— Ну что там сказал твой хваленый профессор? Опять эндометрий тонковат или фаза луны не та? — Станислав небрежно сдирал фольгу с горлышка бутылки Кьянти, даже не глядя на жену.
Вероника молча положила на кухонный стол плотный конверт с логотипом клиники репродуктивной медицины. Он лег на темное дерево с глухим, окончательным звуком, в котором не было надежды, только сухая констатация факта. Она медленно стянула с плеч пальто, чувствуя, как ткань неприятно липнет к телу — в клинике было душно, а на улице промозгло. Очередной цикл закончился ничем. Пустота внутри ощущалась почти физически, как вырезанный орган.
— Пролет, — коротко ответила она, проходя к раковине, чтобы вымыть руки. Вода была ледяной, но она не спешила делать теплее. Ей нужно было остыть. — ХГЧ меньше единицы. Даже имплантации не было.
Станислав с легким хлопком выдернул пробку. Звук прозвучал в тишине кухни неестественно весело, словно выстрел стартового пистолета на празднике, куда никто не пришел. Он разлил вино по двум пузатым бокалам, любуясь темным рубиновым цветом на просвет люстры.
— Ну, пролет так пролет, — бодро сказал он, пододвигая один бокал к краю стола, где сидела жена. — Не конец света, Ника. Значит, не судьба в этом месяце. Зато можно выпить. Давай, расслабься. Ты вся как натянутая струна, смотреть больно.
Вероника посмотрела на мужа. Стас выглядел отлично. Подтянутый, свежий, с модной стрижкой. В свои тридцать восемь он казался моложе, чем пять лет назад. В то время как она чувствовала себя развалиной. Бесконечные гормональные стимуляции превратили её тело в непредсказуемый механизм. Кожа стала сухой, вес скакал, настроение менялось от апатии до агрессии по щелчку пальцев. Она жила от цикла до цикла, от овуляции до теста. А он… он просто жил.
— Тебе совсем не жаль? — тихо спросила она, не притрагиваясь к вину. — Мы потратили на этот протокол двести тысяч. Я колола живот две недели. И все впустую. А ты стоишь и улыбаешься, как будто я просто хлеб забыла купить.
Станислав сделал глоток, причмокнул, оценивая букет, и только потом повернулся к ней. В его глазах плескалось спокойствие сытого удава.
— А чего мне убиваться? — пожал он плечами, опираясь бедром о столешницу. — Деньги мы еще заработаем. А нервы не восстановишь. Я тебе сколько раз говорил: отпусти ситуацию. Ты зациклилась. Врачи эти твои — шарлатаны, лишь бы бабки тянуть. Природа, Ника, она умнее нас. Если не дает — значит, сейчас не время. Или вообще не надо.
— Что значит «не надо»? — Вероника нахмурилась. Этот тон она слышала все чаще. Раньше, года три назад, он хотя бы изображал расстройство. Сейчас в его голосе сквозило откровенное облегчение.
— То и значит, — Станислав махнул рукой с бокалом, едва не расплескав вино. — Посмотри на нас. Мы свободные люди. Квартира, машина, карьера. Захотели — полетели в Тайланд, захотели — спим до обеда в выходные. А появится ребенок? Это же крест на всем. Пеленки, крики, болезни, никуда не выйти. Может, Вселенная нас бережет? Может, она видит, что нам и вдвоем хорошо?
Вероника почувствовала, как внутри закипает холодная злость. Она вспомнила очереди в процедурный кабинет, холод гинекологического кресла, унизительные осмотры, бесконечные банки с анализами. Она вспомнила, как Стас каждый раз находил причину не идти к андрологу. То совещание, то командировка, то «я здоров как бык, у меня все работает, проблема в тебе».
— Вселенная бережет? — переспросила она, глядя ему прямо в переносицу. — Стас, ты пять лет назад говорил, что мечтаешь о сыне. Ты говорил, что дом без детского смеха — это склеп. Что изменилось? Почему каждый раз, когда у меня начинается менструация, ты покупаешь дорогое вино и выглядишь так, будто выиграл в лотерею?
Станислав напрягся. Его расслабленная поза исчезла. Он поставил бокал на стол чуть резче, чем следовало.
— Не начинай, — процедил он. — Я тебя поддерживаю как могу. Я оплачиваю все твои счета, вожу тебя по клиникам, терплю твои истерики гормональные. Я просто пытаюсь найти плюсы в ситуации, чтобы мы не сошли с ума. А ты вечно ищешь подвох.
