– Опять суп жидкий, Лена. Я же просил нормальный борщ сварить, а ты что-то непонятное налила.
Она не подняла глаз от тарелки. Ложка застыла на полпути ко рту. Игорь сидел напротив, раздраженно отодвигая миску, и она видела, как напрягается его челюсть. Вот сейчас начнется. Опять начнется.
– Я варила из того, что было, – тихо сказала Лена. – Картошка, капуста, морковка. Мяса не было.
– Как это не было? Мама же деньги на еду дает каждую неделю. Куда ты их деваешь?
Лена сжала ложку сильнее. Пальцы побелели. Она могла бы ответить, могла бы объяснить в сотый раз, что триста рублей в неделю, это все, что Галина Петровна выделяет на продукты для них двоих, не хватает даже на самое необходимое. Что она уже третий месяц варит супы из одних овощей, потому что мясо стоит дорого, а свекровь считает, что молодым семьям роскошь ни к чему. Могла бы сказать, что последний раз покупала себе что-то месяца четыре назад, и то только носки, потому что старые совсем протерлись. Но какой смысл? Игорь все равно не услышит. Он никогда не слышит.
– Я экономлю, как могу, – сказала она вместо этого.
– Экономишь, – передразнил он и встал из-за стола. – Мама права. Ты не умеешь вести хозяйство. Я на работе весь день вкалываю, а дома даже нормально поесть не могу.
Он хлопнул дверью, уходя в комнату, и Лена осталась одна на кухне площадью шесть квадратных метров, где старый холодильник гудел, как трактор, а на потертом линолеуме расползалась трещина. Она посмотрела на свою тарелку с жидким супом, в котором плавали кусочки вчерашней картошки и жалкие полоски капусты, и вдруг почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Не от супа. От всего этого. От того, что ей двадцать восемь лет, и она сидит на кухне, словно провинившаяся школьница, и оправдывается перед мужем за то, что не может накормить его мясом на триста рублей в неделю.
Как она вообще сюда попала?
***
Три года назад Лена думала, что выходит замуж за принца. Игорь тогда казался таким надежным, таким правильным. Работал инженером на заводе, получал нормальную зарплату, не пил, не курил. Ухаживал старомодно, с цветами и походами в кино. Говорил, что хочет семью, детей, чтобы жена была дома и занималась хозяйством. Лена тогда работала продавцом в магазине канцтоваров, получала копейки, жила в съемной комнате вместе с подругой Валей. Мысль о своей квартире, пусть и однокомнатной, о муже, о настоящей семье казалась мечтой.
Свекровь Галина Петровна на свадьбе улыбалась и обнимала ее, называла дочкой. Говорила, что рада, что Игорь наконец нашел себе хорошую, скромную девушку, не то что эти современные, что только о себе думают. Лена тогда растрогалась. Ей всегда не хватало семьи, родители умерли рано, родственников почти не осталось. Она думала, что Галина Петровна станет ей второй матерью.
Первый звоночек прозвенел через две недели после свадьбы.
– Игореша, давай я буду твою зарплату получать и распределять, – сказала Галина Петровна за семейным ужином у нее на кухне. – Ты же знаешь, я всю жизнь в бухгалтерии проработала, умею с деньгами обращаться. Молодые семьи обычно быстро спускают все на ерунду, а я вам помогу накопить на что-то стоящее.
Игорь согласился сразу. Даже не задумался. Лена тогда удивилась, но промолчала. Ей показалось неудобным спорить со свекровью, которая казалась такой уверенной и заботливой. Да и какая разница, кто деньги держит, если они все равно общие?
Оказалось, разница огромная.
Первый месяц Галина Петровна давала Лене по тысяче рублей в неделю на продукты и хозяйственные нужды. Это было мало, но как-то хватало. Лена экономила, покупала самое дешевое, старалась растянуть каждую копейку. К концу второго месяца сумма уменьшилась до семисот рублей. К концу третьего, до пятисот. К началу зимы свекровь стала давать триста рублей и объясняла это тем, что им нужно копить на ремонт, на машину, на будущее. При этом Лена стала замечать, что Галина Петровна появляется в новых вещах. То шуба норковая, то сапоги кожаные, то рассказывает, как съездила с подругами на выходные в санаторий.
– Это я себе позволяю, – говорила свекровь, когда Лена однажды осмелилась намекнуть. – Я всю жизнь работала, заслужила. А вы молодые, вам роскошь пока ни к чему. Вы должны думать о будущем, о детях.
Дети. Галина Петровна часто заводила речь о детях. Говорила, что Лена должна родить побыстрее, что биологические часы тикают, что внуков ждать уже невмоготу. Но как можно думать о детях, когда на еду не хватает?
Лена пыталась говорить с Игорем. Робко, осторожно. Объясняла, что триста рублей в неделю на двоих, это просто невозможно, что она покупает самые дешевые продукты, макароны-звездочки по тридцать рублей за пачку, простоквашу вместо молока, суповые наборы вместо нормального мяса. Что у нее нет денег даже на прокладки, и она стирает старые тряпки, как в войну.
Игорь слушал вполуха и отмахивался.
– Мама лучше знает. Она умеет с деньгами обращаться. Ты просто не умеешь экономить, Лен. Другие на такие деньги семьи кормят.
– Какие другие, Игорь? Покажи мне хоть одну семью, которая живет на триста рублей в неделю на продукты!
– Не кричи на меня. Я устал на работе. Мне не нужны твои истерики.
И уходил смотреть телевизор, а Лена оставалась на кухне и плакала тихо, чтобы он не услышал. Потом вытирала слезы и шла готовить ужин из того, что было, картошки, лука, капусты. Иногда ей везло найти на рынке уцененные овощи, помятые помидоры или морковь с трещинами. Продавщица на овощном лотке уже знала ее в лицо и жалела, давала подешевле.
– Девонька, ты чего такая худая? – спрашивала она. – Муж не кормит, что ли?
Лена улыбалась и качала головой. Стыдно было признаться, что ее муж, который получает сорок пять тысяч рублей в месяц, отдает всю зарплату матери, а та выдает молодой семье гроши. Стыдно было говорить о том, что она, взрослая женщина, не может купить себе пачку печенья или новую футболку. Что последние полгода она носит одни и те же три футболки, которые уже выцвели и растянулись, и старые джинсы с дыркой на колене, которую она зашила некрасивой заплаткой.
