Анна Сергеевна стояла у окна и смотрела на дождь. Капли стекали по стеклу, сливаясь в мутные ручейки, и ей казалось, что вот так же утекает ее жизнь: бесформенно, неостановимо, без смысла. Из коридора доносился голос Валентины Петровны.
— Димочка, ну скажи ей наконец! Я не могу молчать! Она же совсем обнаглела!
Анна вздохнула. Опять. Опять эти разговоры втроем, где она всегда третья лишняя. Дмитрий сидел на диване, изучал экран телефона, и лицо его выражало такую безучастность, будто он находился за тысячу километров отсюда.
— Мам, ну при чем тут Аня? — пробормотал он, не отрывая взгляда от экрана.
— При том! — Валентина Петровна вошла в комнату, держа в руках кухонное полотенце, которым яростно вытирала руки. — При том, что я приехала к вам готовить, убирать, а она сидит на диване с книжкой! Книжки! В субботу! Когда надо дом в порядок приводить!
Анна обернулась. Посмотрела на свекровь, потом на мужа. Дмитрий все так же смотрел в телефон. Молчал.
— Валентина Петровна, я не просила вас готовить, — тихо сказала Анна. — Я сама могу…
— Ах, можешь! — Свекровь всплеснула руками. — Конечно, можешь! Вот только когда мой сын приходит голодный с работы, у него холодильник пустой! А я, старая, больная, должна тащиться через весь город, чтобы мой ребенок был накормлен!
— Мама, я не голодный приходил ни разу, — вяло возразил Дмитрий.
— Ты просто не говоришь! Не хочешь маму расстраивать! — Валентина Петровна повернулась к Анне. — А вы, милочка, могли бы хоть раз сказать спасибо. За то, что я вам жизнь устроила. Квартиру дала. Да вы без меня на улице сидели бы!
Анна почувствовала, как внутри что-то сжимается. Вот оно. Главное оружие. Квартира. Эта проклятая квартира, которая юридически принадлежала Валентине Петровне. Дмитрий получил ее в дар, но мать переоформлять не спешила. И это все знали. И это было козырем во всех, абсолютно всех спорах.
— Спасибо, — сказала Анна. Сказала тихо, глядя в пол.
Валентина Петровна торжествующе хмыкнула, развернулась и ушла на кухню. Дмитрий поднял глаза, мельком взглянул на жену.
— Ну не обращай внимания. Мать волнуется.
И снова уткнулся в телефон.
А Анна осталась стоять у окна. И думала о том, как же все это началось. И почему она не заметила тогда, три года назад, что идет в капкан.
***
Когда они познакомились, Анне было тридцать. Она работала в городской библиотеке имени Горького, выдавала книги, составляла каталоги, сидела в тишине среди пыльных стеллажей и была вполне довольна жизнью. Не замужем, но и не одинока. У нее были подруги, родители, любимая работа. И никаких иллюзий насчет принцев на белом коне. Просто жила. Спокойно.
Дмитрий появился случайно. Заказал установку окон в читальном зале, приехал сам посмотреть объект. Высокий, широкоплечий, в хорошем костюме, с уверенной улыбкой. Поговорили. Он пригласил на кофе. Она согласилась, удивившись самой себе.
Он был обходительным, внимательным. Рассказывал о своем бизнесе, о планах, о том, как построил компанию с нуля. Анна слушала и думала, что, наверное, ей просто повезло. Вот так, в тридцать лет, встретить нормального мужчину. Без пьянства, без безалаберности. С делом, с головой на плечах.
Через месяц он сделал предложение. Прямо в маленьком кафе на углу Советской улицы, где они частенько встречались после ее работы. Достал коробочку с кольцом, улыбнулся.
— Аня, я серьезно к тебе отношусь. Давай поженимся. Зачем тянуть?
Она растерялась. Месяц знакомства. Но ведь они уже не дети, в самом деле. Зачем годами встречаться, если все понятно? Она кивнула. Да.