— Я не ищу подвох, я вижу факты, — Вероника встала. Ей вдруг стало тесно сидеть. — Ты ни разу не сдал расширенную спермограмму. Ни разу. Твой анализ пятилетней давности из какой-то сомнительной лаборатории — это единственное, что у нас есть. Врачи говорят, у нас «неясный генез». Я проверена вдоль и поперек, я здорова, если не считать последствий лечения. А ты… ты как заговоренный.
Станислав усмехнулся. Это была не добрая усмешка. Она была кривой, злой и какой-то пьяной, хотя он выпил всего пару глотков. Видимо, напряжение копилось не только у неё.
— Заговоренный… — протянул он, глядя на вино. — Может и так. Может, я просто знаю свой организм лучше, чем твои профессора. Послушай, Ника, тебе скоро сорок. Ну какой ребенок? Ты на себя в зеркало смотрела? Ты же устала. Ты вымотана. Зачем тебе этот геморрой под старость лет? Ну не получается — и слава богу.
Вероника замерла. Слова «слава богу» ударили по ушам сильнее, чем пощечина.
— Ты сейчас серьезно? — ее голос упал до шепота. — Мы планируем ребенка. Мы работаем над этим. А ты говоришь «слава богу», что не получается? Ты вообще хотел этого ребенка? Или ты просто… ждал?
Станислав посмотрел на нее долгим, оценивающим взглядом. В его глазах что-то мелькнуло — смесь жалости и брезгливости. Словно он смотрел на больное животное, которое нужно усыпить, но рука не поднимается. Алкоголь и усталость от её постоянного нытья развязали ему язык. Ему надоело притворяться расстроенным. Ему надоело играть роль скорбящего отца нерожденных детей.
— Ждал? — переспросил он, и в голосе прорезались стальные нотки. — Да, Ника. Я ждал. Ждал, когда ты наконец успокоишься. Когда ты поймешь, что поезд ушел. Но ты же упертая. Тебе говорят «нет», а ты лезешь в окно. Ты превратила нашу жизнь в медицинский справочник. Градусники в заднице, календари овуляции на холодильнике, секс по расписанию… Меня тошнит от этого, понимаешь? Тошнит!
— Если тебя тошнит, почему мы не предохранялись? — спросила Вероника, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Какой-то пазл в голове начинал складываться, но картинка выходила чудовищной. — Почему ты не сказал «стоп»? Почему ты позволял мне делать ЭКО, стимуляции, пить гормоны горстями?
Станислав рассмеялся. Коротко, лающе. Он взял бутылку и плеснул себе еще вина, даже не предложив ей.
— Предохранялись? — он криво ухмыльнулся, глядя на нее поверх бокала. — О, дорогая, поверь мне, с безопасностью у нас все было на высшем уровне. Лучше, чем в швейцарском банке. Просто ты об этом не знала. Я думал, ты сама перегоришь через годик-другой. Поиграешь в мамочку и успокоишься. Но ты оказалась на редкость живучей.
Вероника почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Не от вина, которого она так и не выпила, а от внезапного, пронзительного осознания. Она смотрела на мужа, с которым прожила десять лет, и видела совершенно незнакомого человека. Человека, который пять лет наблюдал за ее страданиями, сидя в первом ряду с попкорном.
— Что ты имеешь в виду? — спросила она, не узнавая своего голоса. — Что значит «с безопасностью все было на высшем уровне»?
Станислав сделал большой глоток, вытер губы тыльной стороной ладони и, глядя ей прямо в глаза, произнес то, что навсегда разделило их жизнь на «до» и «после».
Станислав медленно покрутил бокал за ножку, наблюдая, как вино оставляет на стекле жирные, тягучие следы — «дамские ножки», как говорят сомелье. В его движениях была ленивая грация хищника, который уже загнал жертву и теперь может позволить себе поиграть с едой.
— Ты правда думала, что у двух здоровых людей при регулярной, кхм, жизни, за шестьдесят месяцев не случится ни одной осечки? — спросил он с издевкой, в которой сквозило самодовольство. — Ника, ты же умная женщина, у тебя два высших. Неужели ты не допускала мысли, что дело не в твоем эндометрии и не в фазах луны?