Однажды она зашла в магазин одежды. Просто так, посмотреть. Увидела симпатичное платье, синее, простое, но красивое. Цена, две тысячи рублей. Для большинства людей это обычная цена за платье. Для Лены это была целая вселенная, недосягаемая, как Марс. Она потрогала ткань, мягкую и приятную, представила, как носит это платье, как Игорь смотрит на нее и говорит, что она красивая. Потом развернулась и вышла из магазина. Слезы сами потекли по щекам, и она шла по улице и размазывала их рукавом старой куртки, которую носила уже пятый год.
Вечером того же дня Галина Петровна позвонила Игорю. Лена слышала разговор из кухни.
– Игореша, я завтра с Людой в кафе У Елены собираюсь. Отмечать ее день рождения. Не мог бы ты мне пятьсот рублей добавить на подарок?
Игорь, конечно, согласился. Перевел матери деньги прямо при Лене. Она стояла у плиты, помешивала суп из одной картошки и думала, что пятьсот рублей, это почти две недели еды для них двоих. Что на эти деньги она могла бы купить мясо, курицу, овощи. Что она могла бы приготовить настоящий борщ, который так любит Игорь, а не жидкую баланду из воды и картофельных очисток.
– Игорь, – сказала она тихо. – Может, мне тоже…
– Что тебе? – он оторвался от телефона.
– Может, мне тоже дашь немного денег? На продукты. Или хотя бы на…
Она осеклась. Хотела сказать «на прокладки», но язык не повернулся. Слишком унизительно. Слишком стыдно.
– На что? – он смотрел на нее, как на непонятную помеху.
– Не важно, – она отвернулась к плите.
– Мама дает тебе деньги каждую неделю. Учись экономить.
И вернулся к телефону. Лена стояла и смотрела на пузырящийся суп, в котором не было ничего, кроме крахмала и воды, и думала, что, наверное, сходит с ума. Что нормальные жены не живут так. Что где-то рядом, за этими стенами, в других квартирах, другие женщины готовят нормальный ужин из нормальных продуктов, покупают себе одежду, косметику, ходят в кафе с подругами. А она здесь, в этой душной кухне, варит суп из картошки и чувствует себя нищенкой, которая должна просить у мужа на прокладки.
***
Единственной отдушиной была Валя. Подруга, с которой Лена когда-то делила комнату в общежитии. Валя работала администратором в салоне красоты, была свободной, веселой и всегда говорила правду в глаза. Они встречались раз в месяц, Лена приходила к ней, потому что пригласить Валю к себе было стыдно. Стыдно показать, как она живет, в какую нищету скатилась.
– Лен, ты с ума сошла? – сказала Валя в очередной их встречи. – Ты слышишь, что говоришь? Твой муж отдает всю зарплату матери, а та тебе выделяет триста рублей в неделю? Это же издевательство!
– Она говорит, что копит нам на будущее, – устало ответила Лена. – На ремонт, на машину.
– Лена, очнись. Какой ремонт? Какая машина? Она тебя просто держит на голодном пайке. Ты понимаешь, что это финансовое насилие?
Лена вздрогнула. Насилие. Она никогда не думала об этом в таких терминах. Насилие, это когда бьют, когда кричат. А у них все прилично, тихо. Просто Игорь доверяет матери, а мать экономит.
– Это не насилие, Валь. Просто… сложные отношения в семье после свадьбы. Бывает. Надо притереться.
– Притереться? – Валя покачала головой. – Лена, ты хоть в зеркало на себя смотрела? Ты худая, бледная, на тебе одежда, которую я помню еще пять лет назад. Ты выглядишь несчастной. И это не притирка. Это патриархальный уклад семьи в самом жутком его проявлении, когда женщина вообще ничего не решает.
Лена опустила глаза. Она знала, что Валя права. Но признать это было слишком страшно. Потому что если это правда, если это и правда насилие, финансовая зависимость жены от мужа и его матери, то что ей делать? Уходить? Куда? У нее нет работы, нет денег, нет даже места, куда пойти. Она бросила работу в магазине, когда вышла замуж, потому что Игорь хотел, чтобы она была дома. Теперь она полностью зависела от него.
– Я не знаю, что делать, – прошептала она.
Валя помолчала, потом придвинулась ближе.
– Слушай, у меня есть идея. Радикальная, но действенная. Хочешь послушать?
Лена кивнула.
– Устрой забастовку.
– Что?
– Забастовку. Бытовую. Тихую. Просто перестань делать то, что делаешь. Перестань готовить, стирать, убирать. Не скандаль, не кричи, просто… перестань. Пусть твой муж почувствует на себе, каково это, когда в доме ничего не работает. Пусть попробует сам купить продукты на триста рублей. Пусть увидит, что это невозможно.
Лена смотрела на Валю, как на сумасшедшую.
– Он меня выгонит.
– Не выгонит. Он даже не поймет сразу, что происходит. А когда поймет, может, наконец задумается. Лен, ты ничего не теряешь. Ты и так уже на дне. Хуже не будет. А может, станет лучше.
Лена ехала домой и думала о словах Валии. Забастовка. Звучало смешно и страшно одновременно. Но чем больше она думала, тем больше идея ей нравилась. Потому что она правда устала. Устала оправдываться, устала экономить на всем, устала чувствовать себя прислугой в собственном доме. Устала быть невидимой.
***
Решение пришло неожиданно. В среду вечером, когда Игорь в очередной раз накричал на нее за то, что она не погладила ему рубашку, потому что утюг сломался, а денег на новый не было. Он кричал, а она стояла молча и вдруг почувствовала, как внутри что-то щелкнуло. Не сломалось, а именно щелкнуло, как выключатель. И она поняла, что все. Больше нет сил. Больше не будет.
На следующий день она не встала рано, чтобы приготовить Игорю завтрак. Проспала, а когда он разбудил ее недовольным вопросом, где его кофе, просто сказала, что плохо себя чувствует. Игорь поворчал, но ушел на работу голодным. Лена лежала в постели и слушала, как хлопнула входная дверь, и чувствовала странное облегчение.
