Телефон зазвонил в половине первого ночи. Анна проснулась мгновенно, как всегда в последние месяцы, с тревожным комком в груди. Максим уже тянулся к тумбочке, щурясь на яркий экран.
– Алло, мам? Что случилось?
Она не слышала слов на том конце провода, но голос свекрови угадывался по интонациям мужа: тревожным, виноватым, почти детским.
– Да, конечно. Сейчас приеду. Не волнуйся, мам, я быстро.
Максим уже натягивал джинсы, когда Анна включила ночник.
– Что на этот раз? – спросила она устало, глядя на его спину.
– У мамы давление поднялось. Говорит, голова кружится, страшно одной.
– Максим, мы вчера в час ночи вернулись от нее. Ты проверял все лекарства, мерил ей давление. Оно было нормальное.
Он обернулся, и в его взгляде она прочитала знакомую смесь вины и раздражения.
– Анютка, ну она же одна там. Отец умер пять лет назад, больше у нее никого нет. Я не могу просто так лежать, когда ей плохо.
– А я могу? – тихо спросила Анна. – Лежать одна в нашей квартире, пока ты мчишься в Люберцы посреди ночи?
– Это моя мама, – он застегивал рубашку нервными движениями. – Я не могу бросить ее.
Входная дверь хлопнула минут через десять. Анна осталась сидеть на кровати, обнимая подушку. За окном моросил октябрьский дождь, на экране телефона высветилось время: 00:47. Она вспомнила, как полгода назад, в их первую брачную ночь, они лежали вот так же, обнявшись, и Максим шептал ей, что теперь они одна семья, что он будет защищать ее от всего на свете.
Тогда она еще не знала Галину Степановну.
***
Знакомство с будущей свекровью произошло через месяц после того, как Максим сделал предложение. Они приехали в Люберцы в воскресенье, к обеду. Трехкомнатная хрущевка на четвертом этаже, без лифта, выглядела ухоженной, но старомодной. Тяжелые коричневые портьеры, ковер на стене с оленями, сервант с хрустальными рюмками.
Галина Степановна встретила их в фартуке, вытирая руки о полотенце. Высокая, полная женщина с крепко завитыми волосами и внимательным взглядом темных глаз.
– Вот и невестушка, – она взяла Анну за руки, оглядывая с ног до головы. – А я думала, Максимка совсем меня забыл, все работа да работа.
– Мам, познакомься, это Аня, – Максим обнял мать за плечи. – Она из Твери, работает бухгалтером.
– Из Твери, значит, – Галина Степановна кивнула. – Ну что ж, проходите, проходите. Стол накрыла, старалась. Максимушка борщ любит с телятиной, я специально на рынок ездила.
Обед затянулся на три часа. Свекровь накладывала Максиму добавку за добавкой, расспрашивала Анну о родителях, о работе, о том, где они собираются жить. Когда узнала, что Максим снял однокомнатную квартиру в Текстильщиках, лицо ее стало озабоченным.
– Максимушка, но ведь это же далеко от меня. Если что случится, ты быстро не доедешь.
– Мам, там хорошее метро, я за сорок минут у тебя буду.
– Сорок минут, – повторила она задумчиво. – А если скорую вызывать нужно? У меня с сердцем не все в порядке, ты же знаешь.
Анна молчала, размазывая по тарелке остывшее картофельное пюре. Максим гладил мать по руке, успокаивал, обещал приезжать почаще.
На обратном пути в метро он был задумчивым.
– Она переживает, – сказал он, глядя в окно поезда. – Одна осталась после смерти отца. Для нее я единственный человек на свете.
– У нее есть сестра, – осторожно заметила Анна. – Ты говорил, она живет в Подольске.
– Тетя Лида? Они не общаются лет двадцать. Поссорились из-за бабушкиного наследства. Нет, Анечка, у мамы правда никого, кроме меня, нет.
Она взяла его за руку, переплела пальцы с его пальцами. Тогда ей казалось, что это просто естественная тревога одинокой женщины, что со временем все наладится. Она даже чувствовала какую-то вину: забирала у матери единственного сына, разрушала их привычный мир.
Свадьбу сыграли скромно, в апреле. Галина Степановна плакала всю церемонию в загсе, промокая платком глаза. На банкете в кафе «У камина» она произнесла длинный тост про то, как растила Максима одна, после смерти мужа, как отказывала себе во всем, лишь бы дать сыну образование.
– Теперь он у тебя, доченька, – сказала она, глядя на Анну влажными глазами. – Береги его. Он у меня мягкий, добрый. Обидеть легко.
Подруга Анны, Ольга, сидевшая рядом, тихо фыркнула в бокал с шампанским.
– Она что, правда так сказала? «Обидеть легко»? Ане тридцатилетнего мужика пожалела?
Анна пожала плечами, улыбаясь. В тот момент ей казалось это просто эмоциональностью, материнской тревожностью.
Через два месяца она уже понимала, что ошибалась.
***
Звонки начались почти сразу после свадьбы. Галина Степановна звонила каждый вечер, около восьми, когда они обычно ужинали. Максим брал трубку, и разговор затягивался на полчаса, а то и боль.
– Мам, да. Мы нормально. Поели. Аня готовила макароны с курицей. Нет, мам, не замерз, я свитер надел. Давление? А ты таблетки пила? Вовремя пила? Ну вот видишь.
Анна убирала со стола, мыла посуду, а Максим все говорил и говорил, прижав телефон к уху. Когда он наконец клал трубку, был виноватым и молчаливым.
– Извини, – говорил он. – Она волнуется. Одна же там.
– Максим, а если мы захотим куда-то сходить вечером? В кино, например. Или в гости.
– Ну, мы предупредим маму заранее.
– Почему мы должны предупреждать?
Он смотрел на нее непонимающе, как будто она спрашивала что-то очевидное и странное одновременно.
– Чтобы она не волновалась.
Вскоре звонки стали приходить и днем. «Максимушка, я в магазин пошла, купила тебе колбаску докторскую, ты ведь ее любишь, когда приедете?» «Максимушка, соседка сказала, что в Текстильщиках грабежи участились, вы дверь на ночь на цепочку закрываете?» «Максимушка, я тут подумала, может, вам шторы новые нужны? У меня есть красивые, бордовые, я их не использую».
Анна понимала, что мужа раздирают противоречивые чувства. Он любил мать, чувствовал ответственность за нее, но одновременно уставал от постоянного контроля. Однажды он даже попытался поговорить с Галиной Степановной.
– Мам, ну не надо каждый день звонить. Мы же взрослые люди.
– Максимушка, – голос в трубке дрогнул. – Ты не хочешь со мной разговаривать? Я тебе мешаю?
– Нет, мам, не мешаешь, просто…
– Просто ты теперь женился, и мать тебе не нужна. Я понимаю. Молодой жене старая свекровь только мешает.
– Мам, не говори так.
– А как говорить? Я всю жизнь тебе отдала, Максимушка. Отец умер, когда тебе тринадцать было, помнишь? Я одна тебя растила, на двух работах вкалывала, чтобы в институт поступил. И что теперь? Теперь я тебе обуза.
Максим сдался. Звонки продолжались.
К августу появились и визиты. Галина Степановна приезжала по субботам, якобы «просто проведать», но оставалась до позднего вечера. Она ходила по квартире, заглядывала в холодильник, проверяла, чисто ли вымыт пол.
– Анечка, милая, а пыль на шкафу у вас давно вытиралась? – спрашивала она со снисходительной улыбкой. – Максимушка, у тебя ведь аллергия на пыль.
– Мам, у меня никакой аллергии.
– Была в детстве, разве ты забыл? Доктор говорила, нужно чаще проветривать.
Она приносила с собой еду: банки с маринованными огурцами, пирожки с капустой, трехлитровую кастрюлю борща. «Я знаю, Максимушка, ты мой борщ любишь больше всего», – говорила она, ставя кастрюлю в холодильник, где уже стояла недоеденная курица, которую Анна готовила накануне.
Однажды Анна попробовала деликатно отказаться.
– Галина Степановна, спасибо большое, но у нас еще много еды осталось. Может, не надо было так стараться?
Свекровь замерла, держа в руках пакет с пирожками.
– Ты не любишь мою стряпню? – голос ее был тихим, обиженным.
– Нет, что вы, просто…
– Максимушка, – она повернулась к сыну. – Она не хочет есть то, что я готовлю.
– Мам, Аня просто говорит, что у нас и так еды много.
– Я поняла. Вам мои пирожки не нужны. Я столько времени потратила, тесто делала с утра, а вам не нужно.
Максим обнял мать, успокаивал. Анна молчала, чувствуя, как внутри растет тупая обида. Ей хотелось закричать: «Я не говорила, что не нужно! Я просто сказала, что еды много!» Но она молчала, потому что видела, как мучается Максим, зажатый между ними, между двумя женщинами, которых любил.
