– Моя-то невестка, – Ольга размешивала сахар в чае так яростно, что ложечка звенела о стенки чашки, – вообще считает, что я ей должна. Представляешь? Приходит, холодильник открывает, морщится: «Фу, какая колбаса». А сама ни разу ничего не принесла!
Я кивала, прихлебывала свой чай. Мы сидели на моей кухне, за столом у окна, откуда видны были серые девятиэтажки Медведкова и голуби на карнизе напротив. Обычный вечер четверга, обычный разговор двух подруг за пятьдесят.
– А моя Алина, – сказала я тогда, и сама не заметила, как в голосе появилась гордость, – золото просто. Скромная, работящая. Артему повезло.
Ольга посмотрела на меня с завистью.
– Тебе везет, Люда. Всегда везло.
Я улыбнулась, налила ей еще чаю. А сама подумала: да, мне повезло. С Алиной точно повезло.
Это было два года назад. Той осенью, когда я еще верила в собственные слова.
***
Артем привел ее в воскресенье, в октябре. Помню, стояла золотая погода, листья на деревьях у подъезда горели оранжевым, а я весь день волновалась и готовила. Виктор Семёнович смеялся надо мной:
– Люда, ты котлет нажарила на роту. Она что, батальон с собой приведет?
Но я не могла остановиться. Сын впервые приводил девушку. Серьезно приводил, не просто познакомить, а… ну, чтобы мы поняли: это надолго.
Когда раздался звонок, я вытерла руки о фартук, поправила волосы и пошла открывать. Сердце билось так, будто мне было шестнадцать, а не пятьдесят восемь.
Артем стоял на пороге, высокий, улыбающийся, в своей вечной джинсовой куртке. А рядом с ним – она. Худенькая, в светлом платье в мелкий цветочек, с аккуратной косичкой на плече. В руках – пирог в фольге.
– Мама, это Алина, – сказал Артем, и в его голосе было столько нежности, что у меня защемило в груди.
– Здравствуйте, – Алина протянула мне руку, а потом, застеснявшись, убрала ее. – Я… я испекла пирог. С яблоками. Не знаю, получился ли…
Ее голос был тихим, чуть дрожащим. Я сразу же приняла пирог, обняла ее одной рукой:
– Проходите, проходите! Что ж вы на пороге стоите?
За ужином она почти не говорила, только отвечала на вопросы. Работает маркетологом в небольшом агентстве. Родители в Туле. Любит читать. Артема встретила на конференции полгода назад.
– Он мне сразу понравился, – призналась она, краснея, и посмотрела на сына так, что мне стало тепло на душе.
Виктор Семёнович, который после инсульта стал молчаливым и осторожным, тоже оттаял. Он похвалил пирог, а это дорогого стоило – муж у меня к еде придирчивый.
– Вкусно, – кивнул он. – Бабушка моя так пекла. Корицы в меру.
Алина расцвела от этих слов.
Когда они уходили, я стояла у двери и смотрела им вслед – как Артем обнимает ее за плечи, как она прижимается к нему. И думала: господи, какая милая девочка. Тихая, воспитанная. Не то что эти современные, с их дерзостью и накрашенными губами в три слоя.
– Понравилась? – спросил вечером Виктор, ложась в постель.
– Очень, – ответила я. – Очень понравилась.
Свадьбу сыграли весной. Небольшую, человек на тридцать, в ресторанчике возле метро. Алина была в простом белом платье, без всяких этих блесток и воланов, и выглядела как ангел. Я плакала, когда они расписывались, и не стыдилась этого.
А потом началась их взрослая жизнь.
Они снимали однокомнатную квартиру на другом конце Москвы, в Бирюлеве. Каморка была та еще – пятый этаж без лифта, окна во двор-колодец, кухня с плитой на две конфорки. Артем рассказывал, а я слушала и сердце у меня сжималось.
– Мам, да ничего, – успокаивал он меня. – Потерпим годик-другой, накопим и свою купим.
Но я видела: устает он. Худой стал, глаза запали. Алина тоже – приедет к нам в гости, бледная, под глазами тени.
– Дорога убивает, – призналась она мне однажды на кухне. – Полтора часа в одну сторону. Встаю в шесть утра, прихожу в десять вечера. Я уже забыла, когда нормально спала.
И тогда я приняла решение. Ночью долго ворочалась, думала, а утром сказала Виктору:
– Давай предложим им переехать к нам.
Муж поднял на меня глаза из-за газеты:
– Серьезно?
