по коридору, зашумел чайник. Потом шаги к детской комнате, где спал Алёша.
Она встала.
Вошла в кухню как раз вовремя, чтобы увидеть, что свекровь берёт с полки конфету. Одну из тех карамелек, которые лежали там для редкого случая.
— Галина Петровна, — сказала Марина. — Он ещё спит.
— Да я просто к нему загляну.
— Пожалуйста, не надо. Он спит до восьми, это его режим. Если разбудить его сейчас, он весь день будет капризничать.
Галина Петровна посмотрела на неё спокойно, но в этом спокойствии было что-то такое, что Марина умела читать за восемь лет. Что-то вроде: ну-ну, посмотрим.
— Я же тихо, — сказала свекровь. — Просто посмотрю на него.
— Галина Петровна, у него лёгкий сон. Пожалуйста.
Пауза. Потом свекровь поставила конфету обратно и пошла на веранду с чаем. Марина выдохнула и вернулась на диван. Но уснуть уже не смогла.
В восемь Алёша проснулся сам. Бабушка тут же оказалась рядом, с той самой конфетой.
— Алёшенька, иди к бабуле.
Алёша посмотрел на конфету с интересом.
— Подожди, — сказала Марина. — Сначала умоемся и поедим завтрак.
— Одну конфетку можно, — сказала Галина Петровна. — Маленькая радость.
— У него режим питания. До завтрака сладкое не нужно.
— Марина, ну он же ребёнок. Маленький. Ему одну конфетку не страшно.
— Пожалуйста, Галина Петровна. Мы это обсуждали с педиатром.
Галина Петровна убрала конфету, но по лицу было видно, что убрала с таким чувством, будто Марина лишила ребёнка чего-то существенного. Алёша посмотрел вслед конфете. Марина повела его умываться.
Это был второй день.
***
К четвёртому дню Марина видела, что разрушается всё, что они строили четыре месяца. Не одним ударом, а маленькими щелчками, каждый из которых отдельно был совсем небольшим.
Режим ребёнка сломался первым. Галина Петровна вставала в шесть и ходила по дому. Она старалась тихо, но в маленьком доме любой звук разносится, и Алёша начинал просыпаться. К завтраку он был уже уставшим и капризным. В тихий час не засыпал, потому что бабушка не понимала, зачем ему спать, «он же уже большой». К вечеру превращался в маленький живой комок нервов, который одновременно хотел бабулю, маму и чтобы все ушли.
Галина Петровна умилялась и говорила, что он темпераментный. Марина три раза в день заходила в ванную и стояла там по несколько минут, просто чтобы побыть в тишине.
С работой стало совсем плохо. Гостиная была занята бабушкой и Алёшей, кухня была занята, веранда тоже. Марина сидела в коридоре на маленьком стуле с ноутбуком на коленях. Через час начинала болеть спина. Галина Петровна включала телевизор в гостиной в девять утра, и этот звук шёл сквозь всё. Один заказчик написал раздражённо: «Вы пропали?» Она не пропала. Она работала в коридоре.
Вечерние прогулки к морю прекратились. Галина Петровна говорила, что устала. Алёша был измотан и капризничал. Серёжа пожимал плечами. Марина ложилась на диван шириной шестьдесят сантиметров и смотрела в потолок.
На пятый день случился момент с панамой.
Они пошли гулять втроём, без Серёжи, он работал. Марина надела на Алёшу белую панаму с синей полоской. Солнце было жёстким, начало второго, самая жара.
Через несколько минут Галина Петровна сняла с него панаму.
— Жарко ему в ней.
— Галина Петровна, — сказала Марина, — наденьте, пожалуйста, обратно. У него нежная кожа, он перегреется.
— Он говорит, что жарко.
— Ему два с половиной года. Он говорит, что жарко, потому что видит, что бабушка снимает, и ему нравится без шапки. Это не значит, что без неё лучше.
— Марина, я вырастила ребёнка. Я знаю, как это делается.
— Я слышу вас, — сказала Марина ровно. — И всё же наденьте, пожалуйста.
Галина Петровна надела. С видом человека, который выполняет совершенно бессмысленное требование. Алёша захныкал. Марина взяла его за руку и пошла вперёд.
Вечером она говорила с Серёжей.
— Серёжа, мне нужно, чтобы ты поговорил с мамой. Про режим сна Алёши. Про то, что его нельзя будить до восьми. Про сладкое до завтрака. Про панаму на солнце.
Серёжа вздохнул.
— Марин, она же не со зла.
— Я знаю. Я не говорю про зло. Я говорю про конкретные вещи, которые нужно делать иначе.