Вечером, когда Галина Степановна наконец уехала, он сказал:
– Аня, ну постарайся понять. Ей важно чувствовать, что она нужна. Что ее труд ценят. Она же для меня старается.
– Для тебя или для себя? – спросила Анна, и тут же пожалела о своих словах, увидев, как болезненно он поморщился.
***
В сентябре начались проблемы с бытовыми вещами. Галина Степановна привезла микроволновку, хотя у них уже была. «Эта лучше, Максимушка, у меня лежала без дела, а у вас старая, небезопасная». Потом появился чайник, «более мощный», потом комплект полотенец, «махровые, настоящие, не то что ваши тонкие».
Однажды Анна пришла с работы и обнаружила на кухне новые шторы. Тяжелые, темно-синие, с бахромой. Их старые светлые шторы валялись на диване в гостиной.
– Максим, это что?
Он стоял у окна, сутулясь.
– Мама повесила. Сказала, что наши слишком просвечивают, соседи могут подглядывать.
– Мы на седьмом этаже!
– Ну, она волнуется за нас.
– Максим, это наш дом. Наша квартира. Как она может приходить и менять здесь все по своему усмотрению?
– Она хотела как лучше, – он говорил устало, и Анна понимала, что этот разговор бессмыслен. Он не видел проблемы. Для него это была просто мать, которая заботится о сыне.
Ночью Анна лежала без сна, глядя на темно-синие шторы, сквозь которые не пробивался даже свет уличных фонарей. Ей казалось, что она задыхается в этой темноте, что стены квартиры сужаются, превращая их жилище во что-то чужое, не их.
Она попыталась поговорить с подругой.
– Оль, я не знаю, что делать. Мне кажется, я схожу с ума. Она звонит каждый день, приезжает каждую неделю, таскает свои вещи. Я чувствую, что это не мой дом.
Ольга налила им чай в маленьком кафе рядом с офисом, где они встретились в обеденный перерыв.
– Аня, а ты пыталась поговорить с Максимом серьезно? Объяснить, что тебе некомфортно?
– Пыталась. Он говорит, что я не понимаю, что она одна, что ей нужно чувствовать себя нужной.
– А твои чувства? Они не важны?
Анна смотрела на свой чай, на маленькие круги, расходящиеся от ложки.
– Он любит меня, Оль. Я знаю. Просто он не может ей отказать. Чувство вины, наверное. Она столько для него сделала.
– Вина, – Ольга покачала головой. – Это самая опасная валюта в семейных отношениях. Знаешь, моя подруга Лена развелась из-за того, что муж не мог поставить границы со своей матерью. Три года терпела, а потом просто не выдержала. Ты уверена, что хочешь жить так всю жизнь?
Анна не была уверена. Но любила. И надеялась, что со временем что-то изменится, что Галина Степановна привыкнет к их браку, отпустит немного.
Надежда эта рухнула в октябре, когда свекровь заболела.
***
Это был обычный четверг. Анна задержалась на работе, сдавая отчет. Вернулась домой в девятом часу, уставшая, с мечтой принять ванну и лечь спать пораньше. Максима дома не было. На столе лежала записка: «Уехал к маме, звонила, сказала, что плохо себя чувствует. Приеду поздно. Целую».
Она позвонила ему около десяти. Он взял трубку не сразу, говорил шепотом.
– Аня, не могу говорить. Мама лежит, температура высокая. Врача вызвал, жду.
– Что случилось?
– Не знаю. Жалуется на слабость, говорит, что кружится голова. Я посижу с ней сегодня, хорошо?
Она легла одна, в их большой кровати, и слушала тишину пустой квартиры. За окном шуршал дождь, где-то внизу лаяла собака. Максим вернулся только к утру, бледный, не выспавшийся.
– Врач сказал, ОРВИ. Прописал лекарства. Но маме плохо, она одна там, Анечка.
Следующие две недели он ездил в Люберцы каждый день после работы. Оставался там до позднего вечера, а дважды ночевал, потому что Галина Степановна просила: «Максимушка, мне страшно одной, вдруг температура опять поднимется».
Анна пыталась понять. Она правда пыталась. В конце концов, женщина болела, ей действительно было тяжело. Но внутри поднималось что-то темное, липкое, похожее на ревность, но не к другой женщине, а к обстоятельствам, которые отнимали у нее мужа.
– Максим, может, мы пригласим ее к нам на время болезни? – предложила она однажды. – Тут я могла бы за ней присматривать днем, когда ты на работе.
Он посмотрел на нее с благодарностью.
– Правда? Ты не против?
Она кивнула, хотя внутри все сжималось от предчувствия. Но что еще оставалось? Лучше пусть она будет здесь, под присмотром, чем Максим будет разрываться между двумя домами.
Галина Степановна приехала в субботу, с двумя огромными сумками вещей. Она и правда выглядела неважно: бледная, с кругами под глазами, с платком на шее.
– Анечка, милая, спасибо, что согласилась, – говорила она слабым голосом. – Я постараюсь не мешать.
Первые два дня она действительно не мешала. Лежала на диване в гостиной, пила чай, который Анна приносила ей, смотрела сериалы по телевизору. Максим суетился вокруг матери, приносил лекарства, поправлял подушки.
На третий день Галина Степановна заметно окрепла. Она стала вставать, ходить по квартире, предлагать помощь на кухне. «Анечка, давай я тебе суп сварю, настоящий, куриный, не то что эти твои бульончики». «Анечка, а где у вас тряпка для пыли? Я бы шкаф протерла, а то вижу, давно не вытирался».
Анна чувствовала, как пространство квартиры перестает быть ее пространством. Галина Степановна вставала раньше всех, уже в семь утра на кухне шипела сковородка с яичницей для Максима. «Мужчине нужен плотный завтрак, Анечка, а ты его кормишь одними бутербродами». Она расставляла посуду по-своему, перекладывала продукты в холодильнике, «чтобы было удобнее».
– Максим, – сказала Анна однажды вечером, когда они остались наконец вдвоем в спальне. – Твоей маме уже лучше. Может, ей пора домой?
Он натягивал пижаму, не глядя на нее.
– Аня, врач же сказал, что нужно долечиться. Две недели минимум. Осталось еще несколько дней.
– Она уже бегает по квартире, готовит, убирает. Какое долечивание?
– Ну и хорошо, что окрепла. Но дома ей пока рано. Может, рецидив случиться.
– Или ей просто нравится здесь, – сказала Анна тихо, и тут же пожалела, увидев, как напряглось его лицо.
– Что ты хочешь этим сказать?
– Ничего. Просто она чувствует себя здесь очень комфортно.
– А это плохо? Она моя мать, Аня. Она имеет право чувствовать себя комфортно в доме своего сына.
– Это наш дом, Максим. Наш с тобой. Не ее.
Он молчал, отвернувшись к стене. Анна легла, глядя в темноту. За стеной слышалось бормотание телевизора, где Галина Степановна смотрела очередной сериал.
Две недели растянулись на три. Потом на месяц. Свекровь все еще жила с ними, и Анна уже не решалась поднимать эту тему. Максим воспринимал любые намеки как попытку выгнать больную женщину на улицу. «Анечка, ну что тебе стоит потерпеть еще немного? Видишь же, ей лучше под присмотром».
В ноябре Анна узнала, что беременна.
***
Тест показал две полоски в воскресенье утром. Она стояла в ванной, держа его дрожащими руками, и не знала, радоваться ей или плакать. Ребенок. Они с Максимом хотели ребенка, планировали, что попробуют через год после свадьбы. Но год еще не прошел, и обстоятельства были совсем не те, что она представляла.
Максим обрадовался. Он обнял ее, закружил, целовал в губы, в щеки, в лоб.
– Малыш! У нас будет малыш! Аня, ты представляешь?
Она улыбалась, прижимаясь к нему, и старалась не думать о том, что Галина Степановна все еще живет в их гостиной.
Свекровь отреагировала на новость странно. Сначала она тоже обрадовалась, обняла Анну, поздравила. Но потом, за ужином, сказала:
– Максимушка, конечно, это замечательно. Но где вы будете жить втроем? Однокомнатная квартира это не вариант с ребенком.
– Мы подумаем, мам. Может, найдем двушку.
– На какие деньги? Ты зарабатываешь неплохо, но на ипотеку вас двоих не хватит. Анечке придется в декрет уходить, декретные копейки. Как справитесь?
Максим молчал, глядя в тарелку. Анна чувствовала, как внутри разливается холод.