– Серьезно. Квартира у нас трехкомнатная. Мы с тобой в одной, Артему с Алиной – вторую отдадим. Третья – как гостиная. Поживут, деньги на аренде сэкономят, накопят на свою. А потом разъедутся.
Виктор Семёнович помолчал, потом кивнул:
– Думаю, правильно. Они ведь молодые, им помочь надо.
Когда я позвонила Артему и предложила, он сначала молчал. Потом сказал тихо:
– Мам… ты уверена?
– Уверена. Приезжайте. Семья должна быть вместе.
Они переехали через неделю. Вещей было немного – два чемодана, коробка с книгами, какая-то техника. Алина все время благодарила, повторяла:
– Мама Люда, спасибо вам огромное. Мы очень постараемся вас не обременять.
– Да какое обременять, – отмахивалась я. – Живите спокойно.
Первые месяцы были… хорошими. Правда хорошими. Мы жили дружно, как одна семья. По утрам я готовила завтрак на всех – кашу, яичницу, бутерброды. Алина вставала рано, собиралась быстро, всегда находила минутку, чтобы заглянуть на кухню и поздороваться. Артем уходил следом.
Вечерами мы ужинали вместе. Я готовила – это было для меня естественно, я всю жизнь так привыкла, – а они помогали. Алина мыла посуду, Артем выносил мусор. Потом мы пили чай, смотрели телевизор или просто разговаривали.
– Мама Люда, а расскажите, как вы с папой Витей познакомились, – просила Алина, и я рассказывала. Она слушала, подперев подбородок рукой, и улыбалась.
По субботам мы ходили на рынок – я и Алина. Она помогала выбирать овощи, таскала сумки, смеялась над моим торгом с продавцами.
– Вы так умеете, – говорила она. – А я стесняюсь.
– Научишься, – отвечала я. – Жизнь научит.
Она покупала Виктору Семёновичу его любимые конфеты «Белочка», приносила, протягивала:
– Папа Витя, вот, для вас.
Муж смущался, но был доволен. Он вообще к Алине привязался быстро. Она умела с ним разговаривать – не торопила, слушала внимательно. После инсульта он стал медлительным, слова подбирал долго, и многие раздражались. А Алина – нет. Сядет рядом, ждет, пока он договорит.
Мне казалось, что так будет всегда. Что мы нашли какой-то баланс, какую-то гармонию. Я была счастлива. У меня под боком сын, невестка, которую я полюбила как дочь, муж рядом. Квартира полная, живая. Не то что у многих моих подруг – тишина и пустота.
Но все изменилось в один день.
***
Это было в сентябре, почти через девять месяцев после их переезда. Артем пришел с работы, сел за стол и сказал:
– Мам, пап, у нас новость.
Я как раз накладывала ему борщ. Замерла с половником в руке:
– Какая новость?
– Мы взяли ипотеку. Купили однокомнатную квартиру в новостройке. На Новокосино.
Я поставила тарелку перед ним, медленно села:
– Ипотеку?
– Да. Там программа для молодых семей, первый взнос небольшой. Конечно, квартира пока без ремонта, но… мы накопим. Спасибо вам, что приютили. Благодаря вам мы смогли отложить на первоначальный взнос.
Алина стояла в дверях кухни, молчала. На лице – что-то вроде извиняющейся улыбки.
– Это же… – я подбирала слова. – Это же хорошо. Молодцы вы. Своя квартира – это правильно.
Виктор Семёнович кивал:
– Правильно. Только не спешите съезжать, живите пока здесь. Ремонт – дело долгое.
– Конечно, – согласился Артем. – Мы и планируем пока пожить у вас, если можно. Копить будем на ремонт.
Я улыбалась, поздравляла, радовалась. А внутри у меня все сжалось. Не от того, что они уедут – это естественно, правильно. А от того, что они не сказали заранее. Решили сами, без нас. Будто мы – просто квартиранты, а не семья.
Глупо, я понимала. Они взрослые люди, имеют право. Но поперек горла встало.
С того дня что-то начало меняться. Медленно, незаметно. Как ржавчина, которая ест железо изнутри.
Алина стала… другой. Не сразу, не резко. Но я замечала. Она перестала помогать с уборкой по субботам. Раньше мы вместе мыли полы, протирали пыль. Теперь она говорила:
– Извините, мама Люда, у меня отчет. Вы уж сами как-нибудь.
Или вот еще. За ужином Виктор Семёнович ел свой суп, прихлебывал, как всегда. Он у меня с детства так, ничего не поделаешь. И вдруг Алина говорит, не поднимая глаз от тарелки:
– Виктор Семёнович, вы не могли бы… ну, не чавкать? Пожалуйста.