— Она помогает. Старается.
— Серёжа. — Марина остановилась. — Режим ребёнка разрушен. Я не сплю нормально уже пять ночей. Я не могу работать. Это не про то, что мама плохая. Это про то, что у нас маленький дом и нам нужны правила. Пожалуйста, поговори с ней.
Он поговорил. Или, по крайней мере, сказал, что поговорил.
На следующее утро Галина Петровна опять встала в шесть. В шесть пятнадцать Алёша проснулся.
***
К седьмому дню Марина чувствовала усталость того особого рода, когда уже непонятно, где кончается физическая и начинается всё остальное. Тело болело, голова была тяжёлой, мысли путались.
В тот день произошло ещё одно маленькое событие. Маленькое, но Марина потом долго его вспоминала.
Галина Петровна кормила Алёшу обедом. Марина работала в коридоре, но слышала разговор.
— Ешь, Алёшенька, ешь. Бабушка сварила тебе вкусный супчик.
— Не хочу.
— Ну как не хочешь? Ты вырастешь большим и сильным, если будешь есть.
— Не хочу.
— А вот когда папа был маленький, он тоже не хотел, а потом поел и стал самым лучшим папой на свете.
Алёша молчал. Потом сказал:
— Где мама?
— Мама работает. Мама занята. А бабушка с тобой.
Марина отложила ноутбук. Встала. Зашла на кухню.
— Я здесь, — сказала она Алёше. — Ешь суп, он правда вкусный.
Галина Петровна посмотрела на неё с тем выражением, которое Марина уже хорошо изучила. Не злость. Не обида. Что-то среднее. Что-то, что говорило: я тут стараюсь, а ты мешаешь.
Марина улыбнулась свекрови и вернулась в коридор. Нужно было доделать этикетку.
Вечером, когда Алёша уснул и Галина Петровна тоже ушла в спальню, Серёжа вышел на веранду. Марина сидела там с кружкой чая, смотрела в темноту. Моря не было видно, только слышно, если прислушаться.
— Как ты? — спросил он.
— Устала, — сказала она честно.
— Марин, она же через три недели уедет.
Три недели. Марина посчитала. Это ещё двадцать один день на диване. Ещё двадцать один раз не выспаться. Ещё двадцать одно утро с Алёшей, разбуженным в шесть.
— Серёжа, — сказала она, — мне не всё равно, что твоей маме хорошо здесь. Правда не всё равно. Но мне нужно, чтобы тебе не было всё равно, что происходит с нами.
Он помолчал.
— Мне не всё равно.
— Тогда поговори с ней. По-настоящему. Не «мам, Марина просит», а скажи ей, что режим ребёнка важен, что Алёша четыре месяца не болел именно потому, что у него режим. Что работа Марины — это не что-то второстепенное. Что мы здесь живём, и нам нужно, чтобы наша жизнь продолжалась, пока она в гостях.
— Она обидится.
— Серёжа, она взрослый человек. Она справится с тем, что её попросили соблюдать режим внука.
Он не ответил. Посмотрел на тёмный сад.
Марина встала и пошла спать. На диван шириной шестьдесят сантиметров.
***
На восьмой день она поставила ультиматум.
Не потому что хотела конфликта. Не потому что ненавидела свекровь. Просто кончилось что-то, что держало её в рамках терпения, и это было физически ощутимо, как если кончается вода в стакане. Вот был какой-то запас, и вот его больше нет.
Серёжа пил кофе на кухне. Галина Петровна гуляла с Алёшей в саду. Марина вошла, закрыла за собой дверь. Не хлопнула, просто закрыла.
— Нам нужно поговорить, — сказала она.
— Говори.
— Либо ты сегодня говоришь маме конкретную дату отъезда. Послезавтра. Либо я завтра утром беру Алёшу и еду к Тане. Это не угроза. Это просто то, что я буду делать.
Серёжа поставил кружку.
— Марин…
— Я не сплю восемь ночей. У Алёши сломан режим, он капризничает и плохо ест. Я не могу нормально работать. Всё это происходит потому, что твоя мама живёт в нашей спальне, а я живу в коридоре. Я предлагала снять ей жильё рядом. Ты не захотел. Хорошо. Но то, как это есть сейчас, продолжаться не может.
— Ты хочешь, чтобы я выгнал мать.
— Я хочу, чтобы ты назначил ей дату отъезда. Послезавтра. Это не значит, что она плохая. Это значит, что нам нужно вернуться к нашей жизни.
Он молчал долго. Пил кофе. Смотрел на стол.
— А если она обидится?