Свадьба была скромная. Родители Анны, несколько друзей, коллеги Дмитрия. И Валентина Петровна. Она сидела за столом, улыбалась натянуто, смотрела на невестку оценивающе. После второго тоста подошла к Анне, обняла холодно.
— Ну что ж, милая. Теперь ты в нашей семье. Только помни: Дима у меня один. И я его никому не отдам.
Анна тогда приняла это за неудачную шутку. За материнскую ревность, которая рассосется со временем. Но время шло, а ревность не рассасывалась. Наоборот.
В первый же месяц Валентина Петровна заявилась к ним без звонка. Открыла дверь своим ключом (как выяснилось, у нее был дубликат), прошла на кухню, оглядела холодильник и покачала головой.
— Ужас. Совсем ребенка не кормишь.
— Мама, я нормально ем, — сказал Дмитрий, выходя из душа.
— Нормально! Колбаса, сосиски! Это не еда! — Валентина Петровна начала доставать из сумки продукты. Картошку, морковь, мясо. — Сейчас я вам борщ сварю. Нормальный, домашний.
Анна стояла в дверях своей кухни и не понимала, что происходит. Она хотела сказать, что сегодня сама планировала готовить. Что у них есть продукты. Что вообще-то это их дом. Но слова застряли в горле. Валентина Петровна уже повязала фартук, уже гремела кастрюлями, уже командовала:
— Димочка, принеси мне разделочную доску. А ты, Аня, вот картошку почисти.
И Анна почистила. Молча. Потому что не знала, как отказать. Потому что Дмитрий молчал. Потому что это была его мать.
Борщ варился три часа. Валентина Петровна рассказывала о соседях, о здоровье, о том, как ей плохо одной в квартире. Дмитрий кивал, поддакивал. Анна сидела, слушала и чувствовала себя чужой. Когда борщ был готов, свекровь разлила его по тарелкам, села за стол.
— Ну, кушайте. Я старалась.
Они ели. Борщ был действительно хорош. Но Анне он казался горьким.
После этого Валентина Петровна стала приезжать каждую субботу. Без предупреждения. Готовила, убирала, переставляла вещи. Анна пыталась возражать, но наталкивалась на стену непонимания.
— Ты что, против того, чтобы муж нормально питался?
— Я сама могу готовить, Валентина Петровна.
— Могу, могу! Конечно! Только почему-то не готовишь!
Дмитрий отмалчивался. Или кивал матери. Или уходил в комнату. Анна пыталась поговорить с ним наедине.
— Дим, мне неловко. Пусть твоя мама не приезжает каждую неделю. Мы справимся сами.
Он пожал плечами.
— Ей так спокойнее. Она волнуется. Ты же знаешь, я у нее один. Отец умер давно, она одна. Ей важно чувствовать себя нужной.
— Но это наш дом, Дима.
— Ну и что? Она моя мать. Неужели так сложно потерпеть пару часов в субботу?
Пара часов превратилась в целый день. Потом в выходные. Валентина Петровна стала оставаться ночевать. На диване, но факт оставался фактом: она была здесь постоянно.
***
Первый серьезный конфликт случился через полгода после свадьбы. Анна получила предложение о повышении. Заведующая библиотекой уходила на пенсию, и Анне предложили ее место. Небольшая прибавка к зарплате, но главное: ответственность, уважение, возможность что-то менять. Она была счастлива. Пришла домой, рассказала Дмитрию. Он обнял ее, поздравил. Они открыли вино. А потом позвонила Валентина Петровна.
— Димочка, я слышала, твоя жена хочет на новую должность перейти?
— Да, мам. Ей предложили.
— И ты согласился?
— А что такого?
Пауза. Потом голос свекрови, уже холодный, жесткий:
— Дима, приезжай ко мне. Срочно. Мне плохо.
Он поехал. Вернулся через три часа, мрачный. Анна спросила, что случилось. Он сел на диван, потер лицо руками.
— Слушай, Ань. Может, не стоит брать это повышение?