В пятницу Галина Петровна, как обычно, позвонила и сказала, что вечером зайдет, привезет деньги на следующую неделю. Лена встретила ее молча, взяла триста рублей и кивнула. Свекровь, как всегда, осмотрела квартиру критическим взглядом.
– Что-то у вас грязновато, Леночка. Давно полы не мыла?
– Давно, – спокойно ответила Лена.
– Ну надо же следить за чистотой. Игорешка на работе устает, ему должно быть приятно домой возвращаться.
– Да, – сказала Лена и больше ничего.
Галина Петровна посмотрела на нее с удивлением, но промолчала и ушла. Лена закрыла за ней дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось, руки дрожали, но она чувствовала что-то новое. Решимость, что ли. Или просто безразличие.
Триста рублей она не потратила на продукты. Положила в карман и оставила. В холодильнике осталась только вчерашняя картошка и кусок почерневшего хлеба. Когда Игорь вернулся с работы и спросил, что на ужин, она пожала плечами.
– Ничего не готовила.
– Как это ничего?
– А так. Не было сил.
Он стоял и смотрел на нее, не понимая. Потом открыл холодильник, заглянул внутрь, закрыл.
– Лена, ты что, издеваешься?
– Нет. Просто устала.
– Ты целый день дома сидишь и устала?
Она посмотрела на него. Внимательно, долго. Увидела его раздражение, непонимание, искреннее недоумение. И ничего не ответила. Развернулась и ушла в комнату. Легла на кровать и закрыла глаза.
Игорь поужинал бутербродами с колбасой, которую притащил из холодильника у матери, когда ездил к ней забирать какие-то документы. Ворчал, хлопал дверцами шкафов, но Лена не реагировала. Она лежала и смотрела в потолок, и думала о том, что впервые за много месяцев она не чувствует себя виноватой. Она просто лежит. И ничего не делает. И это нормально.
На следующий день она снова ничего не готовила. Игорь ушел на работу злой, хлопнув дверью. Вернулся вечером и обнаружил, что в квартире не убрано, белье не постирано, холодильник пустой. Он попытался возмутиться, но Лена сказала только одно:
– Мне плохо. Не трогай меня.
И он отстал. Сам сходил в магазин, купил пельменей и сосисок. Сварил себе ужин, накрошив в кастрюлю полпачки замороженного полуфабриката. Лена сидела на кухне и молча пила чай. Смотрела, как он возится у плиты, как неловко держит ложку, как обжигается о кастрюлю. Раньше она бы бросилась помогать. Теперь просто сидела.
Прошла неделя. Потом еще одна. Лена делала только то, что было нужно ей самой. Мыла свою чашку, стирала свою одежду, убирала только ту часть квартиры, где проводила время. Все остальное оставалось нетронутым. Игорь пытался сначала давить, потом ругаться, потом просить. Она молчала или отвечала коротко, без эмоций. Это выводило его из себя больше, чем любой скандал.
– Лена, что с тобой? Ты заболела? Может, к врачу сходить?
– Не надо. Я просто устала.
– От чего?!
Она не отвечала. Какой смысл объяснять то, что он все равно не поймет?
К концу третьей недели бытовой забастовки Игорь сам начал готовить и ходить в магазин. И вот тогда до него стало доходить. Он вернулся как-то вечером с пакетом продуктов и швырнул его на стол.
– Ты знаешь, сколько стоит курица? Триста рублей! Я купил одну курицу, пачку макарон и овощи, и у меня ушло семьсот рублей! Как ты вообще на триста в неделю покупала?
Лена сидела на диване и читала книгу. Подняла глаза.
– Никак. Я не покупала курицу. Я покупала суповые наборы по сто рублей и варила из них суп на три дня. И макароны самые дешевые, по тридцать рублей. И овощи уцененные. И то не хватало.
Игорь молчал. Потом сел на стул и провел рукой по лицу.
– Я не знал.
– Я говорила.
– Но мама сказала…
– Твоя мама сказала, что мне достаточно. А мне не достаточно, Игорь. Мне не хватает уже полгода. Я теряю вес, я хожу в одной одежде, у меня нет денег ни на что. Я чувствую себя нищенкой. И ты не замечаешь.
Он смотрел на нее, и она видела, как в его глазах что-то меняется. Не сразу, не резко. Но что-то начинает проступать. Понимание, может быть. Или хотя бы сомнение.
– Я думал, мама действительно копит, – сказал он тихо. – Она же всегда умела с деньгами.
– Игорь, твоя мама купила себе за последние полгода норковую шубу, новые сапоги, съездила в санаторий два раза и ходит в кафе каждую неделю. Это не похоже на то, что она копит.
Он молчал долго. Потом встал и вышел на балкон. Закурил, хотя бросил год назад. Лена видела, как он стоит там, в темноте, и смотрит вниз, на город, и думает о чем-то своем. Она не пошла за ним. Пусть думает.
***
Разговор с матерью произошел через два дня. Игорь приехал к Галине Петровне без предупреждения, вечером, после работы. Лена не поехала с ним. Сидела дома и ждала. Не знала, чего ждет. Скандала, наверное. Или того, что Игорь вернется и скажет, что мать права, а она, Лена, просто истеричка, которая не умеет жить.
Он вернулся поздно, за полночь. Лена не спала, сидела на кухне и пила чай. Услышала, как щелкнул замок, как он зашел в прихожую. Тяжелые шаги, долгая пауза. Потом он появился в дверях кухни. Выглядел уставшим и каким-то постаревшим.
– Лен, нам надо поговорить.
Она кивнула. Он сел напротив, долго молчал, подбирая слова.
– Я поговорил с мамой. Спросил, куда уходят деньги. Сколько она копит для нас, где лежат эти накопления.
– И?
– Она начала уходить от ответа. Говорила, что это не мое дело, что она лучше знает. Я настаивал. Тогда она… расплакалась. Сказала, что копила, но пришлось потратить на срочные нужды. На лекарства для себя, на ремонт в ее квартире. Что она собиралась вернуть, но не успела.
Лена слушала молча. Знала, что будет дальше.