Тишина повисла такая, что я услышала, как тикают часы в комнате. Муж замер с ложкой в руке, посмотрел на нее, потом на меня. Лицо у него покраснело. Он ничего не ответил, только отложил ложку и больше не притронулся к супу.
Я сидела и не знала, что делать. Сказать Алине что-то? Но что? Она же вроде как вежливо попросила. И в то же время… неслыханно. Это наш дом. Виктор здесь хозяин. Как она посмела?
– Алина, – начала я осторожно, – папа…
– Я понимаю, – перебила она меня, и голос у нее был твердый. – Но это же элементарная культура, правда?
Артем сидел и смотрел в тарелку. Молчал.
Вечером, когда мы остались с Виктором одни, он сказал тихо:
– Я, что ли, некультурный?
– Да нет же, Витя, – я обняла его. – Просто она… молодая. У них свои представления.
– Может, нам уже в дурдом пора? – он попытался пошутить, но шутка вышла горькой.
Я не спала той ночью. Лежала и думала: ну ладно, с супом. Мелочь. Бывает. Устала она, нервная. Пройдет.
Но не прошло. Стало хуже.
Через неделю Алина принесла домой маленький холодильник. Небольшой, на колесиках, литров на сорок, наверное.
– Что это? – спросила я, когда она втаскивала его в прихожую с Артемом.
– Холодильник, – ответила она, даже не глядя на меня. – Поставим в нашу комнату.
– Зачем? У нас же есть большой.
Она остановилась, выпрямилась, посмотрела на меня. И в глазах – ничего. Пустота какая-то.
– Чтобы свое хранить отдельно. Так удобнее.
– Но… – я растерялась. – Алин, мы же семья. Зачем делить?
– Мама Люда, – голос у нее стал тверже, – у нас теперь ипотека. Мы платим банку каждый месяц серьезные деньги. Нам нужно контролировать расходы. Поэтому мы будем покупать свою еду и хранить отдельно. Это нормально.
Артем стоял за ее спиной и молчал. Я посмотрела на него, ждала, что он скажет что-то. Но он опустил глаза.
Они внесли холодильник в свою комнату. Я вернулась на кухню, села на стул и долго сидела, глядя в окно на вечерние огни домов напротив.
Для меня это был раздел. Черта, проведенная посреди моего дома. «Мы – отдельно. Вы – отдельно». И ничего я не могла с этим поделать.
С тех пор мы стали как соседи. Не семья. Соседи.
Алина покупала продукты и убирала их в свой холодильник. Готовила для себя и Артема отдельно, на маленькой электрической плитке, которую тоже притащила. Мою еду не ела. Когда я предлагала: «Дети, садитесь, я котлет нажарила», – она отвечала:
– Спасибо, мы уже поели.
Или:
– У меня диета.
Артем ел со мной, когда ее не было дома. Но молчал, смотрел виноватым взглядом, и я чувствовала, что он разрывается. Между нами. Между мной и ей.
Но настоящий кошмар начался, когда она забеременела.
***
Новость узнала в декабре. Артем позвонил мне на работу, голос дрожал от счастья:
– Мам, мы ждем ребенка!
Я закричала прямо в офисе, сослуживцы обернулись. Мне было все равно. Внук! Или внучка! Господи, я буду бабушкой!
Вечером я накрыла стол, достала припасенную бутылку вина, поздравила их. Алина сидела, улыбалась натянуто.
– Как ты себя чувствуешь? – спрашивала я. – Тошнит? Что хочешь, скажи, я куплю.
– Спасибо, – отвечала она коротко. – Пока нормально.
Я была готова носить ее на руках. Честное слово. Готовила то, что ей хотелось, бегала в магазин за апельсинами среди ночи, когда Артем говорил, что ей приспичило. Стирала ее вещи, гладила. Я думала: ну вот, теперь-то мы снова станем близки. Ребенок всех сплотит.
Но Алина становилась все более раздражительной.
– Мама Люда, – говорила она, морщась, – что это за запах?
– Я борщ варю, – отвечала я, не понимая.
– Мне от него плохо. Не могли бы вы… ну, не готовить такое? Или хотя бы с закрытой дверью.
Я стояла у плиты и не верила своим ушам. Не готовить борщ? В моем доме? Потому что ей запах не нравится?
– Алин, – сказала я, стараясь держать себя в руках, – я понимаю, что тебе сейчас тяжело. Но я же не могу перестать готовить. Нам с папой тоже есть надо.
– Тогда проветривайте хорошо, – бросила она и ушла в свою комнату, хлопнув дверью.