Анна опешила.
— Что? Почему?
— Ну… Мама говорит, что ты станешь больше работать. Задерживаться. А дома кто будет порядок поддерживать? Ужин готовить?
— Дим, это библиотека, а не завод! Я буду приходить в те же часы!
— Но ответственности больше. Нервов больше. Мама права: зачем тебе это? Денег у нас хватает. Я зарабатываю. Живи спокойно, работай как работаешь.
Анна молчала. Не верила своим ушам. Он действительно это говорит? Всерьез?
— Ты понимаешь, что сейчас сказал? — тихо спросила она.
— Что? Я же о тебе забочусь. Зачем тебе лишний стресс?
— Это не стресс. Это моя работа. Моя жизнь, Дима.
— Ну ладно, не психуй. Делай как знаешь. Просто мама переживает.
Но Анна видела его лицо. Видела, что он уже принял решение. За нее. Вместо нее. По указке матери.
Она все-таки взяла повышение. Валентина Петровна неделю не звонила. Демонстративное молчание. Потом приехала, как ни в чем не бывало, и за обедом вдруг сказала:
— Ну что, заведующая, как дела на работе? Уже весь коллектив выгнала?
Анна вздрогнула.
— Что?
— Ну, обычно новые начальники сразу людей увольняют. Чтобы своих набрать.
— Валентина Петровна, я никого не увольняла.
— Пока. Время покажет.
Дмитрий жевал котлету, молчал. Анна поняла тогда: он не заступится. Никогда. Ни в чем.
***
Шли месяцы. Анна пыталась жить так, будто все нормально. Работала, приходила домой, готовила ужин. Дмитрий приезжал поздно, уставший, молчаливый. Валентина Петровна звонила каждый день. Иногда по три раза. Спрашивала, что они ели, как себя чувствует Дима, не заболел ли. Если Анна не брала трубку, свекровь названивала Дмитрию, устраивала истерику: почему невестка не отвечает, может, что-то случилось, может, сын голодный сидит.
По выходным Валентина Петровна приезжала, как по расписанию. Готовила, убирала. Однажды Анна пришла с работы и обнаружила, что в шкафу вещи переложены. Ее платья висели не там, где она оставила.
— Валентина Петровна, вы трогали мои вещи?
— Я навела порядок. У тебя бардак был.
— Это мой шкаф.
— Ну и что? Я помогла.
Анна закрыла дверь спальни, села на кровать. Хотелось кричать. Но она молчала. Потому что крик ничего не изменил бы. Дмитрий все равно встал бы на сторону матери.
А потом начались разговоры о детях.
— Димочка, когда же вы мне внуков подарите? — Валентина Петровна заводила эту песню каждый раз, как приезжала. — Я уже старая. Хочу нянчиться, пока силы есть.
Дмитрий отмалчивался. Анна тоже. Они не обсуждали детей. Вообще не обсуждали будущее. Просто плыли по течению, день за днем, и Анна чувствовала, что тонет.
Однажды вечером, когда Валентины Петровны не было, Анна попыталась заговорить об этом.
— Дим, давай съездим куда-нибудь вдвоем. Хоть на выходные. В соседний город. Просто отдохнуть.
Он посмотрел на нее удивленно.
— Зачем?
— Ну… Мы давно никуда не ездили. Вдвоем. Побыть вместе.
— Мы и так вместе.
— Дим, я серьезно. Давай съездим. Без твоей мамы.
Он нахмурился.
— А что, мама мешает?
— Нет. Просто… Хочется побыть наедине.
— Аня, у меня работа. Заказы. Мне некогда по городам кататься.
— Два дня, Дим. Всего два дня.
Он вздохнул, раздраженно.
— Потом. Как-нибудь потом.
Потом не наступило.
***
На втором году брака Анна поняла, что задыхается. Токсичные отношения в семье, о которых она читала в статьях психологов, стали ее реальностью. Она жила в доме, где ее мнение не имело веса. Где свекровь диктовала, что готовить, как убирать, когда рожать. Где муж был не партнером, а молчаливым наблюдателем. Он не защищал ее. Не поддерживал. Просто кивал матери и отмалчивался с женой.