– Я попросил показать хоть какие-то документы, квитанции, чеки. Она не смогла. Потому что ничего не копила, да, Лен? Она просто тратила мою зарплату на себя, а нас держала впроголодь.
Голос его дрогнул. Лена видела, что ему тяжело. Что он только сейчас, в тридцать лет, понимает, что его мать не святая, не непогрешимая, а обычный человек, который может врать, манипулировать, использовать. Что бытовая тирания бывает не только в чужих семьях, но и в его собственной.
– Мне жаль, – сказала она. И это была правда. Ей было жаль его.
– Мне тоже жаль, – он поднял на нее глаза. – Мне жаль, что я тебе не верил. Что не видел. Что ты столько месяцев страдала, а я думал, что ты просто не умеешь экономить. Прости меня, Лена. Прости. Я был слепым дураком.
Она смотрела на него и чувствовала, что внутри что-то ломается. Не от радости, нет. От боли. Потому что извинения, это хорошо, но они не стирают те месяцы унижения, голода, бесправия. Они не возвращают ей самоуважение, которое она потеряла. Не возвращают время, которое она провела в страхе и тишине.
– Что теперь будет? – спросила она.
– Теперь я сам буду управлять деньгами. Мы вместе. Я открою отдельную карту, буду получать зарплату на нее. Будем вместе планировать бюджет, решать, на что тратить. Ты будешь покупать, что тебе нужно, одежду, еду, все. Хорошо?
Лена кивнула. Это было то, чего она хотела. Но почему-то не чувствовала облегчения. Только усталость.
***
Жизнь изменилась. Постепенно, но ощутимо. Игорь правда взял финансы под свой контроль. Открыл карту, начал получать зарплату. Завел таблицу в телефоне, где они записывали все траты, планировали расходы. Лена впервые за много месяцев пошла в магазин и купила нормальные продукты. Мясо, свежие овощи, фрукты. Стояла у прилавка с яблоками и не могла выбрать, потому что разучилась. Потому что последние полгода она не покупала фруктов вообще, это была роскошь, недоступная на триста рублей в неделю.
Продавщица с овощного лотка, та самая, что раньше жалела ее и давала уцененные овощи, увидела ее с полной сумкой и улыбнулась.
– Ой, девонька, а ты похорошела! Муж, видать, наконец спохватился?
Лена кивнула и быстро ушла. Ей было стыдно. Стыдно за то, что эта посторонняя женщина знала о ее унижении. Видела, как она копалась в ящиках с гнилыми помидорами, выбирая те, что еще можно съесть.
Дома она приготовила настоящий борщ. С мясом, со свеклой, с зажаркой. Игорь ел и нахваливал, говорил, что давно не ел ничего вкуснее. Лена сидела напротив и смотрела на него, и думала о том, что еще месяц назад он кричал на нее за жидкий суп. Что он не задумывался, почему у нее нет возможности готовить нормально. Что ему было все равно, пока он сам не столкнулся с ценами в магазине.
– Лен, ты чего молчишь? – спросил он. – Не нравится?
– Нравится, – она улыбнулась. Натянуто, но улыбнулась.
Через неделю Игорь предложил ей купить что-нибудь для себя. Одежду, косметику, что захочет. Дал ей три тысячи рублей и сказал, что это для нее, чтобы она побаловала себя.
Лена взяла деньги и пошла в тот самый магазин, где когда-то видела синее платье. Платья уже не было, распродали. Но было другое, зеленое, тоже простое и красивое. Она примерила его, посмотрела на себя в зеркало. Увидела худую женщину с темными кругами под глазами, с тусклыми волосами, с усталым лицом. Платье сидело хорошо, но она не узнавала себя. Это была не она. Или уже не она. Та Лена, что выходила замуж три года назад, осталась где-то в прошлом. А эта, в зеркале, была другой. Сломанной. Или, может, закаленной. Она не знала.
Купила платье. И еще джинсы, футболку, туфли. Потратила все три тысячи. Вернулась домой с пакетами, и Игорь обрадовался, сказал, что она молодец, что надо себя баловать. Обнял ее, поцеловал в щеку. А она стояла в его объятиях и чувствовала себя чужой. Как будто это не ее муж обнимает, а какой-то незнакомый человек.
***
Отношения со свекровью разладились окончательно. Галина Петровна не могла простить Игорю, что он усомнился в ней. Звонила реже, приезжала еще реже. Когда приезжала, вела себя подчеркнуто холодно. Разговаривала только с сыном, Лену игнорировала. Однажды сказала Игорю на кухне, думая, что Лена не слышит:
– Вот видишь, к чему привело твое недоверие. Я хотела вам помочь, а ты меня в воровстве обвинил. Это все она, твоя жена. Настроила тебя против матери.
Лена слышала и молчала. Не стала выяснять отношения. Какой смысл? Галина Петровна никогда не признает, что была не права. Она из тех людей, кто всегда найдет способ переложить вину на других. Конфликт со свекровью стал частью их новой семейной реальности, неприятной, но неизбежной.
Игорь защищал Лену, это было правдой. Говорил матери, что она не права, что Лена ни в чем не виновата. Но Лена видела, что ему тяжело. Что он разрывается между женой и матерью. Что он устает от этого конфликта. И иногда она чувствовала себя виноватой. Хотя понимала, что не должна. Что это не она разрушила отношения между ними, а патриархальный уклад семьи, в котором мать считала, что имеет право контролировать жизнь взрослого сына.
Прошло два месяца. Жизнь стала проще в бытовом плане. У них появились деньги на еду, на одежду, на маленькие радости. Лена перестала голодать, перестала считать каждую копейку. Но внутри что-то изменилось безвозвратно. Она смотрела на Игоря и не могла избавиться от мыслей. А вдруг снова? А вдруг он опять решит, что мать лучше знает? А вдруг все вернется?
Она стала больше молчать. Раньше она пыталась делиться с ним своими мыслями, эмоциями, планами. Теперь держала все в себе. Не потому что боялась. Просто не видела смысла. Он все равно не поймет. Он не прошел через то, что прошла она. Он не знает, как это, когда у тебя нет денег даже на прокладки. Когда тебе стыдно выйти из дома, потому что на тебе старая, застиранная одежда. Когда ты чувствуешь себя не человеком, а прислугой. Финансовая зависимость жены, это не просто отсутствие денег. Это потеря себя. Потеря голоса. Потеря права на собственную жизнь.