Или вот еще. Виктор Семёнович любил выйти на балкон, покурить. Да, вредно, я ему говорила, он обещал бросить, но после инсульта врачи сказали: стресс нельзя. А для него курение – способ успокоиться. Одна сигарета в день, не больше.
Алина устроила скандал. Вышла на балкон, где он стоял, и заявила:
– Виктор Семёнович, я беременна. Дым через окно идет. Вы не можете курить где-то еще?
Он посмотрел на нее, потом на меня. Я видела, как у него дрожат руки. Он затушил сигарету, ушел в комнату и больше на балкон не выходил. Стал выходить на улицу, спускаться на лавочку у подъезда. С его-то ногой, с палочкой.
Я закипала. Но молчала. Потому что она беременна. Потому что гормоны. Потому что надо терпеть.
А потом она сказала то, после чего я поняла: это конец.
Был вечер, мы сидели на кухне – я, Виктор и Артем с Алиной. Пили чай. Вернее, я пила, а Алина ковыряла ложечкой остатки варенья в розетке.
– Знаете, – начала она, – мне тяжело. Я на пятом месяце, животик уже есть. Я устаю на работе, а дома еще надо убираться, готовить…
Я кивнула:
– Конечно, Алин, понимаю. Не перенапрягайся.
– Вот поэтому, – продолжила она, – я предлагаю распределить обязанности. Я не могу мыть полы, это тяжело. И посуду после всех мыть – тоже. Давайте каждый за собой сам, а общую уборку… ну, раз в неделю кто-то один.
Тишина. Я смотрела на нее и не понимала, что происходит.
– То есть… как? – переспросила я.
– Ну, я беременна, мне нельзя нагибаться. Артем работает допоздна. Поэтому, может быть, вы возьмете уборку на себя? А мы будем помогать с продуктами, как обычно.
Кровь прилила к лицу. Я посмотрела на Артема – он сидел, как истукан, и молчал.
– Алина, – я старалась говорить спокойно, – я тоже работаю. Я прихожу в семь вечера, уставшая. И мне тоже шестьдесят скоро, а не двадцать. У меня давление, остеохондроз. Я и так готовлю, и стираю ваши вещи, и…
– Вы же хотите, чтобы я родила здорового ребенка? – перебила она. И посмотрела так, будто я виновата в чем-то.
Виктор Семёнович ударил кулаком по столу. Слабо, но громко:
– Алина, ты о чем вообще?
Она вздрогнула, но не отступила:
– Я о том, что мне нужна помощь. А вы тут…
– Мы тебе помогаем! – не выдержала я. – Мы тебя приютили, кормим, терпим твои капризы!
– Терпите? – голос у нее стал ледяным. – То есть я вам в тягость?
– Я не это имела в виду…
– Нет, вы именно это имели в виду. Мы вам мешаем. Мы, между прочим, тоже платим. За ипотеку платим, за свою квартиру. А здесь мы временно, и вы это помните, да?
Артем, наконец, подал голос:
– Алин, хватит. Мам, давайте не будем…
– Не будем чего? – я встала. – Артем, ты понимаешь, что она сейчас сказала?
Он молчал. Опустил голову.
– Понимаю, – ответила за него Алина. – Я сказала правду. Вы нас не хотите здесь. Вам тяжело. Ну так и скажите прямо: съезжайте.
– Не надо мне слова в рот вкладывать! – я почувствовала, что сейчас заплачу. – Я вас люблю, я хочу помочь. Но не так же!
– Тогда как? Молча терпеть, что в моем доме курят? Что я задыхаюсь от ваших борщей? Что на меня смотрят, будто я тут чужая?
– Ты и есть чужая, – сказал вдруг Виктор Семёнович. Тихо, но ясно.
Алина побледнела. Схватила сумку, встала:
– Артем, пошли.
Он посмотрел на меня, на отца, потом на нее. И пошел за ней.
Дверь хлопнула.
Мы остались вдвоем с Виктором на кухне. Я опустилась на стул, закрыла лицо руками. Не плакала. Слез не было. Была пустота.
– Что же делать, Витя? – прошептала я.
Он положил свою тяжелую руку мне на плечо:
– Не знаю, Люда. Не знаю.
***
Они вернулись через час. Алина прошла в свою комнату, не глядя на нас. Артем задержался в прихожей, потом зашел на кухню.
– Мам, извини, – сказал он. – Она… она нервная сейчас. Гормоны.
– Гормоны, – повторила я. – Артем, это не гормоны. Это характер.
– Не говори так, пожалуйста.
– Тогда ты скажи: ты на чьей стороне?
Он замолчал. Посмотрел на меня, и в глазах его была мука. Настоящая мука.