– Я думала, – продолжала Галина Степановна, размешивая сахар в чае. – У меня трехкомнатная квартира. Большая. Вы могли бы переехать ко мне. Одну комнату под детскую, одну себе, а я в третьей. И деньги сэкономите, и мне помощь с ребенком. Я бы сидела с внуком, пока Анечка на работу выйдет.
Анна посмотрела на Максима, ожидая, что он сразу откажется, скажет, что это невозможно. Но он молчал, задумчивый, как будто взвешивал варианты.
– Не знаю, мам. Это серьезное решение.
– Конечно, серьезное. Но подумайте. Ребенку нужно пространство, свежий воздух. У меня окна во двор выходят, тихо, детская площадка рядом. А здесь у вас что? Шумная улица, выхлопные газы.
– Максим, – позвала Анна тихо. Он посмотрел на нее, и в его глазах она прочитала растерянность. Он действительно думал над этим предложением. Он всерьез рассматривал вариант, что они переедут жить к его матери.
– Мы обсудим это позже, – сказала она, поднимаясь из-за стола. – Извините, мне нужно прилечь. Голова болит.
Она ушла в спальню, закрыла дверь и села на кровать, обхватив руками колени. Внутри все кипело. Переехать к свекрови. Жить в одной квартире. Видеть ее каждый день, слышать ее советы, чувствовать ее контроль над каждым аспектом их жизни. Анна попыталась представить, как это будет: ребенок плачет по ночам, а Галина Степановна входит в комнату без стука, говорит, что он неправильно запеленут, что нужно кормить по-другому, укладывать иначе.
Она знала, что есть семьи, где такая схема работает. Где молодая пара живет с родителями, и все счастливы. Но только если между людьми есть уважение, понимание границ. А у них этого не было.
Ночью она попробовала объяснить это Максиму.
– Максим, я не могу жить с твоей мамой. Понимаешь? Я просто не могу.
– Почему? Она тебе помогать будет. С ребенком это тяжело, Анечка.
– Она не поможет, она захочет все контролировать. Она будет решать, как мне кормить ребенка, как одевать, как воспитывать. Ты же видишь, какая она.
– Какая она? – голос Максима стал жестким. – Заботливая? Любящая?
– Собственническая, – тихо сказала Анна. – Она не видит границ, Максим. Она считает, что имеет право на нашу жизнь.
– Она моя мать. Она имеет право участвовать в жизни своего сына.
– Участвовать, да. Но не управлять ею.
Он отвернулся, натянув одеяло до подбородка.
– Я устал от этих разговоров, Аня. Мы все решим. Но маму я не брошу. Если она хочет помочь нам, я не вижу причин отказываться.
Следующие недели прошли в напряженном молчании. Галина Степановна то и дело возвращалась к теме переезда. «Максимушка, я сегодня в детском магазине была, видела кроватку чудесную. Как раз в ту комнату, что я под детскую готовлю». «Максимушка, знакомая сказала, что пеленки лучше покупать фланелевые, я на рынок схожу, выберу хорошие».
Анна молчала. Она ходила на работу, возвращалась домой, готовила ужин. Токсикоз добавил еще один уровень усталости: по утрам ее тошнило, к вечеру кружилась голова. Максим забирал ее с работы на машине, возил на осмотры к врачу. Он был внимательным, заботливым. Но он не защищал ее от матери.
В середине декабря случился скандал.
Галина Степановна, наконец окончательно выздоровев, объявила, что поедет домой на пару дней, «привести квартиру в порядок». Анна вздохнула с облегчением. Наконец-то они побудут вдвоем, хоть ненадолго.
Вечером того дня они сидели на кухне, пили чай. Было тихо, уютно. За окном падал первый снег.
– Максим, – начала Анна осторожно. – Нам правда нужно поговорить о том, как мы будем жить дальше.
– Я слушаю.
– Я не хочу переезжать к твоей маме. Понимаю, что тебе кажется, это хороший вариант, но для меня это невыносимо. Я чувствую, что задыхаюсь, когда она рядом.
– Аня…
– Подожди, дай мне договорить. Я понимаю, что она одна, что ты за нее волнуешься. Но у нас своя семья. У нас будет ребенок. И мы должны жить отдельно, иначе я просто не справлюсь.
Максим молчал, вращая в руках чашку.
– А как мы справимся финансово? На двоих не хватит на двушку в нормальном районе.
– Найдем что-то попроще. Подальше от центра. Я могу попробовать найти подработку, есть удаленные вакансии для бухгалтеров.
– С ребенком на руках?
– Справлюсь как-нибудь. Главное, чтобы у нас был свой дом.
Он посмотрел на нее, и в его взгляде было столько боли, что Анне стало жаль его.
– Ты ставишь меня перед выбором, – сказал он тихо. – Либо мама, либо ты.
– Нет, Максим. Я прошу тебя выбрать нас. Нашу семью. Меня и нашего ребенка. Твоя мама может жить рядом, мы будем навещать ее, помогать ей. Но не вместе. Пожалуйста.
Он опустил голову, скрыв лицо в ладонях. Анна протянула руку, коснулась его плеча. Они сидели так долго, в тишине, нарушаемой только тиканьем часов на стене.
– Хорошо, – сказал он наконец. – Попробуем найти двушку. Но маме нужно будет объяснить.
– Объяснишь?
– Объясню.
Анна обняла его, прижалась лбом к его виску. Впервые за несколько месяцев она почувствовала надежду.
Надежда оказалась недолгой.
***
Галина Степановна вернулась через три дня, и Максим сообщил ей об их решении за ужином. Анна видела, как он нервничает, как подбирает слова.
– Мам, мы с Аней решили, что поищем двухкомнатную квартиру. Ребенку нужна своя комната, и нам нужно больше пространства.
Галина Степановна положила вилку, вытерла рот салфеткой. Лицо ее было непроницаемым.
– Понятно.
– Мам, ты не обижайся. Просто так будет лучше. Мы будем часто приезжать, конечно. Ты нам очень поможешь с ребенком.
– Конечно, – повторила она. – Конечно, Максимушка. Как скажешь.
Остаток вечера прошел в напряженной тишине. Галина Степановна рано ушла спать, сославшись на головную боль. Максим был мрачным.
– Она расстроилась, – сказал он. – Я знал, что она расстроится.
– Она поймет, – ответила Анна, хотя внутри все холодело от предчувствия.
Следующие дни были странными. Галина Степановна говорила мало, на вопросы отвечала односложно. Ее лицо приобрело выражение застывшей обиды. Максим пытался ее расшевелить, рассказывал что-то смешное с работы, но она только кивала, не слушая.
А потом, в один из вечеров, когда Максим задержался на работе, она пришла к Анне на кухню. Села напротив, сложила руки на столе.
– Анечка, мне нужно с тобой поговорить.
Анна отложила овощечистку, почувствовав, как напряглись плечи.
– Слушаю.
– Ты молодая, – начала Галина Степановна неторопливо. – Ты еще многого не понимаешь. Максимушка у меня мягкий, добрый. Его легко переубедить. Но я хочу, чтобы ты знала: я всю жизнь положила на него. Все. Я не вышла замуж второй раз, хотя были предложения. Я не строила личную жизнь. Я жила только для сына. И вот теперь ты приходишь и хочешь меня от него отодвинуть.
– Галина Степановна, я никого не отодвигаю…
– Не перебивай меня, – голос ее стал жестче. – Я знаю, как таких, как ты, называют. Разлучница. Ты разрушаешь связь между матерью и сыном. Ты внушаешь ему, что я лишняя, что я мешаю. Но ты ошибаешься, девочка. Я была в его жизни первой, и останусь главной. Сколько ты с ним? Год? А я тридцать лет. Тридцать лет я его растила, одевала, кормила, любила. Ты думаешь, он бросит меня ради тебя?
Анна сидела, чувствуя, как кровь отливает от лица. Она хотела ответить, защититься, но слова застревали в горле.
– Я его не отбираю, – выдавила она наконец. – Я просто хочу, чтобы у нас была своя жизнь.
– Своя жизнь, – Галина Степановна усмехнулась. – А мне что, умереть в одиночестве? Я столько сделала для него, а теперь должна сидеть в своей пустой квартире и ждать, когда вы соизволите навестить? Раз в месяц? Раз в полгода?
– Мы будем приезжать часто…
– Не смеши меня. Я знаю, как это бывает. Сначала раз в неделю, потом раз в месяц, потом только на праздники. А потом и вообще забудете. У вас своя семья, свои дела. А я что? Я никому не нужна?
– Галина Степановна…
– Знаешь, что я думаю? – она встала, подошла к окну. – Я думаю, ты бездушная. Холодная. Ты не понимаешь, что такое настоящая семья. Настоящая семья это когда все вместе, когда поддерживают друг друга. А ты хочешь отгородиться, жить в своем мирке. Но Максимушка не такой. Он не предаст меня. Я это знаю.