Вероника почувствовала, как кровь отливает от лица. Руки, лежавшие на столе, стали ледяными и чужими. В голове зашумело, словно в комнате резко упало давление.
— Ты… ты что-то принимал? — ее голос звучал глухо, как из бочки. — Таблетки? Или… прерывал, когда я не видела?
Станислав фыркнул, откинулся на спинку стула и закинул ногу на ногу. Ему явно нравилось производить впечатление.
— Таблетки — это для женщин, дорогая. Химия, побочки, либидо на нуле… Зачем мне это? Нет, я решил вопрос кардинально. Один раз и навсегда. Вазэктомия. Чистая, аккуратная операция. Двадцать минут под местным наркозом, неделя дискомфорта — и полная свобода. Никаких резинок, никаких страхов залёта. Я сделал это за месяц до того, как мы официально решили «попробовать».
Тишина, повисшая в кухне, была плотной, ватной. Она давила на уши. Вероника смотрела на мужа и пыталась сопоставить его слова с реальностью последних пяти лет.
Перед глазами пронеслись бесконечные кабинеты. Белые халаты. Холодный гель на животе. Пункции яичников без наркоза, потому что так дешевле. Синяки на венах от капельниц. Истерики в ванной, когда на тесте снова была одна полоска. Она вспомнила, как Стас утешал её, гладил по голове и говорил: «Ничего, котенок, в следующий раз получится».
— Ты сделал операцию… — повторила она, пробуя эти слова на вкус. Они горчили полынью. — И молчал. Пять лет ты смотрел, как я жру гормоны. Как меня разносит. Как у меня выпадают волосы от стресса. Ты смотрел, как я плачу над детскими вещами в магазинах. Ты всё это видел.
— Я берег твои нервы! — перебил её Станислав, и в его голосе впервые прорезалось раздражение. — Если бы я сказал тебе «нет» прямым текстом, что бы ты сделала? Ты бы устроила истерику. Ты бы подала на развод. Ты бы побежала искать осеменителя, который сделал бы тебе ребенка, а потом свалил в закат, оставив нас разгребать это дерьмо. Я спасал нашу семью, Ника! Я спасал наш брак!
— Спасал? — Вероника медленно поднялась со стула. Ноги дрожали, но она заставила себя стоять прямо. — Ты называешь это спасением? Ты превратил меня в подопытного кролика. Врачи искали причину во мне. Они назначали мне препараты, от которых у меня сбился цикл, от которых у меня начались проблемы с щитовидкой. Ты знал, что я здорова, но позволял им меня лечить! От чего?! От твоей стерильности?!
Станислав поморщился, словно от зубной боли.
— Не драматизируй. Ничего страшного с тобой не случилось. Ну, попила витаминки, ну, сходила на процедуры. Зато у тебя была цель. Ты была занята. А я… я просто ждал.
— Чего ты ждал? — спросила она.
Станислав вздохнул, допил вино залпом и с стуком поставил бокал на стол.
— Я ждал, когда природа возьмет своё, — жестко ответил он.
— То есть, ты признаёшься сейчас, что тянул время, надеясь, что у меня наступит климакс?! Что я перегорю?! Да ты чудовище! Ты пять лет водил меня за нос, изображая, что мы «пробуем»! Ты украл у меня возможность стать матерью! Будь ты проклят! Я сейчас же собираю вещи!
— Только попробуй! — рявкнул он, теряя маску благодушия. — Да! Я надеялся, что тебе стукнет сорок пять, яйцеклетки закончатся, и мы наконец заживем спокойно! Без пеленок, без слюней, без твоих бредовых идей о материнстве. Я думал, ты поиграешь в больничку год-два и успокоишься. Смиришься. Но ты, черт возьми, оказалась фанатичкой! Ты перла как танк!
Вероника смотрела на него, и ей казалось, что у него вместо лица — гладкая, резиновая маска. Вся их жизнь, все их совместные вечера, отпуска, разговоры о будущем — всё это было декорацией. Он не просто обманул её. Он украл у неё самое ценное, что есть у женщины — время.
Пять лет. Пять лет фертильности, которые она могла потратить на то, чтобы найти другого мужчину. На то, чтобы стать матерью. Теперь ей тридцать восемь. Шансы тают с каждым днём. И он это знал. Он рассчитывал на это. Это был холодный, циничный расчет, как в бизнесе: затянуть переговоры, пока у конкурента не закончатся ресурсы.