— Серёжа, — сказала Марина. — Ты взрослый человек. Твоей маме шестьдесят один год. Она тоже взрослый человек. У тебя есть жена и сын. Это твоя семья. Не её семья. Твоя. Ты умеешь договариваться с заказчиками, с коллегами, с кем угодно. Поговори с матерью.
Она вышла из кухни.
Через час она услышала, как Серёжа зашёл в сад. Через закрытое окно доносились голоса. Не слова, просто голоса. Потом стало тихо.
Марина сидела в коридоре и пыталась работать. Буквы не складывались. Она закрыла ноутбук и просто сидела.
Серёжа вернулся через сорок минут. Вошёл в коридор, посмотрел на неё.
— Она уедет послезавтра, — сказал он.
Марина кивнула.
— Хорошо.
— Она расстроилась.
— Я понимаю.
— Марин, ты понимаешь, что она чувствует себя выгнанной?
Марина посмотрела на него.
— Она пробыла здесь восемь дней. Мы предлагали ей снять жильё рядом, ещё до приезда. Она отказалась. Послезавтра уедет домой. Это не «выгнать». Это просто конец гостей.
Он снова помолчал.
— Ладно.
И пошёл к себе работать.
***
Последние два дня были странными. Галина Петровна как будто уменьшилась. Не физически, просто стала тише, суше. Телевизор включала реже. С Алёшей играла, но как-то механически, без прежнего азарта. За едой почти не говорила. Серёжа был виноватый и старательный: спрашивал, не нужно ли чего, предлагал помочь с сумками, говорил, что приедет в Екатеринбург на Новый год.
Марина не чувствовала победы. Это вообще не было похоже на победу. Это было похоже на то, как поднимаешь что-то тяжёлое и наконец кладёшь на место, и уже не радость, а просто облегчение и ещё немного вина, что вообще пришлось поднимать.
На девятый день, в тихий час, когда Алёша спал, Марина вышла в сад и увидела, что Галина Петровна сидит на скамейке под деревом. Сидит и смотрит перед собой. Просто сидит.
Марина остановилась.
Она видела старую женщину, которая живёт одна в двухкомнатной квартире в Екатеринбурге. У которой умер муж. У которой один сын, один внук. Которая приехала к ним, потому что скучала. Потому что хотела быть нужной. Потому что, может быть, там, дома, в квартире, было совсем тихо.
Это было правдой. И другая правда тоже была правдой. Обе правды существовали одновременно, и от этого было особенно тяжело.
Марина подошла к скамейке.
— Галина Петровна, — сказала она. — Хотите чаю?
Свекровь посмотрела на неё. В глазах была обида, настоящая, не наигранная.
— Нет, спасибо.
Они помолчали. Потом Галина Петровна сказала:
— Ты никогда меня не любила.
Марина не ответила сразу. Потому что не знала, что ответить. Потому что это был один из тех вопросов, на которые честный ответ не поможет, а нечестный будет слышен.
— Я уважаю вас, — сказала она наконец. — Это правда.
Галина Петровна ничего не сказала. Они посидели ещё немного, потом Марина встала и ушла в дом.
Ночью она долго не могла уснуть. Лежала на диване, слушала, как где-то далеко плещет море, и думала: правильно ли она всё сделала. Это был неудобный вопрос, потому что ответа на него не было. Она сделала то, что было нужно. Она защитила сына, его режим, его здоровье. Она защитила свою работу. Свой сон. Своё право жить в собственном доме, не в коридоре. Всё это было правильно.
И всё-таки она не спала.
***
На десятый день, в половину одиннадцатого утра, Серёжа отвёз мать в аэропорт.
Марина осталась дома с Алёшей. Они вместе лепили из пластилина улиток. Алёша очень старался, высунув язык. Улитки получались похожими на бесформенных червяков, но он каждый раз радостно сообщал: «Улита!» Марина соглашалась: «Улита, да».
Прощаясь, Галина Петровна наклонилась к Алёше, обняла его, сказала что-то ласковое. Потом выпрямилась. Посмотрела на Серёжу. Посмотрела куда-то мимо Марины. И пошла к машине.
Марина стояла на веранде и смотрела, как машина выезжает за ворота.
Ничего не почувствовала. Или почувствовала что-то такое невнятное, что называть это словами не хотелось.
Алёша потянул её за руку:
— Мама, улита!
— Да, — сказала она. — Пошли, доделаем улиту.
***
Серёжа вернулся через три часа. Вошёл в дом тихий, как будто несёт что-то хрупкое.
Алёша уже спал. Марина сидела на веранде с книгой, хотя читать не получалось, просто держала в руках.