– Я… я люблю вас обоих. Я не хочу выбирать.
– Но выбираешь, – сказала я. – Каждый раз, когда молчишь.
Он ушел. А я сидела и понимала: так больше не может продолжаться. Что-то должно случиться.
И случилось.
***
Следующие недели были адом. Алина со мной не разговаривала. Если я заходила в комнату, она демонстративно отворачивалась. Артем метался между нами, пытался сгладить, но только делал хуже.
Однажды вечером я пришла с работы – голова раскалывалась, давление скакнуло. Я выпила таблетку, легла на диван в зале. Виктор Семёнович был в спальне, дремал.
И вдруг из комнаты молодых – музыка. Громкая, басы бухают. Потом смех. Голоса.
Я терпела. Полчаса, час. Не выдержала. Встала, подошла к их двери, постучала.
Дверь открыл Артем. Лицо у него было веселое, он явно выпил немного.
– Да, мам?
– Артем, – я говорила тихо, потому что кричать сил не было, – пожалуйста, сделайте потише. У меня голова болит, а папе завтра к врачу. Ему нужно спать.
За его спиной появилась Алина. На лице – раздражение.
– Мама Люда, – сказала она ровным голосом, – мы в своей комнате. Мы имеем право отдыхать.
– Понимаю, но…
– Это вы постоянно создаете невыносимые условия. Мы ходим на цыпочках, боимся дышать. А сегодня мы просто включили музыку. Это наша комната.
Я посмотрела на Артема. Ждала, что он заступится. Скажет хоть слово.
Он опустил глаза:
– Мам, ну она же беременная. Нервы у нее. Не придирайся, пожалуйста.
Что-то сломалось во мне в эту секунду. Окончательно и бесповоротно.
– Хорошо, – сказала я. – Хорошо.
Я развернулась и ушла в спальню. Виктор Семёнович проснулся, спросил:
– Что там?
– Ничего, – ответила я. – Спи.
Но сама не спала до утра. Лежала и думала. И к рассвету приняла решение.
Утром я дождалась, пока они ушли на работу. Села на кухне с Виктором. Налила чаю.
– Витя, – сказала я, – им нужно съезжать.
Он посмотрел на меня долго, потом кивнул:
– Да.
– Мы поможем им с арендой. Первые полгода. Пока не родится ребенок. Но здесь они жить больше не могут.
– Правильно, – сказал он. И добавил тихо: – Я больше не могу, Люда. Мне тяжело. Она на меня смотрит, будто я… будто я враг.
Вечером, когда они вернулись, я вышла к ним в прихожую. Сердце колотилось, руки дрожали, но голос был твердым:
– Нам нужно поговорить.
Мы сели в зале. Алина – на диване, рядом Артем. Я – напротив, в кресле. Виктор Семёнович стоял в дверях, опираясь на палку.
– Мы решили, – начала я, – что вам нужно снять квартиру. Отдельно.
Алина побледнела. Артем открыл рот:
– Мам, что?..
– Мы не можем больше так жить. Это тяжело для всех. Вам тесно, нам… нам тоже. Мы поможем вам с арендой. Переведем деньги на первые полгода. Но лучше разъехаться.
– То есть вы нас выгоняете, – сказала Алина. Голос дрожал. – Меня, беременную, и Артема. На улицу.
– Не на улицу. Я же сказала…
– Вы нас выгоняете! С ребенком!
Она заплакала. Схватилась за живот, рыдала навзрыд. Артем обнял ее, посмотрел на меня с укором:
– Мам, как ты можешь?
– Я могу, – ответила я. – Потому что иначе мы все друг друга возненавидим. Артем, ты должен понять…
– Я ничего не должен! Ты – моя мать! А ты нас выгоняешь!
– Я вас не выгоняю. Я вас отпускаю.
– Это одно и то же.
Он встал, помог подняться Алине. Она всхлипывала, утиралась рукавом. На меня не смотрела.
– Мы уедем, – сказал Артем. – Завтра же начнем искать квартиру. И денег твоих нам не надо.
– Артем…
– Не надо!
Они ушли к себе в комнату. Я осталась сидеть в кресле. Виктор Семёнович подошел, молча обнял меня.
– Правильно сделала, – прошептал он.
Но на душе было так тяжело, будто я предала кого-то. Может, и предала. Не знаю.
***
Они съехали через две недели. Нашли однокомнатную квартиру в съемном доме недалеко от их будущей новостройки. Я все-таки настояла, чтобы они взяли деньги на аренду. Перевела на карту Артему, и он, помолчав, принял.