— Ты чудовище… — прошептала она.
— Я реалист! — Станислав вскочил, опрокинув стул. — Посмотри вокруг! Мы живем в шикарной квартире. Мы ездим на новой машине. У нас нет кредитов. Ты хочешь всё это поменять на вонючие памперсы и бессонные ночи? Ты думаешь, ребенок — это счастье? Это каторга! Я дал тебе пять лет спокойной жизни, а ты не оценила.
— Спокойной? — Вероника задохнулась от возмущения. — Ты называешь ежемесячные рыдания в подушку спокойной жизнью? Ты называешь ожидание двух полосок, как приговора, спокойствием? Да ты пять лет водил меня за нос, изображая, что мы пробуем! Ты украл у меня возможность стать матерью! Будь ты проклят!
Она схватила со стола конверт с анализами и швырнула его в лицо мужу. Бумага хлестнула его по щеке, листы разлетелись по кухне, устилая пол белыми прямоугольниками с печатями, которые теперь не имели никакого смысла.
— Я сейчас же собираю вещи! — кричала жена на мужа, чувствуя, как внутри неё просыпается не истерика, а холодная, разрушительная ярость. — Я не останусь с тобой под одной крышей ни минуты. Ты не муж. Ты паразит, который сожрал мою молодость.
Станислав стоял посреди разбросанных бумаг, и на его лице медленно проступало выражение брезгливого недоумения. Он всё еще не верил, что его идеальный план, его «стратегия выжидания», рухнул в один момент.
— И куда ты пойдешь? — крикнул он ей в спину, когда она уже выбегала из кухни. — На ночь глядя? К маме в хрущевку? Остынь, дура! Перебесишься и поймешь, что я прав!
Но Вероника уже не слушала. Она неслась в спальню, и в её голове билась только одна мысль: забрать всё. Не оставить ему ни единой частицы того уюта, который она создавала. Он хотел жить для себя? Он хотел тишины и стерильности? Он их получит. В полном объеме.
Вероника вошла в спальню не как жертва, бегущая с поля боя, а как прокурор, входящий в зал суда с неопровержимыми уликами. Она не бросилась к шкафу с одеждой. Вместо этого она подошла к комоду, где в нижнем ящике хранилась «святая святых» их последних пяти лет — толстая, распухшая от бумаг папка с медицинскими документами.
Она вывалила содержимое папки на идеально заправленную кровать. Белые листы, рецепты, снимки УЗИ, чеки из аптек — всё это легло на покрывало уродливым веером. Станислав, прислонившись к дверному косяку, с бокалом в руке, наблюдал за ней с выражением скучающего превосходства. Ему казалось, что буря миновала, и сейчас начнется привычная фаза женских упреков, которую он легко погасит своим обаянием и логикой.
— Ты сказал, что берег мои нервы? — голос Вероники был сухим и шершавым, как наждачная бумага. Она взяла первый попавшийся лист. — Это выписка после гистероскопии. Мне лезли внутрь железками без наркоза, потому что ты сказал: «Зачем травить организм лишней химией, потерпи, ты же сильная». Я терпела. Я кусала губы до крови, пока врач брал биопсию эндометрия. А ты в это время сидел в машине и играл в телефон. Ты знал, что там всё чисто. Ты знал, что эта боль — бессмысленна.
— Ну, проверилась и проверилась, — лениво отмахнулся Станислав, делая глоток вина. — Зато теперь точно знаешь, что там нет полипов. Профилактика рака, считай. Я тебе услугу оказал.
Вероника отшвырнула лист и схватила упаковку таблеток, начатую, но не законченную.
— А это? Дюфастон. Утрожестан. Клостилбегит. Ты хоть знаешь, что это такое? — она шагнула к нему, сунув блистер ему под нос. — Это гормоны, Стас. Лошадиные дозы. От них меня разнесло на десять килограммов, помнишь? Ты тогда еще шутил, что я стала «сдобной булочкой». От них у меня прыгало давление, вылезали вены на ногах, а настроение скакало так, что я сама себя боялась. Я травила себя пять лет. Я разрушала свою эндокринную систему. Ради чего? Ради твоей «свободы»?
Станислав поморщился, отстраняясь от её руки. Его лицо начало наливаться краской — не от стыда, а от злости. Ему не нравилось, когда его выставляли виноватым в её физических проблемах.