Серёжа сел рядом. Они помолчали. Снизу, через просвет между домами, было видно синюю полоску моря.
— Мама расстроилась, — сказал он. — Всю дорогу молчала.
— Я понимаю.
— Она чувствует себя выгнанной.
Марина подумала. Потом сказала:
— Серёжа, ты всё сделал правильно.
— Да?
— Да. Ты поговорил с ней. Ты назначил дату. Ты объяснил. Ты сделал всё, что мог.
Он помолчал.
— Тогда почему так паршиво?
Марина не ответила сразу. Потому что знала ответ, но не знала, нужен ли он сейчас. Потому что иногда правда не помогает, а просто добавляет тяжести.
— Потому что ты любишь маму, — сказала она. — И ты сделал что-то, что её расстроило. Это больно. Это нормально.
Он кивнул. Смотрел на море.
— Она одинокая, Марин. Она там одна.
— Я знаю.
— Ей плохо.
— Я знаю, Серёжа.
Они снова помолчали. Ветер пришёл с моря, прохладный, соляной. Марина закрыла книгу.
Она сидела и думала о том, что это не последний разговор. Что пройдёт месяц, может, два, и Галина Петровна снова будет звонить каждый день. Снова будет говорить про одиночество, про внука, которого видит только на экране. Снова захочет приехать. И Серёжа снова будет выбирать. И она снова будет ждать, пока он выберет. И потом, может быть, снова придётся ставить ультиматум. Или не придётся. Или всё будет иначе. Или так же.
Она не знала.
Она знала только, что сегодня нет сил продолжать этот разговор. Что завтра Алёша проснётся в восемь, как обычно. Что она выспится на нормальной кровати в нормальной спальне. Что можно будет сесть за нормальный стол с ноутбуком и работать без телевизора за стеной. Что вечером они с Серёжей и Алёшей пойдут к морю.
Это было сейчас важно.
— Пойдём сегодня к морю? — спросила она.
Серёжа посмотрел на неё. Немного удивился, что она это спрашивает вот так, посреди всего.
— Пойдём, — сказал он.
***
Вечером они шли втроём по узкой дорожке вниз, к воде. Алёша держал родителей за руки и иногда повисал на них, требуя, чтобы его раскачали. Они раскачивали.
На берегу он сразу побежал к воде. Волны были маленькими, тёплыми, они набегали лениво и откатывались обратно. Алёша стоял по щиколотку и смотрел вниз, на своё отражение.
Марина и Серёжа сели на камни. Серёжа взял её за руку. Она не убрала руку. Они сидели и смотрели, как Алёша бегает по кромке воды, оглядываясь на них каждые несколько секунд, проверяя, что они здесь.
Они были здесь.
Море было тёмным, спокойным, огромным. За горизонтом совсем пропало солнце, и небо стало тем особым цветом, который бывает только в Крыму в конце июля, когда день закончился, а ночь ещё не пришла. Марина смотрела на это небо и думала.
Она думала о том, что отношения с мужем не строятся раз и навсегда. Что каждый раз, когда появляется что-то трудное, они либо идут через это вместе, либо каждый в свою сторону. Что сегодня они прошли через это. Или почти прошли.
Она думала о Галине Петровне, которая сейчас, наверное, летит домой в Екатеринбург. Сидит у иллюминатора или нет, смотрит в темноту или спит. Старая женщина, одинокая, обиженная. Которую никто не выгонял, но которая так это чувствует.
Она думала о том, как договориться с мужем по-настоящему. Не про конкретную дату, а про что-то большее. Про то, что такое его семья теперь. Кто для него важнее, когда нужно выбирать. Этот разговор они ещё не говорили. Его придётся говорить. Когда будут силы.
И она думала, пожалуй, о самом главном. Хочет ли она так жить. Не здесь, не в Крыму, не у этого моря. Вообще. Вот так: ждать, пока муж поговорит с матерью. Объяснять очевидные вещи. Спать на диване шириной шестьдесят сантиметров, пока кто-то другой решает, как долго ей там лежать. Просить, чтобы её услышали.
Алёша подбежал к ним и плюхнулся между ними на камни.
— Мокрый, — сказал он довольно. — Смотрите, я мокрый.
— Видим, — сказала Марина. — Ужас.
— Не ужас, — сказал Алёша. — Хорошо.
Серёжа засмеялся. Марина тоже засмеялась. Алёша посмотрел на них с удовлетворением человека, который сказал что-то умное.
Они сидели ещё долго. Алёша уснул прямо там, на камнях, привалившись к Марине. Серёжа взял его на руки, чтобы нести домой.