– Спасибо, – сказал он коротко. И больше ничего.
В день отъезда я помогала им упаковывать вещи. Алина на кухне что-то складывала в коробки, я проходила мимо. Мы не перекинулись ни словом.
Когда они уезжали, Артем поцеловал меня в щеку:
– Пока, мам.
– Пока, сынок.
Алина прошла мимо, не попрощавшись.
Дверь закрылась. Я стояла в прихожей и слушала тишину. Такую громкую, звенящую тишину.
– Пойдем, Люда, – позвал Виктор Семёнович. – Чаю попьем.
Мы сели на кухне. Пили чай и молчали. О чем говорить? О том, что квартира теперь пустая? О том, что сын обижен? О том, что я, наверное, ужасная мать?
Ночью я не спала. Ворочалась, вставала, ходила по квартире. Заглядывала в их бывшую комнату – пустую, со следами мебели на ковре.
И думала: а может, надо было потерпеть? Может, я зря?
Но потом вспоминала взгляд Алины, ее слова, и понимала: нет. Не зря.
***
Первый месяц мы почти не общались. Артем присылал короткие СМС: «Спасибо за деньги. Устроились нормально». Я отвечала: «Как дела? Как Алина?». Он: «Все хорошо».
Больше ничего.
Я переводила деньги на аренду каждый месяц. Вовремя, не задерживала. Это было единственной нитью, связывающей нас.
На Новый год я позвонила Артему, пригласила приехать. Он помолчал, потом сказал:
– Мам, мы уже планы строили. Давай как-нибудь потом.
«Потом» не наступило.
В феврале Алина родила. Артем позвонил из роддома, голос срывался от волнения:
– Мам, у нас сын! Миша! Три семьсот, пятьдесят два сантиметра!
Я заплакала от счастья:
– Мишенька… Господи, Артем, поздравляю! Как Алина?
– Устала, но держится. Все прошло хорошо.
– Когда выписка? Я приеду, помогу…
– Не надо, мам. Мы сами справимся. Ее мама приедет из Тулы.
Сердце упало.
– Но я… я хочу увидеть внука.
– Увидишь. Потом. Места здесь мало, понимаешь? Давай подождем немного.
Я положила трубку и долго сидела на кухне. Виктор Семёнович спросил:
– Родила?
– Родила. Мальчик. Миша.
– Ну вот и хорошо, – он попытался улыбнуться. – Поедем к ним?
– Нет, – ответила я. – Не зовут.
Он ничего не сказал. Просто взял мою руку в свою и молча сидел рядом.
«Потом» растянулось на месяцы.
Первую встречу с внуком я увидела… случайно. В торговом центре, я шла мимо детского магазина, и вдруг – они. Артем с коляской. Я замерла, сердце подпрыгнуло.
– Артем!
Он обернулся, на лице – что-то вроде растерянности.
– Мам… привет.
Я подошла, заглянула в коляску. Там спал малыш. Крохотный, с пухлыми щечками, в голубом комбинезоне.
– Миша, – прошептала я. – Какой же он… господи, какой же он красивый.
Артем кивнул:
– Да. Похож на меня, говорят.
– На тебя, – я улыбнулась сквозь слезы. – Точно на тебя.
Мы стояли молча. Потом я спросила:
– Как вы? Как Алина?
– Нормально. Устаем, конечно. Но справляемся.
– Если нужна помощь…
– Спасибо, мам. Пока все в порядке.
Он посмотрел на часы:
– Извини, мне пора. Миша скоро проснется, надо домой.
– Может, зайдете к нам? – я не удержалась. – Чайку попьем, я пирог испеку…
– Давай как-нибудь потом, – он уже отходил. – Созвонимся.
И ушел. Я стояла посреди торгового центра, смотрела ему вслед и чувствовала, как что-то рвется внутри.
После этого я несколько раз пыталась навязаться в гости. Звонила, писала. Артем отвечал уклончиво: «Мам, мы болеем», «Миша капризничает», «У Алины мигрень».
Я понимала: она не хочет меня видеть. И он подчиняется.
Прошло полгода. Я продолжала переводить деньги на аренду, хотя мы с Виктором могли бы эти деньги потратить на себя. На лекарства, на дачу. Но я переводила, потому что это был единственный способ быть хоть как-то нужной сыну.
А потом, в один из вечеров, Артем позвонил:
– Мам, можно попросить тебя… одолжить немного?
– Сколько?
Он назвал сумму. Немалую.
– На что?
– Ипотека плюс аренда – это тяжело. Мы немного не дотягиваем. Отдам через два месяца, честно.