Анна пыталась найти союзников. Рассказала подруге, Оле, библиотекарше из соседнего отдела.
— Ты знаешь, это ненормально, — сказала Оля, когда они пили чай в обеденный перерыв. — Взрослый мужик не может от мамы отделиться. Это болезнь какая-то. Созависимость.
— Что мне делать?
— Разводиться, — просто ответила Оля. — Пока не поздно. Детей нет, можно уйти чисто. Съезжай, сними квартиру, живи спокойно.
Но Анна боялась. Она боялась остаться одна. Боялась признать поражение. Боялась осуждения: вот, не смогла в браке, не ужилась, сама виновата. И еще она, как ни странно, жалела Дмитрия. Он казался ей жертвой. Слабым, сломленным материнским прессом. Ей хотелось его спасти. Вытащить из этой трясины. Показать, что можно жить иначе.
Наивность? Да. Глупость? Возможно. Но тогда она еще верила.
А потом случилось то, что окончательно сломало равновесие.
Дмитрий потерял крупный заказ. Фирма, с которой он работал несколько лет, разорвала контракт. Без объяснений, резко. Анна не знала подробностей, Дмитрий не рассказывал. Просто стал мрачнее, злее. Стал приходить домой поздно, пах перегаром. А потом начал задерживать зарплату сотрудникам.
Деньги стали кончаться. Не катастрофически, но ощутимо. Анна предложила помочь, отдать свою зарплату. Дмитрий отказался, гордо.
— Я сам разберусь.
Но не разбирался. И тогда в дело вступила Валентина Петровна.
Она приехала однажды утром, села на кухне, сложила руки на столе.
— Дима, я знаю, у тебя проблемы с деньгами.
— Мам, не надо.
— Надо. Ты мой сын. Я помогу. Вот, возьми. — Она достала конверт, протянула ему. — Здесь сто тысяч. На первое время.
Дмитрий замялся, но взял. Анна стояла в дверях, смотрела и понимала: все. Теперь Валентина Петровна получила еще один рычаг. Еще одну цепь.
И действительно. После этого свекровь стала появляться еще чаще. Теперь она не просто готовила и убирала. Она командовала. Требовала отчетов. Спрашивала, на что потрачены деньги. Дмитрий оправдывался, как школьник перед директором. Анна молчала.
Однажды Валентина Петровна заявила:
— Димочка, мне одной в квартире страшно. Давай я к вам перееду. Ненадолго. Пока ты дела не наладишь.
Анна похолодела. Нет. Только не это.
— Дим, нет, — сказала она, когда они остались одни. — Пожалуйста. Это невозможно.
— Аня, у нее проблемы со здоровьем. Она одна. Что я должен делать?
— Она не одна! У нее соседи, подруги! Дим, если она переедет, я не выдержу.
— Не выдержишь? — Он посмотрел на нее холодно. — Это моя мать. И это моя квартира. Вообще-то.
Моя квартира. Вот оно. Главное. Квартира была оформлена на Валентину Петровну. Дмитрий получил ее в пользование, но собственником была мать. И все это знали. И это было последним аргументом.
Анна поняла: она здесь чужая. Временная. Терпимая до поры.
Валентина Петровна переехала через неделю. Привезла три сумки вещей, заняла маленькую комнату, которая раньше была кабинетом Анны. Книги, стол, лампа — все это свекровь вынесла в коридор.
— Мне нужна кровать. Я больная, мне нельзя на диване.
Кровать купили. Поставили. Валентина Петровна обустроилась. И началась жизнь втроем.
***
Жить с свекровью под одной крышей оказалось адом. Валентина Петровна вставала рано, в шесть утра, и начинала грохотать на кухне. Гремела кастрюлями, включала телевизор на полную громкость. Анна просыпалась от шума, шла на кухню. Валентина Петровна смотрела на нее с недовольством.