Она ушла, оставив Анну сидеть на кухне одну. Анина руки дрожали. Она чувствовала себя грязной, виноватой, хотя понимала, что не сделала ничего плохого. Это была манипуляция, чистая и простая. Но от этого понимания не становилось легче.
Максим вернулся поздно. Она рассказала ему о разговоре, пытаясь сохранять спокойствие.
– Она сказала, что я разлучница. Что я холодная и бездушная.
Он слушал, хмурясь.
– Мам просто расстроена. Она не это имела в виду.
– Максим, она сказала именно это. Прямым текстом.
– Ну, она эмоциональная. Остынет.
– А если не остынет? Если она всегда будет так реагировать, когда ей что-то не нравится?
Он не ответил. Лег спать молча, отвернувшись к стене. Анна лежала рядом, глядя в темноту. Внутри росло понимание того, что сражается она не с Галиной Степановной, а с чем-то большим: с привычкой, с годами сформированной зависимостью, с чувством вины, которое свекровь так умело культивировала в своем сыне.
***
Декабрь тянулся медленно. Галина Степановна наконец уехала домой, но звонки участились. Она звонила Максиму по три раза на день, рассказывала о своем плохом самочувствии, о том, как ей одиноко, как страшно. Максим после каждого звонка был мрачным, виноватым.
– Может, мы все-таки переедем к ней? – спросил он однажды. – Хотя бы временно. Пока ребенок маленький.
– Нет, – сказала Анна жестко. – Максим, нет. Мы договорились.
– Но ей плохо там одной!
– Ей не плохо. Ей скучно. Это разные вещи.
– Ты бессердечная, – сказал он тихо, и она почувствовала, как что-то ломается внутри.
– Возможно, – ответила она. – Возможно, я бессердечная. Но я еще и беременная, и устала, и хочу, чтобы мой муж был на моей стороне хоть иногда.
Они почти не разговаривали после этого. Максим уходил рано утром, возвращался поздно вечером. Анна понимала, что он избегает конфронтации, надеется, что проблема как-то сама рассосется. Но проблемы так не работают.
На Новый год они поехали к Галине Степановне. Анна не хотела, но Максим настоял: «Аня, ну это же праздник. Не могу оставить маму одну на Новый год». Они приехали в Люберцы вечером тридцать первого декабря. Стол ломился от еды, которую Галина Степановна готовила несколько дней. Она встретила их приветливо, обняла, как будто между ними ничего не произошло.
За столом она была оживленной, рассказывала истории из прошлого, из детства Максима. Анна сидела, улыбалась в нужных местах, чувствуя себя чужой на этом празднике. Максим был расслабленным, счастливым. Он держал мать за руку, слушал ее рассказы, смеялся. Анина рука лежала на животе, где уже чувствовался легкий бугорок.
– Максимушка, – сказала Галина Степановна, когда они провожали Старый год, – я так рада, что ты здесь. Знаешь, я подумала… может, вы останетесь здесь на зиму? Пока ребенок не родится? Я бы за Анечкой ухаживала, помогала.
Максим посмотрел на Анну, и она прочитала в его взгляде мольбу. Он хотел, чтобы она согласилась. Он хотел порадовать мать, и одновременно снять с себя эту мучительную вину.
– Нет, – сказала Анна. – Спасибо, Галина Степановна, но мы не можем.
Лицо свекрови потемнело.
– Не можем или не хотим?
– И то, и другое.
Они уехали сразу после боя курантов, не дожидаясь даже салата. Максим вел машину молча, сжав челюсти. Анна смотрела в окно на заснеженные улицы, на редкие огни окон, где люди встречали новый год в кругу семьи. Ей хотелось плакать, но слезы не шли.
– Ты унизила мою мать, – сказал Максим, когда они уже были дома.
– Я отказалась от ее предложения.
– Ты сделала ей больно. В праздник.
– А мне не больно? Мне не больно, что мой муж хочет, чтобы мы жили с его матерью, несмотря на мои чувства?
– Ты эгоистка, – он говорил тихо, но в голосе звенела ярость. – Ты думаешь только о себе. Мама права. Ты разрушаешь нашу семью.
Анна встала, медленно, держась за спинку стула.
– Нашу семью? Максим, наша семья это ты, я и ребенок. Не твоя мать. Она была твоей семьей, пока ты не женился. Теперь у тебя новая семья. И ты должен выбрать, с кем ты.
– Я не должен выбирать! – он крикнул, и она вздрогнула. Максим никогда не кричал. – Я могу любить и тебя, и маму! Это не взаимоисключающие вещи!
– Можешь, – согласилась Анна. – Но ты не можешь позволять ей управлять нашей жизнью. А ты позволяешь. Каждый раз, когда она звонит посреди ночи, и ты мчишься к ней. Каждый раз, когда она приносит свою еду, свои вещи, свои шторы, и ты молчишь. Каждый раз, когда она говорит, что я холодная и бездушная, и ты соглашаешься с ней. Ты позволяешь.
Максим стоял посреди комнаты, и Анна видела, как он разрывается, как ему больно. Ей было его жаль. Но жалость это не любовь. И жалость это не основа для семьи.
– Я устала, – сказала она. – Я пойду спать.
В ту ночь она проснулась от боли внизу живота. Резкой, тянущей. Она встала, пошла в туалет, и увидела кровь. Немного, но кровь. Паника накрыла мгновенно.
– Максим! – крикнула она, и голос ее дрожал. – Максим, кровь!
Он вскочил, включил свет. Они вызвали скорую. В больнице врачи сказали, что угроза выкидыша, нужен покой, постельный режим. Ей сделали укол, прописали лекарства, отпустили домой с наказом лежать и не нервничать.
Максим был бледным, испуганным. Он устроил ее на диване, принес подушки, одеяло, чай.
– Прости, – сказал он, сидя рядом. – Прости, Анечка. Я не должен был кричать. Это из-за стресса, правда?
Она кивнула, не глядя на него.
– Наверное.
– Я больше не буду. Обещаю. Ты только поправляйся, пожалуйста.
Он сдержал обещание ровно неделю. Потом Галина Степановна узнала о случившемся (Максим, конечно, ей позвонил) и приехала. Она ворвалась в квартиру с сумками продуктов, причитая и ахая.
– Максимушка, как же так! Почему ты мне не сказал сразу! Я бы приехала, помогла! Анечка, милая, как ты себя чувствуешь?
– Нормально, – Анна лежала на диване, укутанная в плед. – Спасибо.
– Нормально, она говорит, – Галина Степановна покачала головой. – С угрозой выкидыша нормально не бывает. Максимушка, вы что, к врачу ездили? Что сказали?
– Постельный режим. Никаких стрессов.
– Никаких стрессов, – повторила свекровь, и Анне показалось, что в ее голосе звучит укор. – Ну что ж. Придется мне остаться, помочь вам. Анечке нельзя вставать, готовить, убирать. А Максимушка на работе целый день.
– Не надо, – Анна попыталась сесть, но голова закружилась. – Галина Степановна, правда, не надо. Я справлюсь. Максим мне поможет.
– Максим на работе, я сказала. Не глупи, девочка. Я останусь хотя бы на пару недель, пока тебе не станет легче.
Анна посмотрела на Максима, надеясь, что он вмешается, скажет что-то. Но он молчал, виновато избегая ее взгляда.
– Хорошо, – сказала она устало. – Спасибо.
Галина Степановна осталась. Она готовила, убирала, приносила Анне еду на диван. Она была заботливой и внимательной. Но одновременно она не выпускала из рук контроль. Она решала, что Анне есть, когда ложиться спать, когда принимать лекарства. Она говорила с врачами, когда они приходили на осмотр. Она обсуждала с Максимом планы на будущее, делая вид, что Анна не участвует в разговоре.
– Максимушка, я думаю, после родов Анечке нужно будет помощь. Я могла бы переехать сюда на пару месяцев. Или вы ко мне. Так проще будет.
– Посмотрим, мам.
– Что посмотрим? Ты же видишь, она слабая. Ей одной не справиться. А ты на работе пропадаешь.
Анна лежала на диване, слушая их разговор, и чувствовала, как что-то внутри отмирает. Любовь? Надежда? Она не знала. Знала только, что устала. Устала бороться, устала объяснять, устала быть виноватой.
***
Галина Степановна прожила у них до конца января. Анне стало лучше, врачи сняли постельный режим, разрешили вставать, двигаться. Но свекровь никуда не уезжала. «Анечка, ты же знаешь, рецидив может случиться. Я побуду еще немного, присмотрю за тобой».