— Ты в порядке? — спросил он тихо, через голову сына.
— Не знаю, — сказала Марина честно.
Он кивнул. Принял это. Не стал переспрашивать.
Они пошли наверх по узкой дорожке. Марина шла последней и оглянулась один раз.
Море осталось внизу. Тёмное, огромное, никуда не девшееся.
Она подумала, что завтра они сюда придут снова. И послезавтра, наверное, тоже.
А остальное, всё остальное, она додумает позже. Когда выспится. Когда будут силы.
***
Ночью, уже в кровати, в нормальной кровати, в нормальной спальне, Марина лежала и смотрела в потолок. Серёжа уснул быстро, он всегда засыпал быстро.
Она думала о том, что есть такая психология семьи, которую никто не объясняет заранее. Никто не говорит тебе в двадцать четыре года, когда ты знакомишься с красивым умным мужчиной: учти, что вместе с ним ты получаешь и его маму, и всё, что у него с ней было до тебя. Всю историю. Все привычки. Все способы избегать неудобных разговоров.
Она не злилась на Галину Петровну. Злость давно кончилась, осталась только усталость и что-то похожее на понимание. Понимание того, что Галина Петровна делала всё так, как умела. Как знала. Как было принято у неё в жизни.
И Серёжа делал всё так, как умел. Он всё-таки поговорил. Всё-таки назначил дату. Это было трудно для него, Марина это знала. Может быть, это стоило ему больше, чем казалось снаружи.
Она лежала и думала: хватит ли этого. Того, что он поговорил один раз. Того, что он поддержал её, когда она поставила вопрос ребром. Она думала: а если в следующий раз он не поддержит? А если позвонит свекровь и скажет, что плохо себя чувствует, и намекнёт, что хочет приехать, и он снова скажет «мама редко приезжает», и всё начнётся заново?
Она не знала ответа. Она не могла знать ответа сейчас, ночью, после десяти дней без нормального сна.
Из детской комнаты послышался тихий звук. Алёша что-то говорил во сне. Она прислушалась. «Улита», кажется. Или просто неразборчиво.
Марина закрыла глаза.
Море было далеко, но если очень тихо, можно было почти услышать его. Или это просто казалось.
Она подумала: вот они здесь. В тёплом месте, куда переехали ради сына. Сын не болеет. Море рядом. Работа есть. Муж рядом.
Этого много. Или достаточно. Или она сама ещё не решила, сколько этого нужно, чтобы остальное терпеть.
За окном была тёплая крымская ночь. Где-то далеко, в аэропорту или уже выше, над морем, летел самолёт в Екатеринбург.
Марина этого не видела. Она уже засыпала.
Но перед тем как уснуть, успела подумать последнее: завтра Серёжа скажет что-нибудь про маму. Что ей плохо, что она обиделась, что нужно позвонить. И она, Марина, ответит что-нибудь нейтральное. И они помолчат. И это не будет означать, что всё решено. Это будет означать только то, что сегодня нет сил продолжать.
А море никуда не денется.
***
Через три дня позвонила Галина Петровна.
Марина была в саду, Серёжа взял трубку в доме. Она слышала, как он говорит. «Да, мам. Нормально долетела? Хорошо. Да, Алёша здоров. Да, мам. Ну, конечно».
Она взяла садовые ножницы и срезала засохшие ветки с куста у забора. Потом ещё. Потом остановилась и просто стояла.
Серёжа вышел на веранду. Посмотрел на неё.
— Мама звонила, — сказал он.
— Я слышала.
— Она говорит, что, может, на Новый год приедет. Или на зимние каникулы.
Марина опустила ножницы. Посмотрела на него.
— Серёжа, — сказала она. — Мы поговорим об этом. Обязательно поговорим. Только не сейчас.
Он посмотрел на неё. Понял что-то. Или не понял, но не стал уточнять.
— Хорошо, — сказал он. — Не сейчас.
Он ушёл обратно в дом.
Марина стояла в саду с садовыми ножницами и смотрела туда, где в просвете между соседскими крышами была видна синяя полоска. Ровная, спокойная, неподвижная.
Она ещё не знала, как будет этот разговор. Что она скажет и что он ответит. Она не знала, изменится ли что-то по-настоящему или всё будет повторяться по кругу. Она не знала, достаточно ли того хорошего, что у них есть, чтобы держаться. Она не знала этого сейчас.
Она знала только, что Алёша сегодня встал в восемь. Что не плакал. Что позавтракал сам, без уговоров. Что сейчас играл в детской и что-то тихо говорил своим камешкам.
Этого было достаточно. На сегодня достаточно.
Море никуда не делось.