— Не надо делать из себя мученицу! — рявкнул он. — Тебя никто не заставлял глотать эти колеса. Ты сама бежала в аптеку как одержимая. Я просто не мешал тебе развлекаться. Да, развлекаться! Для тебя это стало хобби, смыслом жизни. Ты же кайфовала от этого процесса, признайся! Вечная страдалица, вечная надежда. Тебе нравилось, что все тебя жалеют.
— Нравилось? — Вероника замерла. Внутри неё что-то оборвалось окончательно. Та тонкая нить, которая еще связывала её с образом любимого мужа, лопнула с оглушительным звоном. — Ты думаешь, мне нравилось лежать, задрав ноги, после секса по полчаса, надеясь, что хоть капля попадет куда надо? А ты в это время, оказывается, смеялся про себя? Ты думаешь, мне нравилось видеть жалость в глазах подруг, у которых дети уже в школу пошли?
Она вернулась к кровати и начала сгребать бумаги. Не в папку, а просто в кучу, словно мусор.
— Ты не просто врал, Стас. Ты позволил мне пройти через ад. Помнишь тот раз, когда у меня была задержка две недели? Врачи говорили — гормональный сбой на фоне стресса. А я верила. Я ходила и гладила живот. Я имена придумывала. Я с тобой советовалась — Артем или Максим? А ты кивал и улыбался. Что ты тогда чувствовал? Скажи мне! Что чувствует мужчина, который знает, что его жена гладит пустой живот, потому что он сам сделал его пустым?
Станислав резко поставил бокал на комод. Вино выплеснулось, оставив на полированном дереве уродливое пятно, похожее на кровь. Он подошел к ней вплотную, нависая сверху. В его глазах больше не было ни капли тепла, только холодная, расчетливая ярость загнанного зверя.
— Я чувствовал облегчение, ясно тебе?! — выплюнул он ей в лицо. — Облегчение от того, что мне не придется слушать детский ор по ночам! Что мне не придется делить твое внимание с каким-то спиногрызом! Ты посмотри на себя, Ника! Во что ты превратилась? Ты же не женщина, ты инкубатор! Ты ходячая функция! С тобой стало невозможно разговаривать. О чем мы говорили последние три года? О фолликулах? О базальной температуре? О качестве спермы? Ты убила в себе всё живое, всё женское этой своей идеей фикс!
— Я хотела нашего ребенка, — тихо произнесла Вероника, глядя ему прямо в глаза. — Нашего. Продолжение тебя.
— А я не хотел! — заорал он так, что на шее вздулись вены. — Я не хотел никакого продолжения! Мне хватало меня самого! Мне хватало нас! Но тебе было мало. Тебе нужно было обязательно выполнить эту социальную программу. «Родить до сорока», «стакан воды», «смысл жизни» — тьфу! Это всё бред для неудачников, которым нечем больше заняться. Я хотел жить для себя, понимаешь? И я имел на это право!
— Имел, — кивнула Вероника. — Ты имел право не хотеть детей. Ты имел право сказать мне об этом в лицо пять лет назад. Мы бы развелись, я бы поплакала и нашла того, кто хочет. Или родила бы для себя от донора. Но ты украл у меня выбор. Ты решил за меня. Ты распорядился моим телом, моим здоровьем и моим временем, как своей собственностью.
Станислав фыркнул, отходя к окну. Он нервно дернул воротник рубашки, словно тот его душил.
— Да кому ты нужна была бы в свои тридцать три? — бросил он через плечо, стараясь ударить побольнее. — Разведенка с прицепом «хочу детей»? Мужики от таких бегут как от огня. Я тебя пожалел. Я остался с тобой, терпел твои закидоны, обеспечивал тебе комфорт. Ты жила как у Христа за пазухой. А теперь ты меня обвиняешь в том, что я не дал тебе испортить нам жизнь?
Вероника смотрела на его прямую спину, на его напряженные плечи. Она видела перед собой не мужа, а чужого, абсолютно незнакомого человека, который все эти годы носил маску. Под маской любящего супруга скрывался трусливый эгоист, который боялся ответственности настолько, что готов был калечить жизнь близкого человека, лишь бы не выйти из зоны комфорта.