— А, проснулась. Ну иди, завтракай. Я кашу сварила.
Анна не хотела кашу. Она хотела тишины. Своего утра. Своего кофе, который она пила одна, глядя в окно. Но теперь этого не было.
Дмитрий завтракал молча, быстро уезжал на работу. Оставлял Анну одну с матерью. Валентина Петровна начинала уборку. Мыла полы, вытирала пыль, стирала белье. Все это громко, с комментариями:
— Вот здесь грязь. Как можно так жить? Вот здесь пятно. Надо было сразу вытереть.
Анна уходила на работу и чувствовала себя виноватой. За что? Она не понимала. Но вина была. Постоянная, тяжелая.
Вечером Валентина Петровна готовила ужин. Накрывала на стол, садилась вместе с ними. Говорила без умолку. О соседях, о телевизоре, о здоровье. Дмитрий кивал. Анна молчала. После ужина свекровь садилась в гостиной перед телевизором. Включала сериалы, громко. Анна уходила в спальню, закрывала дверь. Но стены были тонкие, и голоса актеров, смех свекрови, все это проникало сквозь щели. Анна читала книги, но не могла сосредоточиться. Слова плыли перед глазами. Она просто лежала, смотрела в потолок и думала: как же мне выбраться отсюда?
Дмитрий приходил в спальню поздно, ложился молча. Они не разговаривали. Не обнимались. Лежали рядом, как чужие люди.
Однажды Анна попыталась заговорить.
— Дим, нам надо поговорить.
— О чем?
— О нас. О том, что происходит.
— Что происходит?
— Мы не живем. Мы существуем. Твоя мать здесь постоянно. Мне тяжело.
Он вздохнул.
— Аня, она временно. Пока здоровье не наладится.
— Дим, уже полгода прошло. Она не уедет.
— Уедет. Просто дай время.
— Сколько?
Он не ответил. Повернулся на бок, спиной к ней. Анна лежала, смотрела в темноту. И понимала: он не хочет ничего менять. Ему так удобно. Мать готовит, убирает, заботится. Жена молчит, терпит. Идеальный вариант.
А она? Она превратилась в тень. В молчаливое существо, которое ходило на работу, возвращалось домой и пряталось в спальне. Она перестала встречаться с подругами. Перестала читать для удовольствия. Перестала улыбаться. Зеркало показывало ей чужое лицо: осунувшееся, с темными кругами под глазами, с тонкими губами, сжатыми в линию.
***
Второй год совместной жизни с Валентиной Петровной тянулся мучительно. Анна теряла себя по крупицам. Она больше не была заведующей библиотеки. Она была невесткой, которую терпят. Свекровь уже не церемонилась. Она критиковала все: одежду Анны («слишком ярко», «слишком блекло»), ее готовку («пересолила», «недосолила»), ее привычки («опять с книжкой», «совсем на мужа внимания не обращаешь»).
Дмитрий молчал. Всегда молчал. Анна пыталась достучаться до него, но он был как за стеклом. Вежливый, отстраненный. Он приходил домой, целовал мать в щеку, кивал жене. Ужинал, смотрел телевизор, ложился спать. Автомат.
Однажды вечером Валентина Петровна сидела на кухне, пила чай с вареньем. Анна мыла посуду. Свекровь вдруг заговорила, задумчиво:
— Знаешь, Аня, я иногда думаю: а зачем мой Дима вообще женился?
Анна замерла. Обернулась. Валентина Петровна смотрела в чашку, помешивала ложечкой.
— У него все было. Работа, дом, я рядом. Зачем ему жена? Лишние хлопоты.
— Валентина Петровна…
— Ну что? Я же правду говорю. Ты ему нужна? Детей нет. Готовить не умеешь. Зарабатываешь копейки. Так зачем?