Однажды ночью она не могла уснуть. Лежала рядом с Игорем, слушала его ровное дыхание и думала. Люблю ли я его? Любила ли вообще? Или просто хотела спасения от одиночества и бедности? А он любит меня? Или просто хотел домохозяйку, которая будет готовить, стирать и рожать детей?
Она попыталась вспомнить, когда в последний раз они говорили о чем-то, кроме быта. О мечтах, о желаниях, о будущем. Не смогла вспомнить. Наверное, давно. Очень давно. Может, еще до свадьбы. Потом была только рутина, конфликты, бытовая тирания и борьба за выживание. А теперь, когда борьба закончилась, оказалось, что между ними пустота. Они как соседи по квартире, которые делят пространство и расходы, но не жизнь.
Игорь зашевелился во сне, обнял ее. Она замерла, не дыша. Его рука на ее талии казалась тяжелой, чужой. Раньше ей нравилось, когда он обнимал ее во сне. Теперь она чувствовала себя в ловушке. Хотела высвободиться, отодвинуться, но не стала. Просто лежала и смотрела в темноту.
Могу ли я забыть эти месяцы унижений? Могу ли простить? Он же извинился. Он изменился. Он старается. Но почему я не чувствую того, что должна чувствовать? Почему вместо любви и благодарности внутри только усталость и пустота?
Она не знала ответов на эти вопросы. И это пугало больше всего.
***
Утром Игорь проснулся бодрым, с планами. За завтраком предложил:
– Лен, давай в субботу куда-нибудь сходим. В кино, например. Как раньше. Давно мы никуда не выходили вместе.
Лена медленно помешивала кофе. Смотрела на ложку, на темную жидкость в чашке, на рисунок пены.
– Как раньше, – повторила она тихо.
– Ну да. Помнишь, мы раньше каждую субботу ходили в кино или в кафе? Надо возобновить традицию.
Она подняла глаза на него. Видела его лицо, открытое, доброжелательное. Он правда старался. Правда хотел, чтобы все было хорошо. Но почему-то его старания не доходили до нее. Не трогали. Скользили по поверхности, как вода по стеклу.
– Давай подумаю, – сказала она наконец.
– О чем тут думать? – он удивился. – Просто сходим, развеемся. Тебе же будет приятно.
– Мне нужно сварить суп, – сказала Лена и встала из-за стола.
Игорь посмотрел на нее с недоумением.
– Суп можно и завтра сварить. Или я могу купить готовый.
– Нет, – она покачала головой. – Я сварю сама.
Она ушла на кухню, и Игорь остался сидеть за столом, не понимая, что произошло. Не понимая, почему она так странно себя ведет. Почему отстраняется от него, хотя он все исправил, все наладил.
Лена стояла у плиты и чистила картошку. Методично, медленно. Смотрела на свои руки, на нож, на картофельные очистки, падающие в миску. Думала о том, что суп, это ее способ сохранить контроль. Сохранить себя. Что если она пойдет с ним в кино, будет улыбаться и делать вид, что все хорошо, то окончательно потеряется. Растворится в этой новой, якобы правильной жизни, где все должно быть хорошо, потому что у них теперь есть деньги и нормальные отношения в семье после свадьбы.
Но проблема в том, что ей уже недостаточно денег и нормальности. Ей нужно что-то другое. Что именно, она не знала. Может, уважение. Может, право голоса. Может, уверенность, что это больше никогда не повторится. Или, может, просто время. Время, чтобы зализать раны, которые так долго кровоточили.
Она порезала картошку, бросила в кастрюлю с водой, поставила на огонь. Потом достала морковь, лук, начала резать их тоже. Слезы текли по щекам, но она не понимала, от лука они или от чего-то другого. Не вытирала их. Пусть текут.
Вечером Игорь попытался снова завести разговор.
– Лен, ты на меня обижаешься?
– Нет.
– Тогда почему ты такая… холодная?
Она посмотрела на него. Долго. Увидела в его глазах искреннее беспокойство, желание понять, исправить. И поняла, что не может ему объяснить. Потому что объяснение потребовало бы слов, которых она не знала. Потребовало бы сил, которых у нее не было. Потребовало бы открыться, а она не хотела открываться. Не хотела быть уязвимой. Снова.
– Я не холодная, – сказала она. – Я просто устала.
– Опять устала, – он вздохнул. – Лена, ну что ты устала? Сейчас же все нормально. Мы же все решили.
– Решили, – эхом отозвалась она.
Игорь хотел что-то еще сказать, но передумал. Развернулся и ушел в комнату, включил телевизор. Лена осталась на кухне. Села за стол, положила голову на руки. Советы подруги в семейной жизни помогли. Валина затея с забастовкой сработала. Но победа оказалась горькой. Потому что она выиграла битву, но проиграла что-то другое. Что-то важное. Доверие, может быть. Или любовь. Или просто веру в то, что брак, это не борьба за выживание, а что-то светлое и теплое.
***
Прошла еще неделя. Потом еще одна. Жизнь шла своим чередом. Игорь ходил на работу, Лена вела хозяйство. Они разговаривали о погоде, о продуктах, о счетах за коммуналку. Не разговаривали о главном. О том, что между ними что-то сломалось и не срасталось. Что финансовое насилие закончилось, но раны остались. Что нельзя просто извиниться и ждать, что все вернется на круги своя.
Лена начала больше гулять. Уходила из дома на несколько часов, бродила по городу, сидела в парке на скамейке. Смотрела на людей и думала, что у каждого своя история. У каждого свои битвы. У кого-то борьба за самоуважение в условиях контролирующих отношений в патриархальной семье. У кого-то что-то другое. И все эти битвы невидимы. Никто не знает, что происходит за закрытыми дверями. Никто не видит, как женщина собирает по копеечке на еду, как стирает тряпки вместо прокладок, как плачет по ночам от бессилия и стыда.
Однажды в парке к ней подошла пожилая женщина. Села рядом на скамейку, улыбнулась.