Я молчала. Потом спросила:
– А работа?
– Работа есть. Просто… расходы большие. Миша растет.
Я перевела деньги. Не спросила больше ничего.
Через два месяца он не вернул. Через три тоже. Я не напоминала. Что толку?
Ближе к осени Миша начал ходить. Артем прислал видео – малыш топает по комнате, смеется. Я пересматривала это видео десятки раз. Плакала, смотрела снова.
– Витя, смотри, – показывала я мужу. – Смотри, как он шагает.
– Вижу, – кивал он. – Крепкий мальчик.
– Надо бы ему что-нибудь связать. Кофточку, или штанишки…
Я связала комплект – кофточку, штанишки, шапочку. Голубые, с белыми полосками. Получилось красиво. Еще купила развивающий коврик, который давно приметила в магазине.
И решила поехать. Просто так. Без звонка. Сюрприз, думала я. Обрадуются.
Дура я была. Старая дура.
***
Приехала в субботу, днем. Поднялась на четвертый этаж – лифт не работал – с тяжелой сумкой. Постояла перед дверью, перевела дух. Позвонила.
Долго никто не открывал. Я уже хотела уходить, но тут дверь распахнулась.
Алина. В домашнем халате, волосы растрепаны. На руках – Миша, сонный, трет глазки кулачками.
Она смотрела на меня, и на лице – такое выражение… Будто я коллектор пришла.
– Мама Люда? – голос холодный. – Вы что здесь?
– Я… – я подняла сумку. – Я к Мишеньке. Привезла… Вот, связала костюмчик, и коврик купила развивающий…
Она стояла в дверях, не приглашая войти.
– Надо было предупредить.
– Я хотела сюрприз сделать, – я улыбалась, хотя внутри все холодело. – Можно войти?
– У нас свои планы на сегодня. И вообще, так просто не приходят.
Миша потянулся ко мне ручками, улыбнулся. Я протянула к нему руки:
– Мишенька, мой хороший…
Алина отступила, прижала ребенка к себе:
– Артема нет. Он в магазине. До свидания, мама Люда.
И закрыла дверь. Прямо перед моим носом.
Я стояла на площадке с сумкой в руках. Слышала, как за дверью защелкнулся замок. Как Миша заплакал. Как Алина сказала ему что-то успокаивающее.
Я спустилась вниз. Села на лавочку у подъезда. Достала телефон, написала Артему СМС:
«Артем, я приезжала. Алина не пустила. Больше не буду. И помогать тоже. Решайте свои вопросы сами».
Отправила. Выключила телефон.
Сумку с вещами оставила у двери их подъезда. Пусть найдут.
Поехала домой.
***
Виктор Семёнович сидел на кухне, читал газету. Увидел меня, встрепенулся:
– Ну как? Видела внука?
Я молчала. Сняла пальто, повесила. Прошла на кухню, села напротив него.
– Не видела.
– Как это?
Я рассказала. Он слушал, и лицо у него каменело.
– Вот так, – закончила я. – Дверь мне в лицо закрыла.
Он ударил ладонью по столу:
– Да как она посмела!
– Посмела. И ничего мы не сделаем.
– Почему?!
– Потому что Артем выбрал ее. И будет выбирать всегда.
Он замолчал. Потом встал, подошел ко мне, обнял:
– Люда, ну что же нам теперь?
– Не знаю, Витя. Жить дальше, наверное.
Телефон я включила только вечером. Пропущенные звонки от Артема – восемь штук. СМС: «Мам, давай поговорим», «Мам, она не хотела тебя обидеть», «Мам, ну ответь хоть».
Я не ответила.
Через три дня пришло голосовое от Алины. Впервые за все время.
«Людмила Петровна, извините, пожалуйста. Я была не в себе. Миша плохо спал ночью, я устала. Не подумала. Спасибо за вещи, они очень красивые. Может, встретимся? Поговорим?».
Голос вкрадчивый, сладкий. Как тогда, два года назад, когда она пришла с пирогом.
Я слушала и понимала: она хочет, чтобы деньги вернулись. Помощь. Вот и все.
Не ответила и на это.
Артем звонил еще неделю. Потом перестал.
***
Прошел месяц. Ноябрь выдался серым, дождливым. Я ходила на работу, возвращалась домой, готовила ужин. Смотрела телевизор с Виктором Семёновичем. Лежала по ночам без сна.
– Может, позвонишь? – спрашивал иногда муж.
– Нет, – отвечала я. – Не позвоню.
– Но это же внук. Миша.
– Я знаю.
– Ты же хотела его видеть.
– Хотела. Но не так.