Анна молчала. Слова застряли в горле. А свекровь продолжала, спокойно, почти ласково:
— Он меня слушается. Всегда слушался. Я его вырастила одна. Отец умер, когда Диме десять было. Я его подняла, выучила, на ноги поставила. Он мне все обязан. И он это знает.
Анна поставила тарелку на сушилку. Вытерла руки. Посмотрела на свекровь.
— Чего вы хотите, Валентина Петровна?
— Я? — Свекровь улыбнулась. — Ничего. Просто хочу, чтобы ты понимала свое место. Дима мой. Квартира моя. И если ты думаешь, что можешь тут командовать, то ошибаешься.
Анна вышла из кухни. Закрылась в спальне. Села на кровать, обхватила себя руками. Тряслась. Хотелось плакать, но слезы не шли. Внутри была пустота.
Дмитрий пришел через час. Увидел жену, сидящую на кровати, спросил:
— Что случилось?
— Твоя мать. Она сказала, что я здесь лишняя.
Он вздохнул. Сел рядом.
— Ань, ну не принимай все близко к сердцу. Она просто переживает.
— За что, Дим? За что она переживает?
— За меня. За нас.
— Нет. Она переживает, что я заберу у нее сына. Но я не забираю. Ты и так ее.
Он посмотрел на нее странно. Растерянно.
— О чем ты?
— О том, что ты маменькин сынок, Дим. Подкаблучник. Только не под моим каблуком. Под ее.
Она не планировала говорить это. Сорвалось. Дмитрий побледнел.
— Как ты смеешь…
— Смею. Потому что это правда. Ты не можешь ей отказать ни в чем. Она говорит «прыгай», ты прыгаешь. Она говорит «разведись», ты разведешься.
— Она никогда такого не говорила!
— Пока. Но если скажет, ты сделаешь.
Он встал, вышел из комнаты. Хлопнул дверью. Анна осталась сидеть. И поняла: она больше не боится. Страх кончился. Осталась только усталость.
***
Прошло еще несколько месяцев. Анна ходила на работу, как на каторгу. Возвращалась домой, как в тюрьму. Валентина Петровна расцветала. Она чувствовала свою власть, наслаждалась ею. Командовала, распоряжалась, критиковала. Дмитрий молчал. Анна тоже.
Но внутри у Анны что-то менялось. Она начала читать статьи о токсичных семейных отношениях, о психологическом насилии, о созависимости. Узнавала себя в каждой строчке. Вот она, жертва. Вот он, абьюзер. Нет, не муж. Муж просто слабый. Абьюзер — свекровь. И это не классическое насилие, не крики, не побои. Это тихий, методичный прессинг. Обесценивание, контроль, манипуляции через чувство вины.
Анна поняла: она в капкане. И если она хочет выжить, надо выбираться. Но как? Куда идти? У нее была работа, зарплата, но на съемное жилье не хватало. Родители жили в другом конце города, в маленькой однушке. Подруги? У всех свои семьи, свои проблемы. Анна понимала: если она уйдет, она окажется одна. Совсем одна.
И все-таки она начала готовиться. Тихо, незаметно. Откладывала деньги. Понемногу, но каждый месяц. Искала варианты съемного жилья. Пока просто смотрела объявления, прикидывала.
А дома притворялась покорной. Не спорила с Валентиной Петровной. Не пыталась достучаться до Дмитрия. Просто жила, механически. День за днем.
Валентина Петровна это заметила. Однажды сказала Дмитрию, при Анне:
— Смотри, Димочка, жена твоя какая-то странная стала. Молчит все время. Может, заболела?
Дмитрий посмотрел на Анну.
— Ты заболела?
— Нет, — сказала Анна. — Я здорова.
— Тогда почему молчишь?
— Устала.
— От чего?
Она не ответила. Отвернулась. Дмитрий пожал плечами, ушел в комнату. Валентина Петровна осталась сидеть на кухне, смотрела на невестку задумчиво. Анна чувствовала этот взгляд. Тяжелый, изучающий. Свекровь что-то почуяла. Но пока не понимала что.