– Замерзла, деточка, совсем, – сказала она. – Сидишь тут уже час, я вижу. Что-то случилось?
Лена посмотрела на нее. Незнакомая бабушка, добрые глаза, теплая улыбка. И вдруг захотелось рассказать. Выговориться. Вывалить все, что накопилось. Но она только покачала головой.
– Просто думаю.
– О чем же так долго думаешь?
– О жизни. О том, как все сложно.
Бабушка кивнула.
– Сложно, это правда. Особенно для женщин. Мы всегда между молотом и наковальней. Или мужа слушаем и себя теряем, или бунтуем и остаемся одни. Золотой середины не бывает.
– А вы как жили? – спросила Лена.
– Я? – бабушка усмехнулась. – Я сорок лет с мужем прожила. Хороший был мужик, не пил, не бил. Но все равно я под ним ходила, понимаешь? Всегда его мнение главнее, всегда его желания важнее. Я привыкла. А потом он умер. И я вдруг поняла, что не знаю, кто я. Потому что всю жизнь была чьей-то женой, чьей-то матерью. А себя не было.
Лена молчала, переваривая слова.
– Не повторяй моих ошибок, деточка, – сказала бабушка и встала. – Береги себя. Не теряй себя. Без себя жизнь, это не жизнь.
И ушла, оставив Лену одну на скамейке. А Лена сидела и думала, что, может быть, она уже потеряла себя. И теперь не знает, как себя найти.
***
В субботу Игорь снова предложил сходить в кино. Купил билеты, даже не спросив, хочет ли она. Просто сказал, что в семь вечера сеанс, и надо выходить в шесть.
Лена молча надела то самое зеленое платье, которое купила месяц назад и ни разу не носила. Накрасилась. Посмотрела на себя в зеркало. Вроде похожа на обычную женщину, которая собирается с мужем в кино. Но почему-то чувствовала себя актрисой, которая играет роль. Роль счастливой жены, у которой все наладилось.
Они вышли из дома. Игорь взял ее за руку, и она не отдернула. Они шли по улице, и со стороны казались обычной парой. Никто не знал, что она считает минуты до конца этого похода. Что ей неловко и тяжело. Что она не хочет здесь быть.
В кинотеатре было шумно, много людей. Игорь купил попкорн, колу, как раньше. Они сели в зале, начался фильм. Лена смотрела на экран и не видела ничего. Слышала смех в зале, но не понимала, над чем смеются. Чувствовала руку Игоря на своем плече и хотела стряхнуть ее.
В середине фильма она встала и вышла. Игорь посмотрел на нее с удивлением, но не пошел следом. Лена вышла из зала, прошла мимо стоек с попкорном, мимо кассы, вышла на улицу. Глубоко вдохнула холодный воздух. Села на лавочку у входа и закрыла лицо руками.
Через десять минут появился Игорь. Сел рядом.
– Лена, что происходит?
Она не ответила.
– Ты вообще со мной разговаривать собираешься?
– Не знаю, – тихо сказала она.
– Как это не знаешь? Мы муж и жена. Мы должны разговаривать.
– Должны, – она подняла голову. – Мы много чего должны, Игорь. Я должна готовить, стирать, убирать. Ты должен зарабатывать. Мы должны быть счастливой семьей. Но я не чувствую себя счастливой. И не знаю, как это исправить.
Он молчал. Потом сказал:
– Я думал, все наладится. Я же все изменил. Деньги, отношения с мамой, все.
– Ты изменил, – кивнула она. – Но ты не можешь изменить то, что было. Ты не можешь вернуть мне те месяцы, когда я чувствовала себя никем. Когда я голодала, стыдилась, плакала по ночам. Это все еще внутри меня, Игорь. И я не знаю, как от этого избавиться.
Он смотрел на нее, и она видела, что он не понимает. Не полностью. Он понимает слова, но не чувствует. Потому что он не был на ее месте. Бесправие в патриархальной семье касается в основном женщин, и мужчины не понимают этого, пока не увидят изнутри.
– Так что теперь? – спросил он. – Мы просто так и будем жить? Я буду стараться, а ты будешь холодной?
– Не знаю, – честно ответила Лена. – Наверное, мне нужно время. Может, много времени.
Он кивнул. Встал.
– Пойдем домой.
Они шли обратно молча. Лена смотрела на огни города, на людей, спешащих куда-то по своим делам, и думала о том, что, может быть, они с Игорем просто не подходят друг другу. Или подходили когда-то, но перестали. Или никогда не подходили, просто оба хотели чего-то своего и пытались подстроить друг друга под свои ожидания.
Дома они разошлись по разным комнатам. Лена легла на кровать и смотрела в потолок. Слышала, как Игорь возится на кухне, греет чайник, гремит посудой. Потом тишина. Он, наверное, сидит один и тоже думает. О чем? О том, что женился не на ту? О том, что жена сошла с ума? Или о том, что он действительно виноват?
Она закрыла глаза и попыталась представить будущее. Что будет через год? Через пять? Через десять? Будут ли они все еще вместе, живя рядом, но не вместе? Или разойдутся? Или, может, случится чудо, и все наладится по-настоящему?
Не знала. Не видела будущего. Видела только сегодня. И сегодня она устала, измотана, опустошена. И единственное, что хотела, это тишина и покой.
***
Утром она проснулась рано. Игорь еще спал. Она встала тихо, прошла на кухню, поставила чайник. Посмотрела в окно. Серое небо, первый снег кружится в воздухе. Скоро зима. Холодная, длинная. Как ее жизнь сейчас, холодная и длинная.
Игорь появился на пороге. Растрепанный, заспанный. Посмотрел на нее.
– Доброе утро.
– Доброе, – ответила она.
Молчание. Тяжелое, вязкое.
– Лен, давай в субботу куда-нибудь сходим, – сказал он неуверенно. – В кино, может? Как раньше.
Она стояла у окна и смотрела на падающий снег. Слышала его слова, но они казались такими далекими. Как будто звучат из другой жизни, где они были другими людьми.
– Давай подумаю, – сказала она, не оборачиваясь.
Пауза.
– Ладно, – он вздохнул. – Подумай.