Максим не возражал. Больше того, Анна подозревала, что ему удобно, когда мать рядом. Он приходил с работы в чистую квартиру, где его ждал горячий ужин. Мать встречала его с улыбкой, расспрашивала о делах, укладывала спать, как ребенка. А Анна была просто молчаливой тенью, которая лежала на диване и смотрела в потолок.
Однажды вечером, когда Максим ушел в душ, Галина Степановна села рядом с Анной.
– Знаешь, Анечка, – начала она мягко, – я вижу, тебе тяжело. Я понимаю. Беременность это испытание. Но ты должна понять и меня. Максимушка мой единственный сын. Я не могу просто отойти в сторону и смотреть, как он живет без меня.
– Он не живет без вас, – сказала Анна. – Вы рядом. Всегда.
– Рядом, да, – кивнула свекровь. – Но ты хочешь, чтобы я была дальше. Ты хочешь отгородить его от меня. Я это чувствую. И он это чувствует тоже. Ты ставишь его перед выбором, и это жестоко.
– Я не ставлю…
– Ставишь, – перебила Галина Степановна. – Может, сама того не понимая. Но ты делаешь так, что ему приходится выбирать: либо я, либо ты. А это неправильно. Семья это когда все вместе. Когда поддерживают друг друга, а не разделяются на лагеря.
Анна молчала. Внутри все кипело, но она не знала, как сформулировать свои чувства так, чтобы эта женщина поняла.
– Вы правы, – сказала она наконец. – Семья это когда все вместе. Но вместе не значит жить в одной квартире. Вместе не значит звонить каждый день и контролировать каждый шаг. Вместе значит уважать границы друг друга.
– Границы, – Галина Степановна усмехнулась. – Модное словечко. Раньше такого не было. Раньше семьи жили вместе, и все были счастливы. А теперь вы, молодые, придумали эти границы, и разрушаете то, что строилось годами.
Она встала, ушла на кухню. Анна осталась сидеть, чувствуя, как внутри разливается безнадежность. Бороться с этим было невозможно. Галина Степановна была уверена в своей правоте, и Максим был на ее стороне, даже если не говорил этого вслух.
В начале февраля Анна начала искать работу на дому. Она нашла предложение от небольшой фирмы, которая искала удаленного бухгалтера на неполный день. Зарплата была меньше, чем на ее прежней работе, но хоть что-то. Она хотела иметь свои деньги, возможность, если что, снять жилье отдельно.
Максим узнал об этом случайно, увидев переписку в ее телефоне.
– Ты ищешь работу? Зачем?
– Чтобы иметь свой доход.
– У нас есть деньги. Мне хватает на нас двоих.
– На нас троих, – поправила Анна. – Скоро нас будет трое. И деньги понадобятся.
– Зачем тебе работать сейчас? Ты беременна, тебе нужно отдыхать.
– Я хочу быть независимой, Максим.
Он смотрел на нее долго, и в его взгляде было непонимание, обида.
– Независимой от меня?
– От обстоятельств.
Он не стал спорить, но она видела, что он задет. Галина Степановна тоже узнала о ее планах (Максим, конечно, рассказал) и высказалась категорично.
– Глупости. Беременной работать вредно. Ребенку нужен покой.
– Я буду работать дома, по несколько часов в день.
– А если что-то случится? Если опять угроза начнется?
– Тогда я перестану работать.
– Упрямая, – Галина Степановна покачала головой. – Ну что ж, дело твое. Только потом не говори, что я не предупреждала.
Анна начала работать. Первые недели были тяжелыми: она уставала быстро, к вечеру кружилась голова. Но постепенно втянулась, привыкла. Работа отвлекала от мыслей, от тяжести ситуации, в которой она оказалась.
Галина Степановна наконец уехала в середине февраля, но звонки продолжались. Каждый вечер, около восьми, телефон Максима звонил. Он брал трубку, уходил в другую комнату, разговаривал долго. Когда возвращался, был мрачным.
– Мама говорит, у нее снова давление поднялось.
– Она к врачу ходила?
– Ходила. Ей лекарства прописали, но она говорит, не помогают.
– Может, ей сменить врача?
Он не отвечал, и Анна понимала, что дело не в давлении. Дело в том, что Галина Степановна хотела внимания, хотела, чтобы сын приезжал, звонил, думал о ней. И она добивалась этого единственным доступным ей способом.
В марте случилась история с деньгами.
Галина Степановна позвонила Максиму на работу, сказала, что ей срочно нужны деньги на лечение. Нужно пройти обследование в частной клинике, врачи советуют, но по полису это не покрывается.
– Сколько? – спросил Максим вечером, когда рассказывал Анне.
– Пятьдесят тысяч.
Анна замерла.
– Пятьдесят тысяч? Максим, это почти половина наших сбережений.
– Аня, это мама. Ей нужно лечиться.
– А какое обследование? В какой клинике?
– В «ВитаМед», на Таганке. Мама говорит, там хорошие врачи.
Анна знала «ВитаМед». Дорогая клиника, куда ходили обеспеченные люди, которые могли позволить себе премиальное обслуживание. Но Галина Степановна получала неплохую пенсию, у нее была собственная квартира. Неужели она действительно не могла накопить на обследование сама?
– Максим, а она не может взять кредит? Или рассрочку?
– Аня, ты о чем? Это моя мама. Я не могу позволить ей брать кредит, когда у меня есть деньги.
– Это наши деньги. Наши сбережения. Мы копили на ребенка.
– И что, я должен отказать маме в помощи ради какой-то абстрактной будущности? Она больна сейчас, Аня. Сейчас.
Они поссорились. Первый раз за все время по-настоящему, с криками, с хлопаньем дверей. Анна кричала, что он не видит манипуляций, что мать пользуется его чувством вины. Максим кричал, что она жестокая, что думает только о деньгах.
– Ты хочешь, чтобы моя мать умерла?! – орал он, и лицо его было красным от ярости. – Ты готова пожертвовать ее здоровьем ради своего спокойствия?!
– Я хочу, чтобы она перестала тобой манипулировать! – кричала в ответ Анна. – Я хочу, чтобы ты наконец увидел, что она делает!
Он ушел хлопнув дверью. Вернулся поздно ночью, пьяный, молчаливый. Лег спать, не раздеваясь. Анна лежала рядом, глядя в темноту, и понимала, что проиграла. Максим отдаст матери деньги. Он не может поступить иначе.
Утром он сказал:
– Я переведу маме деньги. Извини, но я не могу отказать.
Анна кивнула, не глядя на него.
– Хорошо.
– Ты злишься?
– Нет. Я просто устала.
Он ушел на работу, а Анна осталась сидеть на кровати, держась за живот, где уже ощущались легкие толчки ребенка. Она думала о том, что через несколько месяцев родится малыш, и они будут воспитывать его в этой атмосфере постоянного напряжения, где каждое решение будет приниматься с оглядкой на Галину Степановну.
Вечером позвонила Ольга.
– Ань, как дела? Ты пропала совсем.
– Нормально. Работаю, жду ребенка.
– Я слышу по твоему голосу, что не нормально. Что случилось?
Анна рассказала. Про деньги, про ссору, про то, что чувствует себя чужой в собственной семье. Ольга слушала молча, изредка вздыхая.
– Аня, это нездоровые отношения. Ты понимаешь? Нездоровые. Максим зависим от матери эмоционально, и ты не сможешь это изменить. Только он сам может что-то изменить, если захочет.
– Он не захочет.
– Тогда тебе нужно решить: готова ли ты жить так всю жизнь? С мужем, который выбирает мать вместо тебя при каждом конфликте?
Анна не знала ответа. Она любила Максима. Но любовь это не всегда достаточная причина оставаться.
***
Апрель прошел в напряженном затишье. Галина Степановна прошла обследование в «ВитаМед» (результаты, как и ожидалось, оказались нормальными, «ничего серьезного, просто возрастные изменения»). Максим ездил к ней каждые выходные, привозил продукты, помогал по дому. Анна оставалась одна, работала, готовила ужин для себя одной.
Живот рос. Она уже не могла надеть прежнюю одежду, ходила в бесформенных платьях, под которыми скрывалась округлившаяся фигура. Максим был внимательным, заботливым. Он гладил ее живот, разговаривал с ребенком, шутил, что будет учить сына (он был уверен, что будет сын) играть в футбол. Но одновременно он отдалялся. Анна чувствовала это. Он был здесь, но не совсем. Его мысли, его внимание были разделены между двумя мирами: миром, где была Анна и ребенок, и миром, где была его мать.
В конце апреля Галина Степановна опять приехала. Без предупреждения, с двумя огромными сумками вещей.
– Максимушка, я решила, что переезжаю к вам. До родов Анечки. Потом посмотрим, может, и насовсем.
Анна стояла на пороге, смотрела на свекровь, на Максима, на эти сумки, и понимала, что финал близок.