Он вздыхал, гладил меня по руке. Он понимал.
Однажды, в субботу, я проснулась рано. Посмотрела на Виктора – спит, похрапывает тихонько. Встала, оделась, вышла на балкон.
Утро было холодным, но ясным. Небо – чистое, голубое. Во дворе дворник мел листья, дети играли на площадке.
Я смотрела на них и думала: когда-то Артем так же играл. Я водила его за ручку, качала на качелях. Мы были счастливы.
А теперь?
Теперь он где-то там, в своей съемной квартире, с женой, которая меня ненавидит. С сыном, которого я почти не знаю.
И я здесь. В своей квартире. С мужем. Одна.
Слезы потекли сами. Я не сдерживала их. Стояла на балконе и плакала – тихо, чтобы Виктор не услышал.
Потом вытерла лицо, вернулась на кухню. Поставила чайник.
Жизнь продолжалась. С Артемом или без него.
Зимой мы с Виктором начали ездить на дачу по выходным. Даже в холод. Просто сидели там, в домике, топили печку, пили чай. Он возился в сарае, я читала.
– Хорошо тут, – говорил он.
– Хорошо, – соглашалась я.
Тихо. Спокойно. Пусто.
Как в моей душе.
Однажды в марте, когда снег уже таял и пахло весной, я встретила на улице Ольгу. Мы остановились поболтать.
– Как Артем? – спросила она. – Как внук?
– Не знаю, – ответила я честно. – Не общаемся.
– Как это?
Я рассказала коротко. Она слушала, качала головой:
– Господи, Люда. Я думала, у тебя все хорошо.
– Думала, – я улыбнулась горько. – Ошибалась.
– Может, ты слишком… строго? Это ведь семья.
– Семья, – повторила я. – Ольга, а что такое семья? Когда тебя выгоняют? Когда дверь в лицо закрывают? Когда сын молчит?
Она промолчала.
Мы попрощались. Я пошла домой и думала: да, может, я слишком строго. Может, надо было простить. Смириться. Терпеть.
Но я устала терпеть.
***
Недавно, в начале апреля, мне позвонила незнакомая женщина. Представилась мамой Алины.
– Людмила Петровна, здравствуйте. Я… Я хотела поговорить.
– Слушаю, – я была настороже.
– Алина рассказала мне про вашу… ситуацию. Я считаю, что она была неправа. Очень неправа. Я пыталась с ней говорить, но она упрямая. Я просто хочу, чтобы вы знали: я на вашей стороне. И Миша… он должен знать бабушку. Обеих бабушек.
Я молчала. В горле стоял комок.
– Спасибо, – выдавила я. – Спасибо вам.
– Может быть, я как-нибудь привезу его к вам? Тайком? – она засмеялась печально. – Как в шпионском фильме.
– Нет, – сказала я. – Не надо тайком. Пусть будет как будет.
После разговора я села на кухне, смотрела в окно.
Виктор Семёнович заглянул:
– Кто звонил?
– Алинина мама.
– И что?
– Ничего. Говорит, что я права. Но это ничего не меняет.
Он кивнул, ушел.
А я сидела и думала: что дальше? Как жить с этой пустотой в груди? Как смириться с тем, что сын – рядом, в этом же городе, всего в часе езды, но мы как чужие?
Ответа не было.
***
Сейчас май. За окном цветут яблони, воздух теплый, пахнет зеленью. Я хожу на работу, возвращаюсь. Готовлю, убираюсь. Звоню подругам, смотрю сериалы. Живу.
Артем не звонит. Я тоже.
Иногда ночью просыпаюсь, думаю: а вдруг позвонить? Просто так. Узнать, как дела. Как Миша. Пошел ли уже, говорит ли что-нибудь.
Но не звоню. Потому что знаю: если позвоню, придется снова начинать. Снова терпеть. Снова быть удобной.
А я устала быть удобной.
Вчера вечером сидели с Виктором на кухне. Пили чай, молчали. Потом он спросил:
– Позвонишь ему?
Я посмотрела на него. На его уставшее лицо, на руки, которые после инсульта до сих пор дрожат. На глаза, в которых было столько грусти.
– Не знаю, – ответила я тихо. – Не знаю, Виктор.
Он кивнул. Понимающе.
Мы допили чай в тишине.
Я встала, включила чайник. Звук кипящей воды заполнил кухню – громкий, живой.
И в этом звуке не было ответов. Не было решений.
Была просто жизнь. Моя жизнь. В моей квартире, с моими правилами.
И, может быть, это было правильно.
А может быть – нет.
Я не знала.
И, наверное, так и не узнаю.