***
Осенью случился скандал. Большой, громкий, после которого все покатилось к развязке.
Валентина Петровна решила сделать ремонт в комнате Анны и Дмитрия. Без спроса, без обсуждения. Просто заявила однажды утром:
— Димочка, я тут подумала. Надо в вашей спальне обои переклеить. Совсем старые, ободранные. Я мастера вызову, они быстро сделают.
Анна замерла с чашкой кофе в руках.
— Валентина Петровна, это наша комната.
— Ну и что? Квартира моя. Я хочу, чтобы здесь был порядок.
— Мы не хотим ремонт.
— Это ты не хочешь. А Дима хочет. Правда, Димочка?
Дмитрий жевал бутерброд, не поднимая глаз.
— Мам, ну зачем…
— Затем! Потому что у вас тут бардак! И я больше не могу на это смотреть!
Анна поставила чашку на стол. Встала.
— Валентина Петровна, я не хочу ремонт. И вы не имеете права вызывать мастеров без моего согласия.
Свекровь вскочила, лицо ее покраснело.
— Не имею права?! Это моя квартира! Моя! Ты здесь на птичьих правах живешь, милочка! Захочу, выгоню завтра!
— Мама! — Дмитрий наконец поднял голову.
— Что «мама»?! Я правду говорю! Она думает, что хозяйка тут! А на самом деле никто! Я ее терплю, понимаешь, терплю! Ради тебя! Но больше не буду!
Анна стояла, смотрела на свекровь. Холодно, спокойно. И вдруг почувствовала, что страх ушел совсем. Окончательно. Осталось только презрение.
— Хорошо, Валентина Петровна. Я уйду.
— Что?
— Я уйду. Сегодня. Можете делать ремонт где угодно. Мне все равно.
Дмитрий вскочил.
— Аня, ты что несешь?!
— То, что чувствую. Я больше не могу здесь жить. Не хочу. И не буду.
— Аня, успокойся. Мама погорячилась.
— Нет, Дим. Я погорячилась. Три года назад, когда вышла за тебя замуж.
Она вышла из кухни. Пошла в спальню, достала сумку, начала складывать вещи. Руки дрожали, но она продолжала. Дмитрий вошел следом, закрыл дверь.
— Аня, прекрати. Ты никуда не пойдешь.
— Пойду.
— Куда? У тебя денег нет на съемное жилье!
— Есть. Я копила.
Он опешил.
— Что?
— Копила. Полгода. Специально. Чтобы уйти.
Он смотрел на нее, не веря.
— То есть ты планировала? Заранее?
— Да, Дим. Заранее. Потому что ты не муж мне. Ты сын своей матери. И я устала быть третьей лишней в этом доме.
— Аня…
— Нет, Дим. Хватит. Я прожила три года в аду. Три года я терпела твою мать, ее хамство, ее манипуляции. Три года я ждала, что ты встанешь на мою сторону хоть раз. Но ты не встал. Ни разу. И я поняла: ты не встанешь никогда. Потому что ты боишься ее больше, чем любишь меня. Или вообще не любишь. Не знаю уже.
Он молчал. Бледный, растерянный. Анна застегнула сумку, взяла куртку.
— Я подам на развод. Ничего от тебя не хочу. Ни квартиры, ни денег. Ничего. Просто хочу свободу.
Она вышла. Валентина Петровна стояла в коридоре, смотрела торжествующе.
— Ну вот. Наконец-то. Уходи, уходи. Нам без тебя лучше будет.
Анна посмотрела на нее. И вдруг улыбнулась. Слабо, устало.
— Знаете, Валентина Петровна, вы победили. Вы получили своего сына обратно. Целиком. Поздравляю. Только вот что вы будете делать, когда он состарится и поймет, что жизнь прошла мимо? Кого он будет винить? Меня? Или вас?
Свекровь дернулась, открыла рот, но Анна уже вышла за дверь.