– Галина Степановна, мы не приглашали вас переезжать.
– А я и не спрашиваю разрешения, девочка. Это дом моего сына. И если я решила помочь вам, то я помогу.
– Максим, – Анна повернулась к мужу. – Скажи что-нибудь.
Он стоял, опустив голову, и молчал. Анна смотрела на него, и что-то внутри оборвалось.
– Понятно, – сказала она тихо. – Все понятно.
Она ушла в спальню, закрыла дверь. Села на кровать, обхватив руками живот. Ребенок толкался изнутри, настойчиво, и Анна гладила его сквозь ткань платья.
– Малыш, – шептала она. – Прости меня. Прости, что я не смогла сделать наш мир безопасным для тебя.
Максим зашел через полчаса.
– Аня, ну пойми…
– Я поняла, Максим. Я все поняла. Твоя мать будет жить с нами. Теперь, после родов, всегда. И ты не остановишь это. Потому что ты не можешь.
– Это временно. Пока ты не родишь.
– Это навсегда, – она посмотрела на него. – И ты это знаешь.
Он не ответил. Ушел, прикрыв за собой дверь.
Галина Степановна устроилась в гостиной. Снова появились ее вещи, ее еда, ее порядки. Она вставала рано, готовила завтрак, убирала. Она давала Анне советы, как нужно готовиться к родам, что покупать для ребенка, как себя вести.
– Анечка, милая, тебе нужно больше отдыхать. Я вижу, ты устаешь. Брось эту работу, в декрете все равно пособие платить будут.
– Я не хочу бросать.
– Упрямая, – вздыхала Галина Степановна. – Ну что ж, как знаешь. Только ребенку хуже будет.
Анна молчала. Ей не хватало сил спорить. Она работала, спала, ела. Существовала, но не жила.
Максим пытался сгладить ситуацию. Он приносил ей цветы, предлагал сходить куда-нибудь вдвоем. Но Анна чувствовала фальшь в этих жестах. Он пытался загладить вину, но не решить проблему.
– Максим, – сказала она однажды. – Мне кажется, нам нужно поговорить. Серьезно.
– О чем?
– О нас. О нашем браке. О том, есть ли у нас будущее.
Он замер, и в его глазах появился страх.
– Аня, ты о чем? Ты что, хочешь развода?
– Я не знаю. Может быть. Я просто устала жить вот так.
– Вот так это как?
– В постоянном напряжении. В ситуации, где я не чувствую себя частью семьи. Где твоя мать важнее меня.
– Мама не важнее тебя!
– Правда? Тогда почему она живет здесь, хотя я просила этого не допускать? Почему ты отдал ей наши сбережения? Почему ты каждый день уезжаешь к ней, оставляя меня одну?
Максим сидел, сжав руки в кулаки.
– Она моя мать, Аня. Я не могу ее бросить.
– Я не прошу тебя ее бросать. Я прошу поставить границы. Но ты не можешь. Или не хочешь.
– Ты ревнуешь к моей матери, – сказал он вдруг, и в его голосе прозвучало обвинение. – Это же абсурд.
– Может, и абсурд, – согласилась Анна. – Но это так. Я ревную. К женщине, которая забирает у меня мужа. К женщине, которая не дает мне дышать. К женщине, которая разрушает наш брак, и ты ей в этом помогаешь.
– Она не разрушает!
– Разрушает, Максим. Медленно, методично. И ты слепой, если не видишь этого.
Он встал, вышел из комнаты. Хлопнула дверь. Анна осталась сидеть одна, и слезы наконец пошли. Она плакала тихо, уткнувшись лицом в подушку, чтобы Галина Степановна не слышала.
***
Роды начались в середине мая, на две недели раньше срока. Анна проснулась ночью от резкой боли внизу живота. Отошли воды. Максим вызвал скорую, собрал вещи. Галина Степановна суетилась рядом, причитая: «Боже мой, раньше срока, это же опасно!»
В роддоме Анну сразу увезли в родзал. Максиму разрешили присутствовать. Он держал ее за руку, гладил по лбу, говорил, что все будет хорошо. Анна смотрела на него сквозь пелену боли и думала, что, может быть, ребенок все изменит. Может быть, когда он увидит сына, что-то в нем переменится.
Сын родился на рассвете. Маленький, красный, орущий. Врач положила его Анне на грудь, и она смотрела на эту крошечную морщинистую мордашку, чувствуя, как внутри разливается любовь, огромная и всепоглощающая.
– Привет, малыш, – шептала она. – Привет, мой хороший.
Максим плакал. Он гладил сына по головке, целовал Анну в лоб.
– Спасибо, – говорил он. – Спасибо, что подарила мне его.
Галина Степановна приехала в роддом уже к обеду. Она ворвалась в палату с букетом цветов и коробкой конфет.
– Максимушка! Внучек! Дай посмотреть!
Максим взял сына из кроватки, передал матери. Галина Степановна смотрела на ребенка, и лицо ее светилось.
– Похож на тебя, Максимушка. Точная копия. Анечка, милая, ты молодец. Родила здорового богатыря.
Анна лежала, глядя на эту картину: муж, свекровь, ребенок. Она чувствовала себя лишней, как будто ее главная функция выполнена, и теперь она просто фон.
Из роддома ее выписали через пять дней. Максим приехал на машине с детским креслом. Галина Степановна сидела на заднем сиденье, держала сумку с вещами. Дома уже все было готово: кроватка в спальне, пеленки, распашонки, бутылочки.
– Я все приготовила, – сообщила Галина Степановна. – Анечка, ты только отдыхай. Я буду помогать.
Помощь свекрови оказалась удушающей. Она дежурила у кроватки сына (они назвали его Артемом), брала его на руки при первом писке, качала, кормила из бутылочки, когда Анна уставала кормить грудью. Она купала его, пеленала, меняла подгузники. Она делала все сама, не давая Анне даже попробовать.
– Отдохни, Анечка. Ты устала. Я сама справлюсь.
Анна чувствовала, как ребенок отдаляется от нее. Он привыкал к рукам бабушки, переставал плакать только тогда, когда Галина Степановна брала его. Максим тоже проводил с сыном мало времени: приходил с работы уставшим, обнимал Артема, но через несколько минут передавал его матери.
– Мам, он опять плачет. Может, голодный?
– Я покормлю, Максимушка. Не волнуйся.
Анна сидела в стороне, наблюдая, как ее семья существует без нее. Она чувствовала себя ненужной, лишней. Ребенок, которого она выносила и родила, принадлежал теперь не ей, а Галине Степановне.
Однажды ночью, когда Артем проснулся, Анна встала, чтобы подойти к нему. Но Галина Степановна была быстрее. Она уже стояла у кроватки, качая малыша.
– Спи, Анечка. Я сама его успокою.
– Галина Степановна, это мой сын. Я сама справлюсь.
– Не упрямься. Ты устала. Тебе нужен сон.
– Я хочу быть с ним!
– Не кричи, разбудишь ребенка, – свекровь смотрела на нее холодно. – Ты эгоистка, Анечка. Думаешь только о себе. Ребенку нужен покой, а ты устраиваешь истерики.
Анна стояла посреди комнаты, дрожа от ярости и бессилия. Максим спал, не просыпаясь. Галина Степановна качала Артема, напевая тихую колыбельную. И Анна поняла, что проиграла. Окончательно.
***
В июне она приняла решение.
Это было тихое утро. Максим уехал на работу, Галина Степановна возилась на кухне. Артем спал в кроватке. Анна сидела у окна, глядя на серое московское небо, и чувствовала, как внутри больше нет ничего. Ни любви, ни надежды, ни боли. Только пустота.
Она позвонила маме, в Тверь.
– Мам, можно мне к тебе приехать? С Артемом. На какое-то время.
– Конечно, доченька. Что-то случилось?
– Расскажу, когда приеду.
Она собрала вещи тихо, пока Галина Степановна была на кухне. Взяла только самое необходимое: одежду для себя и ребенка, документы, телефон. Завернула Артема в одеяло, взяла сумку.
– Анечка, ты куда? – Галина Степановна вышла из кухни, вытирая руки о полотенце.
– К маме. Ненадолго.
– А Максимушка знает?
– Нет. Я ему позвоню.
– Анечка, ты что, всерьез собралась уйти? С ребенком? Без разрешения мужа?
– Мне не нужно разрешение. Это мой сын.
– И его тоже! – голос Галины Степановны повысился. – Ты не имеешь права!
– Имею, – Анна открыла дверь. – Я его мать.
Она ушла, не оглядываясь. Спустилась по лестнице, вышла на улицу. Поймала такси, назвала адрес вокзала. Артем спал у нее на руках, сопя носом. Анна гладила его по головке, и слезы капали на одеяло.