И ушел в ванную. Лена осталась у окна. Смотрела на снег и думала, что, может быть, когда-нибудь она сможет ответить «да» и правда захочет пойти с ним куда-то. Когда-нибудь она, может быть, снова почувствует что-то к нему. Или не почувствует. Не знала.
Чайник закипел. Она налила себе чай, села за стол. Посмотрела на свои руки, на обручальное кольцо. Покрутила его на пальце. Оно все еще было там. Но что оно значило теперь?
Игорь вернулся, одетый, готовый к уходу на работу.
– Я пошел, – сказал он.
– Давай, – кивнула она.
Он постоял, ожидая чего-то. Может, поцелуя, как раньше. Но она не встала. Не подошла. Просто сидела и пила чай.
– Ладно, – он неловко повернулся. – Вечером увидимся.
Дверь закрылась. Лена осталась одна. Села и слушала тишину. Потом встала, подошла к холодильнику. Открыла, посмотрела. Полный холодильник. Мясо, овощи, фрукты, молоко. Все, что нужно. Все, чего не было месяцы назад. Но почему-то вид этого изобилия не радовал. Просто констатация факта: еда есть.
Она достала овощи, мясо. Начала варить суп. Потому что это то, что она умела. Это то, что давало ей ощущение контроля. Суп варится, жизнь идет дальше. Даже если не знаешь, куда идет. Даже если не чувствуешь ничего, кроме усталости.
Мясо кипело в кастрюле, овощи шипели на сковороде. Запахи наполняли кухню. Нормальные, домашние запахи. Запахи жизни, которая должна быть хорошей. Но была просто… жизнью.
Лена помешивала суп и думала о том, что, может быть, так и живут большинство людей. Не счастливо и не несчастливо. Просто живут. Варят суп, ходят на работу, разговаривают о погоде. И это нормально. Может быть, счастье, это вообще миф. Может быть, важно просто выжить. Сохранить себя. Не сломаться.
Она выжила. Сохранила самоуважение, пусть и с боем. Не сломалась, хотя было близко. И это уже что-то.
Суп был готов. Она налила себе тарелку, села за стол. Ела медленно, думая о чем-то своем. О будущем, которого не видела. О прошлом, которое не могла забыть. О настоящем, которое было странным, неопределенным.
Телефон зазвонил. Валя.
– Лен, привет! Как дела?
– Нормально, – ответила Лена.
– Правда нормально? Игорь держит слово?
– Держит. Все, как ты советовала. Он взял финансы под контроль, мы вместе планируем бюджет. Все изменилось.
– Супер! Значит, победа?
Лена помолчала.
– Да, – сказала она наконец. – Победа.
Но голос прозвучал неуверенно, и Валя это услышала.
– Лен, что-то не так?
– Все так, Валь. Просто… устала я.
– Понимаю. Слушай, может, приедешь ко мне? Поболтаем, чаю попьем?
– Не сегодня. Мне нужно сварить суп.
– Суп? Ты же только что…
– На завтра, – перебила Лена. – Мне нужно сварить суп на завтра.
Валя вздохнула.
– Ладно. Но если что, звони. В любое время.
– Хорошо. Спасибо, Валь.
Она положила трубку. Посмотрела на кастрюлю с супом, на полный холодильник, на чистую кухню. Все правильно. Все как надо. Но внутри пусто.
Вечером Игорь вернулся с работы. Поужинал, похвалил суп. Они посмотрели телевизор, каждый думая о своем. Потом легли спать. Лена лежала и смотрела на потолок. Игорь спал рядом, дышал ровно, спокойно. А она думала.
Смогу ли я когда-нибудь ему доверять по-настоящему? Смогу ли забыть то унижение, ту беспомощность? Люблю ли я его еще? Любила ли вообще? Или это была просто иллюзия, желание спастись от одиночества?
Вопросы крутились в голове, не давая уснуть. Она повернулась на бок, посмотрела на спящего Игоря. Его лицо было спокойным, почти детским во сне. Он не знал о ее мыслях. Не знал, что она каждую ночь лежит и перебирает одно и то же. Анализирует, взвешивает, пытается понять. Остаться или уйти? Простить или держать обиду? Дать шанс или признать, что все кончено?
Она не знала ответов. И это пугало сильнее всего.
***
Дни складывались в недели, недели в месяцы. Жизнь текла своим чередом, размеренно, предсказуемо. Игорь старался быть внимательным, заботливым. Приносил цветы без повода, помогал по дому, спрашивал, что она хочет на ужин. Все делал правильно. Все, как должен делать муж, который осознал свои ошибки и пытается их исправить.
Но Лена чувствовала, что между ними растет что-то невидимое. Стена, может быть. Или пропасть. Она улыбалась, когда он приносил цветы, говорила «спасибо», когда он помогал. Но внутри оставалась холодной. Не специально. Просто не могла по-другому. Как будто что-то внутри нее замерзло в те месяцы голода и унижения, и теперь никак не могло оттаять.
Галина Петровна звонила редко. Один раз в месяц, примерно. Разговаривала только с Игорем, коротко, сухо. Извинений не принесла. Вины не признала. Просто отстранилась, как будто их семья перестала для нее существовать. Или существовала, но в каком-то урезанном формате, где она больше не главная.
Игорь страдал от этого. Лена видела. Он скучал по матери, по тем временам, когда они были близки. Но возвращаться к старому не хотел. Понимал, что это означало бы предательство Лены. И так он оказался между двух огней, между женой и матерью, и не знал, как примирить их. Да и можно ли вообще примирить то, что изначально было построено на контроле и манипуляции?
Однажды он попытался поговорить об этом.
– Лен, как думаешь, может, нам с мамой как-то помириться? Ну, хотя бы на нейтральной территории встретиться, поговорить?
Лена мыла посуду. Не обернулась.
– Зачем?
– Ну… она все-таки моя мать. И твоя свекровь. Было бы правильно наладить отношения.
– Правильно для кого, Игорь? Для тебя? Для нее? Для меня точно не правильно.
– Но мы же семья.