— Ты называешь это комфортом? — спросила она, обводя рукой спальню. — Эта ложь? Эта стерильная чистота, купленная ценой моего здоровья? Ты знаешь, Стас, самое страшное даже не то, что ты сделал вазэктомию. Самое страшное — это то, как ты на меня смотрел, когда я плакала над отрицательными тестами. Ты утешал меня, обнимал, а сам думал: «Сработало». Ты радовался моим слезам, потому что они означали твою победу.
Станислав резко обернулся. Его лицо исказила гримаса.
— Да, радовался! — крикнул он. — Радовался, что пронесло! Что не залетела! Что не придется менять свою жизнь ради твоих хотелок! Ты просто эгоистка, Ника. Ты думаешь только о своем материнском инстинкте. А обо мне ты подумала? О том, что я хочу?
— Теперь подумала, — голос Вероники стал ледяным. — Ты хотел тишины? Ты хотел отсутствия проблем? Ты хотел, чтобы никто не мешал тебе наслаждаться жизнью? Поздравляю, Стас. Твоя мечта сбылась.
Она достала из шкафа большой дорожный чемодан и с грохотом бросила его на пол. Звук удара был похож на финальный гонг. Она расстегнула молнию, и этот резкий звук разрезал душный воздух спальни, как скальпель хирурга, вскрывающий нарыв.
— Что ты делаешь? — насторожился Станислав, увидев, как она начинает методично сбрасывать в чемодан свои вещи, не разбирая, где белье, а где платья.
— Я освобождаю тебя, — ответила она, не глядя на него. — От инкубатора. От нытья. От медицинских счетов. Ты победил, Стас. У тебя не будет детей. Но у тебя не будет и жены. Ты останешься один со своей драгоценной свободой. И со своими деньгами. Надеюсь, они согреют тебя в старости, когда ты поймешь, что твоя вазэктомия отрезала не только возможность иметь потомство, но и возможность быть человеком.
— Ты блефуешь, — неуверенно произнес он, делая шаг к ней. — Куда ты пойдешь? Сейчас ночь. Перестань устраивать цирк.
Вероника выпрямилась, держа в руках стопку блузок. Взгляд её был пуст и страшен.
— Это не цирк, Стас. Цирк был последние пять лет. А сейчас началось представление под названием «Реальность». И в этой реальности тебе нет места.
Она швырнула вещи в чемодан и направилась в ванную. Ей нужно было забрать не только одежду. Она собиралась вычистить из этой квартиры всё, что напоминало о ней. Каждую мелочь. Чтобы, проснувшись завтра, он увидел не просто пустую половину кровати, а выжженную землю.
Вероника действoвала с пугающей механической точностью. Она не просто собирала чемодан, она проводила эксгумацию их совместного быта. С полок в ванной в мусорный пакет летели не только её кремы и шампуни, но и всё, что она покупала для него: дорогой парфюм, который она выбирала часами, мягкие полотенца, даже дозатор для мыла, который она подбирала под цвет плитки. Ванная комната на глазах превращалась в стерильный, безликий санузел гостиничного номера.
Станислав стоял в дверях, скрестив руки на груди. Хмель начал выветриваться, уступая место злому, колючему раздражению. Ему казалось дикостью, что из-за «какой-то медицинской ерунды» рушится его налаженный, удобный мир.
— Ты ведешь себя как мародер, — процедил он, наблюдая, как она сдергивает с дивана в гостиной декоративные подушки и плед. — Оставишь меня на голом матрасе? Серьезно? Это мелочно, Ника. Даже для тебя.
Вероника выпрямилась, прижимая к груди охапок текстиля. В полумраке комнаты её лицо казалось высеченным из камня. Ни слезинки, ни дрожащих губ. Только холодная, абсолютная пустота во взгляде.
— Это не мелочность, Стас. Это реставрация, — спокойно ответила она, запихивая вещи в большую спортивную сумку. — Я возвращаю твою квартиру в то состояние, в котором она была до меня. Помнишь? Бетон, стекло и холод. Ты же этого хотел? Ты хотел жить для себя, без лишних людей. Ну так наслаждайся. Я забираю всё тепло, которое принесла в этот дом. Потому что ты его не заслужил.
— Я куплю новые подушки завтра же! — рявкнул он, чувствуя себя глупо. — Думаешь, я без твоих тряпок пропаду? У меня есть деньги, Ника. Я всё могу купить. И бабу найду помоложе, без этих твоих закидонов про «часики тикают».