На вокзале она купила билет на ближайший поезд до Твери. Максиму написала сообщение: «Уехала к маме. Мне нужно время подумать. Поговорим позже».
Он позвонил через десять минут.
– Аня, что происходит? Мама сказала, ты ушла с Артемом!
– Да, Максим. Я уехала.
– Куда? Зачем?
– Мне нужно побыть одной. Подумать о нашем браке.
– О каком браке? Аня, ты что, хочешь развестись?!
Она молчала, глядя на табло с расписанием поездов.
– Возможно.
– Из-за чего?! Из-за мамы?!
– Из-за того, что я больше не могу так жить, Максим. Из-за того, что ты не видишь меня. Из-за того, что твоя мать важнее твоей семьи.
– Аня, вернись. Пожалуйста. Мы все обсудим.
– Нет. Я вернусь, когда буду готова. Или не вернусь вообще. Я пока не знаю.
Она отключила телефон, положила его в сумку. Максим звонил еще несколько раз, но она не отвечала.
В Твери ее встретила мама. Невысокая, седая женщина с добрыми глазами. Она обняла Анну, взяла сумку.
– Доченька, что случилось?
– Я ушла от Максима, мам. Не знаю, навсегда или нет. Но жить так я больше не могу.
Мама не задавала лишних вопросов. Устроила Анну в старой комнате, где сохранились плакаты с любимыми группами, книжные полки, узкая кровать. Поставила детскую кроватку рядом. Приготовила ужин.
Вечером они сидели на кухне, пили чай. Артем спал. За окном сгущались сумерки.
– Расскажи, – сказала мама.
Анна рассказала. Обо всем: о звонках, о вторжениях, о деньгах, о том, как Галина Степановна забрала у нее ребенка. Мама слушала, изредка вздыхая.
– Знаешь, Анечка, – сказала она, когда Анна закончила. – Есть женщины, которые не могут отпустить своих сыновей. Они воспринимают их как продолжение себя, как свою собственность. И ты не сможешь изменить это. Только сам Максим может что-то изменить, если поймет, что это неправильно.
– Он не поймет. Он считает, что я эгоистка, что я разрушаю их связь.
– Тогда ты должна решить: готова ли ты жить в таких условиях всю жизнь?
– Нет, мам. Не готова.
Мама взяла ее за руку, сжала.
– Тогда ты уже приняла решение, доченька.
***
Максим приехал в Тверь через неделю. Позвонил в дверь рано утром, стоял на пороге бледный, не выспавшийся.
– Аня, можно войти?
Она пропустила его. Мама тактично ушла в магазин, забрав Артема. Они остались вдвоем на кухне.
– Почему ты уехала? – спросил Максим, и голос его дрожал. – Почему не поговорила со мной?
– Я пыталась говорить. Сотни раз. Ты не слышал.
– Я слышал! Я просто не понимаю, что ты хочешь!
– Я хочу, чтобы ты выбрал нас. Меня и Артема. Чтобы ты поставил границы со своей матерью. Чтобы мы жили отдельно, своей жизнью.
– Мама не мешает нам жить!
– Мешает, Максим. Она управляет нами. Она забрала у меня моего ребенка. Она сделала так, что я чувствую себя чужой в собственной семье.
Он молчал, глядя в пол.
– Я люблю тебя, Аня. И Артема люблю. Но не могу бросить маму. Она одна, ей больно.
– А мне не больно?
Он поднял голову, и в его глазах стояли слезы.
– Больно. Я вижу. Но не знаю, что делать. Я разрываюсь между вами, и мне кажется, что я схожу с ума.
Анна подошла к нему, села рядом. Взяла его за руку.
– Максим, послушай. Я понимаю, что тебе тяжело. Понимаю, что ты любишь свою маму. Но семья это не только кровь. Семья это выбор. И ты должен выбрать. Либо ты с нами, и тогда мы строим нашу жизнь, где твоя мама участвует, но не управляет. Либо ты с ней, и тогда я ухожу. Потому что больше так я не могу.
– Ты ставишь меня перед выбором, – сказал он тихо.
– Да. Ставлю. Потому что другого выхода нет.
Он сидел долго, молча. Потом встал, подошел к окну.
– Мне нужно время подумать.
– Хорошо. Думай. Я подожду.
Он ушел через час, не увидев Артема. Анна стояла у окна, смотрела, как он садится в машину, уезжает. Мама вернулась с прогулки, принесла Артема.
– Ну что?
– Не знаю, мам. Сказал, ему нужно время подумать.
– А ты как думаешь, что он выберет?
Анна взяла сына на руки, прижала к груди.
– Думаю, он выберет ее.
Максим не звонил две недели. Анна жила в Твери, работала удаленно, ухаживала за Артемом. Мама помогала, но не навязывалась. Дни тянулись медленно, размеренно. Анна чувствовала, как постепенно возвращается к себе, к своим ощущениям, к своей личности, которую где-то потеряла в этом браке.
Артем рос, менялся каждый день. Он улыбался, агукал, тянулся к Аниным пальцам. Она проводила с ним часы, просто смотрела на него, гладила, разговаривала. Ребенок узнавал ее, успокаивался от ее голоса. Связь между ними укреплялась, и Анна понимала, что именно этого ей не хватало в Москве: возможности быть матерью своему ребенку.
В конце июня Максим приехал снова. На этот раз он был решительным.
– Аня, я хочу, чтобы ты вернулась. Я поговорил с мамой. Она согласилась не жить с нами. Мы найдем двушку, как планировали. Начнем все сначала.
Анна смотрела на него, и внутри не было радости, которую она ожидала услышать.
– Ты правда поговорил с ней? Или просто сказал то, что я хочу услышать?
– Поговорил. Это было тяжело. Она плакала, обвиняла меня. Но я сказал. Сказал, что моя семья это ты и Артем, и я должен жить с вами.
– И что она ответила?
Максим помолчал.
– Она сказала, что я предаю ее. Что она для меня больше ничего не значит.
– И ты что?
– Я сказал, что это не так. Что я люблю ее, но должен построить свою жизнь. Она не приняла этого. Ушла обиженная.
Анна вздохнула.
– Максим, понимаешь, в чем проблема? Даже если мы вернемся, даже если найдем отдельную квартиру, она не отступит. Она будет звонить, приезжать, требовать внимания. И ты будешь разрываться снова. Потому что не можешь ей отказать.
– Я научусь, – сказал он. – Аня, дай мне шанс. Я правда хочу, чтобы мы были вместе.
Она смотрела на него долго. Этот мужчина, которого она любила, который был отцом ее ребенка, стоял перед ней и просил еще один шанс. И она не знала, верить ему или нет.
– Я подумаю, – сказала она. – Но обещать ничего не могу.
– Хорошо. Я подожду.
Он попросил увидеть Артема. Анна принесла сына, и Максим взял его на руки, прижал к груди. Его лицо смягчилось, глаза наполнились слезами.
– Привет, малыш. Я твой папа. Извини, что не был рядом.
Артем смотрел на него круглыми глазами, сжимал в кулачке край рубашки. Максим целовал его в лоб, в щеки, качал на руках. Анна стояла в стороне, наблюдая за ними, и чувствовала, как внутри все сжимается от боли.
Когда Максим уехал, мама спросила:
– Ты вернешься к нему?
Анна сидела на диване, держа спящего Артема на руках.
– Не знаю, мам. Я хочу верить, что он изменится. Но боюсь, что через месяц все будет как прежде.
– А ты сама чего хочешь? Не для него, не для ребенка. Для себя.
Анна задумалась. Чего она хотела? Семью, любовь, дом, где можно дышать свободно. Но возможно ли это с Максимом?
– Хочу попробовать еще раз, – сказала она наконец. – Но с условиями. Если через полгода ничего не изменится, я ухожу окончательно.
***
Они вернулись в Москву в начале июля. Максим снял двухкомнатную квартиру в Бутово, подальше от Люберец. Квартира была светлая, чистая, с окнами во двор. Детская комната маленькая, но уютная. Анна расставила вещи, повесила новые светлые шторы, которые купила сама.
Первые недели были хорошими. Максим приходил с работы вовремя, играл с Артемом, помогал по дому. Галина Степановна звонила, но Максим разговаривал с ней коротко, обещал приехать в выходные.
– Видишь, – говорил он Анне. – Я держу слово. Я ставлю границы.
Анна хотела верить. Но внутри жило предчувствие, что это затишье временное.
И она оказалась права.
В августе Галина Степановна позвонила среди ночи. Максим схватил телефон, выслушал, побледнел.
– Мама упала. Сломала руку. Ей нужна помощь.
– Вызови скорую.
– Уже вызвала. Но она одна, Аня. Я должен поехать.