Первое время было тяжело. Анна сняла маленькую комнату в коммуналке на окраине города. Дешево, тесно, но свое. Подала на развод. Дмитрий не сопротивлялся. Даже не приехал на суд. Прислал адвоката, который молча подписал все бумаги. Развелись быстро. Без скандалов, без дележа имущества. Просто разошлись.
Анна начала жить заново. Медленно, осторожно. Она ходила на работу, возвращалась в свою комнату, читала, пила чай, смотрела в окно. Тишина. Впервые за три года. Никто не командовал, не критиковал, не звонил по десять раз на дню. Просто тишина.
Первые месяцы она чувствовала себя странно. Будто проснулась после долгой болезни. Тело было слабым, мысли путались. Но постепенно силы возвращались. Анна начала встречаться с подругами, ходить в кино, в театр. Снова улыбаться. Снова чувствовать себя живой.
Прошел год. Потом второй. Анна переехала в однокомнатную квартиру, поближе к центру. Получила повышение на работе. Стала руководителем отдела. У нее появились новые знакомые, интересы. Она записалась на курсы иностранного языка, начала путешествовать. Небольшие поездки, но все-таки. Она возвращала себе жизнь. По кусочкам.
О Дмитрии она слышала изредка. От общих знакомых. Он продолжал жить с матерью. Фирма его еле держалась. Он спился, говорили. Или просто опустился. Подробностей Анна не знала. И не хотела знать. Это была чужая жизнь. Далекая.
А потом, через три года после развода, они встретились. Случайно. На улице, у книжного магазина. Анна вышла с пакетом новых книг, почти столкнулась с ним. Он стоял, смотрел на витрину. Постаревший, осунувшийся, в мятой куртке. Узнал ее, растерялся.
— Аня. Привет.
— Привет, Дим.
Молчание. Неловкое, тягостное. Потом он сказал:
— Ты хорошо выглядишь.
— Спасибо. Ты тоже. — Она солгала. Он выглядел ужасно.
— Как жизнь?
— Нормально. Работаю, живу. А ты?
Он пожал плечами.
— Так же. Работа, дом.
— Мама?
— Да. Живем вместе.
Анна кивнула. Она хотела спросить: доволен ли он? Счастлив ли? Жалеет ли? Но не спросила. Потому что знала ответ. Он был в его глазах. Пустых, усталых. Он был в его согнутых плечах. В мятой куртке. В том, как он стоял здесь, на улице, перед витриной книжного, и смотрел на нее, как на спасение, которое упустил.
— Ну ладно, — сказала Анна. — Мне пора. Удачи, Дим.
— Анна…
Она остановилась. Обернулась.
— Что?
Он открыл рот, закрыл. Покачал головой.
— Ничего. Просто… Прости. Если сможешь.
Она посмотрела на него. Долго, внимательно. Потом кивнула.
— Я уже простила, Дим. Давно. Но это не значит, что я вернусь. Или забуду. Просто простила. И отпустила.
Она развернулась и пошла. Не оглядываясь. А он остался стоять на тротуаре. Один. Как и выбрал когда-то. Сам.
Анна шла по улице, чувствовала холодный ветер на лице, слышала шум машин, голоса прохожих. Жизнь. Настоящая, живая. Ее жизнь. Которую она вернула себе. Которую больше никто не отнимет.
Она думала о прошлом. О трех годах, которые потеряла. Нет, не потеряла. Прожила. Выстрадала. И вынесла урок. О том, что нельзя жить чужой жизнью. Нельзя растворяться в другом человеке. Нельзя терпеть унижения ради призрачного счастья. Что достоинство дороже любви. А свобода дороже покоя.
Она пришла домой, в свою уютную однушку. Поставила чайник, села у окна с новой книгой. За окном шел дождь. Капли стекали по стеклу, сливаясь в мутные ручейки. Анна смотрела на них и улыбалась. Потому что теперь дождь не пугал ее. Не казался концом. Он был просто дождем. Который пройдет. И выглянет солнце.
А она будет здесь. Живая. Свободная. Своя.