Вероника замерла у двери. Она медленно повернулась к нему, и в её глазах Станислав увидел нечто такое, от чего ему стало не по себе. Это была жалость. Глубокая, унизительная жалость, с которой смотрят на неизлечимо больных.
— Купишь, — кивнула она. — Конечно, купишь. Ты обставишь эту квартиру самой дорогой мебелью. Ты приведешь сюда девочку лет двадцати пяти, которая будет смотреть тебе в рот ради твоих денег. Но знаешь, что будет потом?
Она сделала шаг к нему, и Станислав невольно отступил назад, наткнувшись спиной на холодную стену.
— Потом ты постареешь, Стас. Это случается быстрее, чем ты думаешь. Твоя модная стрижка поседеет, твое подтянутое тело обрюзгнет. И однажды ты проснешься в этой идеальной, тихой квартире, где нет ни детского смеха, ни разбросанных игрушек, никого, кто любил бы тебя просто за то, что ты папа. Ты проснешься и поймешь, что ты — тупик. Генетический тупик.
— Заткнись! — прошипел он, сжимая кулаки. — Не смей меня хоронить! Я буду жить в кайф до ста лет! Я буду путешествовать, пить вино и спать сколько хочу!
— Будешь, — согласилась Вероника с пугающим спокойствием. — Ты будешь пить свое дорогое вино в полной тишине. А когда у тебя стукнет инсульт или прихватит сердце, единственным, кто подаст тебе стакан воды, будет сиделка, которой плевать, жив ты или сдох, лишь бы платили. Ты так боялся пеленок и ответственности, что добровольно выбрал одиночество. Ты сам себя кастрировал, Стас. Не только физически. Ты душу свою вырезал.
Она подхватила чемодан и сумку. Тяжесть оттягивала руки, но эта тяжесть была приятной. Это был груз её новой жизни, свободной от лжи и гормональных таблеток.
— Вали! — заорал Станислав, не в силах выносить её пронзительный взгляд. — Вали к своей мамочке! Посмотрим, как ты приползешь через неделю, когда поймешь, что никому не нужна!
Вероника усмехнулась. Впервые за этот вечер на её лице появилась улыбка — горькая, но искренняя.
— Я не приползу, Стас. У меня, может, и осталось мало времени, но оно моё. А у тебя времени вагон. Целая вечность, чтобы сидеть в этой бетонной коробке и слушать, как тишина звенит в ушах. Ты победил природу, поздравляю. Ты стер себя из будущего. Ты — никто. Просто пыль, которая осядет на дорогом паркете.
Она вышла в прихожую. Станислав дернулся было за ней, но остановился на пороге комнаты. Ему вдруг стало страшно переступать эту невидимую черту. Он смотрел, как она надевает пальто, как поправляет шарф перед зеркалом, словно собирается на обычную прогулку.
— Ключи я оставлю на тумбочке, — бросила она, не оборачиваясь. — И, Стас… Не ищи меня. Для тебя я умерла пять лет назад, когда ты лег на операционный стол, не спросив меня. Сегодня мы просто оформили свидетельство о смерти.
Дверь захлопнулась не громко. Не было ни грохота, ни сотрясания стен. Был сухой, короткий щелчок замка, похожий на звук выстрела в висок.
Станислав остался стоять посреди гостиной. Вокруг него валялись разбросанные бумаги с анализами — бессмысленные теперь бумажки, стоившие целое состояние. Диван без подушек выглядел ободранным и неуютным. В квартире мгновенно стало тихо. Это была не та уютная тишина, которой он так гордился. Это была мертвая, вакуумная тишина склепа.
Он прошел на кухню, налил себе вина дрожащей рукой и сделал большой глоток. Вино показалось кислым и теплым, как кровь.
— Дура, — громко сказал он в пустоту, пытаясь убедить себя в своей правоте. — Истеричка. Я прав. Я всё сделал правильно.
Но стены элитной квартиры молчали. Они не отражали звук, они поглощали его. Станислав посмотрел на свое отражение в темном окне. Оттуда на него глядел не успешный мужчина в расцвете сил, а испуганный, стареющий человек с бокалом в руке, запертый в золотой клетке, ключ от которой он только что выбросил в бездну. Впервые за пять лет он почувствовал не облегчение, а леденящий холод, поднимающийся от ног к самому сердцу. Он был абсолютно, безнадежно свободен. И абсолютно, безнадежно один…