Он уехал. Вернулся только к утру. Галина Степановна действительно сломала руку, наложили гипс. Врачи сказали, что ей нужен уход, она не сможет сама себя обслуживать.
– Я заберу ее к нам, – сказал Максим. – На время, пока рука не заживет.
– Максим, нет.
– Аня, у нее сломана рука! Что я, брошу ее?
– Наймите сиделку. Есть специальные службы.
– На какие деньги? Это дорого.
– На те деньги, которые ты ей отдал на обследование.
Он смотрел на нее, и в его взгляде была та же старая смесь вины и раздражения.
– Ты жестокая, Аня. Правда жестокая.
– Я реалистка. Если она переедет сюда, она не уедет. Ты же знаешь.
– Это моя мать!
– А это наша семья!
Они кричали друг на друга, пока Артем не проснулся и не заплакал. Анна взяла сына на руки, ушла в детскую. Максим остался в гостиной, сжав голову руками.
Утром он сказал:
– Я заберу маму. Извини, но я не могу иначе.
– Тогда я ухожу, – ответила Анна тихо.
– Что?
– Я сказала: я ухожу. Мы договаривались, Максим. Ты обещал границы. А ты снова выбираешь ее.
– Я не выбираю! У нее сломана рука, это временно!
– Ничего у вас не бывает временно. Она останется навсегда, и ты это знаешь.
Он молчал, и молчание это было ответом.
***
Анна не ушла сразу. Она осталась еще на месяц, наблюдая, как Галина Степановна снова обживается в их квартире. Рука у нее заживала, гипс сняли уже через три недели. Но свекровь не уезжала. Она говорила, что рука еще слабая, что ей страшно одной. Максим кивал, соглашался.
Сентябрь был холодным. Анна смотрела в окно на желтеющие деревья, на серое небо, и понимала, что конец близок. Она больше не злилась. Просто устала. Устала бороться за человека, который не хотел быть на ее стороне.
Однажды вечером, когда Максим вернулся с работы, она сказала:
– Нам нужно поговорить.
Они сели на кухне. Галина Степановна была в гостиной, смотрела телевизор. Артем спал.
– Я подаю на развод, – сказала Анна.
Максим замер с чашкой в руках.
– Что?
– Я подаю на развод. Это не работает, Максим. Мы не работаем.
– Аня, подожди. Может, еще попробуем?
– Мы пробовали. Я дала тебе шанс. Ты его упустил.
– Из-за мамы? Из-за того, что я не бросил ее с переломом?
– Из-за того, что ты не можешь выбрать свою семью. Из-за того, что я всегда буду на втором месте после нее. Из-за того, что я не хочу растить Артема в такой атмосфере.
Он опустил голову, и Анна видела, как плечи его дрожат.
– Я люблю тебя, – сказал он глухо.
– Знаю. Но это не главное. Главное, что ты не можешь защитить меня. Не можешь поставить границы. И я устала чувствовать себя чужой в собственной семье.
– Что будет с Артемом?
– Ты его отец. Будешь видеться, когда захочешь. Я не стану препятствовать.
Максим сидел молча долго. Потом встал, подошел к окну.
– Я не знаю, как жить без вас.
– Научишься, – сказала Анна. – Ты сильнее, чем думаешь. Просто нужно захотеть.
Он обернулся, посмотрел на нее.
– А ты? Ты научишься жить без меня?
– Уже научилась, Максим. Давно.
***
Документы на развод она подала в октябре. Процесс был долгим, бюрократическим. Максим не сопротивлялся, согласился на все условия. Они разделили имущество, договорились об алиментах, о графике встреч с ребенком.
Галина Степановна узнала о разводе и позвонила Анне.
– Ты разрушила его жизнь, – сказала она холодно. – Он любил тебя, а ты предала его.
– Я не предавала, – ответила Анна спокойно. – Я просто сделала выбор жить свою жизнь.
– Эгоистка.
– Может быть. Но я счастливее, чем была с вами.
Она положила трубку, и впервые за долгое время почувствовала облегчение.
Развод оформили в декабре. Анна сняла однокомнатную квартиру в Медведкове, устроилась на работу с возможностью частично работать из дома. Артем рос, менялся каждый день. Максим приезжал дважды в неделю, забирал сына на несколько часов. Они почти не разговаривали, только о ребенке.
Однажды, в конце декабря, когда Максим привез Артема обратно, он задержался на пороге.
– Аня, можно спросить?
– Да.
– Ты жалеешь? О том, что мы расстались?
Анна посмотрела на него. Он постарел за этот год, появились морщины у глаз, седые волосы на висках.
– Нет, – сказала она честно. – Не жалею. Мне жаль, что так вышло. Но я не жалею о своем решении.
– Мама говорит, ты была неправа.
– Твоя мама всегда будет так говорить, Максим. Это ее право.
Он кивнул, повернулся к двери.
– Максим, – окликнула его Анна.
– Да?
– Ты когда-нибудь думал о том, чтобы пойти к психологу? Разобраться в том, почему тебе так трудно с ней?
Он усмехнулся грустно.
– Думал. Но мама говорит, что психологи это для слабаков. Что нормальные люди сами со всем справляются.
– Ты так и будешь слушать, что она говорит?
Он не ответил. Ушел, прикрыв за собой дверь.
***
Прошло полгода. Анна привыкла к новой жизни: к одиночеству, к свободе, к тому, что решения принимает сама. Артем рос здоровым, веселым ребенком. Она устроила его в ясли, вышла на полный рабочий день. Зарплаты хватало на съемную квартиру, на еду, на одежду ребенку. Жили скромно, но спокойно.
Максим приезжал регулярно. Иногда брал сына на выходные. Анна знала, что он водит Артема к Галине Степановне, и это ее тревожило. Но она не могла запретить ребенку видеться с бабушкой.
Однажды весенним вечером в дверь позвонили. Анна открыла и увидела Максима. Он был бледным, усталым.
– Можно войти?
– Конечно.
Они сели на кухне. Анна заварила чай.
– Что случилось?
Максим молчал долго, вращая чашку в руках.
– Я ушел от мамы.
Анна замерла.
– Что?
– Снял квартиру. Переехал. Сказал ей, что буду жить отдельно.
– Максим…
– Ты была права, Аня. Все это время ты была права. Я не видел, как она управляет мной. Как разрушает мою жизнь. А потом… потом я встретил одну женщину. Мы начали встречаться. И она сказала то же самое, что и ты. Что пока я не отделюсь от матери, у меня не будет нормальных отношений ни с кем.
Анна смотрела на него, и внутри было странное чувство: не злость, не радость, а что-то вроде печали.
– Рада за тебя, – сказала она тихо.
– Я пришел сказать спасибо. И извиниться. Я был плохим мужем. Я не защищал тебя. И я потерял нашу семью из-за своей слепоты.
– Максим, уже не важно. Прошлое не вернешь.
– Знаю, – он поднял голову, посмотрел на нее. – Но если бы можно было… если бы у нас был еще один шанс…
Анна покачала головой.
– Нет, Максим. Слишком много боли. Слишком много было сказано и сделано. Мы не вернемся к тому, что было.
Он кивнул, принимая ее слова.
– Как мама отреагировала? – спросила Анна.
– Плохо. Сказала, что я предатель. Что после всего, что она для меня сделала, я платю ей черной неблагодарностью. Плакала, угрожала, что покончит с собой.
– И?
– И я сказал, что это ее выбор. Что я люблю ее, но должен жить свою жизнь. Первый раз в жизни я сказал ей нет. И знаешь что? Она не покончила с собой. Просто перестала мне звонить. Вот уже две недели молчит.
– Она вернется, – сказала Анна. – Такие люди всегда возвращаются, когда понимают, что угрозы не работают.
– Возможно. Но теперь я готов к этому.
Они сидели молча, допивая чай. За окном пели птицы, светило весеннее солнце.
– Будь счастлив, Максим, – сказала Анна, провожая его к двери.
– И ты, Аня. И ты.
Он ушел, и Анна закрыла дверь. Села на диван, где спал Артем, обняла сына. Он сопел носом, и на губах играла легкая улыбка.
Она думала о том, что иногда любовь недостаточна. Иногда нужна еще смелость: смелость поставить границы, смелость сказать нет, смелость уйти. И она нашла в себе эту смелость, пусть и поздно.
Жизнь продолжалась. Без драм, без криков, без ночных звонков. Просто жизнь: работа, ребенок, редкие встречи с подругами, книги по вечерам, тишина в квартире. Анна не знала, будет ли у нее еще одна любовь. Не знала, встретит ли кого-то, с кем сможет построить по-настоящему здоровые отношения. Но знала точно: она больше не позволит никому управлять ее жизнью. Ни свекрови, ни мужу, ни даже своим собственным страхам.