Она обернулась, посмотрела на него. В глазах его было столько надежды, столько желания, чтобы все наладилось. Но он не понимал. Или не хотел понимать. Что некоторые вещи не налаживаются. Что не всякую рану можно залечить. Что ее конфликт со свекровью, это не просто недопонимание, а результат долгих месяцев бытовой тирании. И простить это невозможно. Во всяком случае, сейчас.
– Твоя мать полгода держала меня впроголодь, Игорь. Унижала. А ты ей в этом помогал. И теперь ты хочешь, чтобы я с ней чай пила и делала вид, что ничего не было?
– Я не хочу, чтобы ты делала вид, – он говорил тихо, устало. – Я просто хочу, чтобы мы все как-то жили дальше. Без этого напряжения.
– Тогда живи дальше сам. Встречайся с матерью, разговаривай с ней. Я не против. Но меня не подключай.
Он кивнул. Больше не настаивал. Понял, что это бесполезно.
***
Прошло полгода с тех пор, как Игорь взял финансы в свои руки. Полгода нормальной, обычной жизни. Они ходили в магазин вместе, выбирали продукты, обсуждали, что приготовить на неделю. У Лены появились деньги на одежду, на косметику, на маленькие радости. Она больше не чувствовала себя нищенкой. Но и счастливой себя не чувствовала.
Как-то вечером, сидя на кухне с чашкой чая, она вдруг подумала: а что, если уйти? Просто собрать вещи и уйти. Снять комнату, найти работу, начать жизнь заново. Без Игоря, без этой квартиры, без воспоминаний, которые душили ее каждый день.
Мысль была пугающей и одновременно освобождающей. Пугающей, потому что неизвестность всегда страшна. Освобождающей, потому что давала ощущение выбора. Что у нее есть выбор. Что она не застряла здесь навсегда.
Но она не ушла. Не в тот день. И не в следующий. Оставалась. Почему? Страх? Привычка? Или, может, какая-то надежда, которая еще тлела где-то глубоко, что все-таки можно исправить? Что можно вернуть то, что было в начале, когда они только познакомились, когда он дарил ей цветы и говорил, что она самая лучшая?
Она не знала. И это незнание было самым тяжелым. Потому что жить в подвешенном состоянии, между уходом и остаться, между простить и не простить, это изматывает. Это отнимает силы. Это не дает двигаться вперед.
Однажды Валя приехала к ней. Без предупреждения, просто позвонила в дверь. Лена открыла, удивленная.
– Валь, ты чего?
– А я к тебе. Давно не виделись. Пустишь?
Конечно, пустила. Они сели на кухне, Лена заварила чай. Валя смотрела на нее внимательно, изучающе.
– Лен, ты похудела.
– Да? Не заметила.
– Заметь. Ты выглядишь… устало. Очень устало.
Лена пожала плечами.
– Обычная усталость. Быт, дела.
– Не ври мне, – Валя наклонилась ближе. – Мы столько лет дружим. Я вижу, что с тобой что-то не так. Рассказывай.
И Лена рассказала. Не сразу, постепенно. О том, как все изменилось, но не изменилось. О том, что Игорь старается, но она не чувствует. О том, что думает об уходе, но не уходит. О том, что застряла в своей голове и не знает, как оттуда выбраться.
Валя слушала молча. Потом сказала:
– Лен, а ты пробовала с психологом поговорить?
– С психологом? Зачем?
– Ну, ты же сама говоришь, что застряла. Может, тебе нужна помощь, чтобы разобраться в своих чувствах? Это нормально, знаешь. После того, через что ты прошла, это вообще очень нормально.
Лена задумалась. Психолог. Она никогда не думала об этом. Психолог, это для тех, у кого большие проблемы. А у нее какие проблемы? Муж извинился, деньги есть, жизнь наладилась. Какие проблемы?
Но Валя была права. Проблема была. Внутри. В голове. В сердце. Проблема, которую нельзя было решить деньгами или извинениями. Потому что финансовая зависимость жены, это не только про деньги. Это про самоуважение, про достоинство, про право быть человеком. И когда все это отнимают, а потом возвращают, это не значит, что все автоматически восстанавливается. Раны остаются. Шрамы остаются.
– Подумаю, – сказала Лена.
– Подумай, – кивнула Валя. – И знаешь что еще? Может, тебе стоит найти работу. Хотя бы на полставки. Чтобы у тебя были свои деньги, своя независимость. Чтобы ты не чувствовала себя зависимой от Игоря.
– Он не против, чтобы я работала?
– А ты его спрашивала?
Нет, не спрашивала. Даже не думала об этом. Когда вышла замуж, Игорь сказал, что хочет, чтобы она была дома. И она согласилась, потому что тогда это казалось романтичным, правильным. Но теперь, три года спустя, она понимала, что работа дала бы ей не только деньги. Она дала бы ей выход из дома, общение, цель. Что-то свое, отдельное от Игоря и их брака.
– Поговорю с ним, – сказала Лена.
***
Разговор состоялся той же ночью. Игорь лежал на диване, смотрел телевизор. Лена села рядом.
– Игорь, я хочу найти работу.
Он оторвался от экрана, посмотрел на нее с удивлением.
– Работу? Зачем?
– Хочу. Чтобы были свои деньги, свое дело.
– Но у нас же все нормально сейчас. Зачем тебе работать? Ты и так занята по дому.
– Я хочу, – повторила она твердо.
Он помолчал, обдумывая.
– Ну, если хочешь, я не против. Только смотри, чтобы по дому не забрасывалось. Ужин, стирка, уборка, все это должно быть.
Лена кивнула. Внутри что-то сжалось. Конечно. Работа, это хорошо, но только если она не мешает домашним обязанностям. Патриархальный уклад семьи никуда не делся. Просто стал мягче. Но суть осталась.
Тем не менее, она начала искать работу. Откликалась на вакансии, ходила на собеседования. Через две недели нашла. Продавец в книжном магазине, неполный день, три раза в неделю. Зарплата небольшая, пятнадцать тысяч, но это были ее деньги. Заработанные ей самой.
Первый рабочий день был странным. Она стояла за прилавком, раскладывала книги, общалась с покупателями и чувствовала себя будто ожившей. Как будто вернулась в мир живых после долгой спячки. У нее появились коллеги, разговоры не о борще и стирке, а о книгах, о жизни, о чем-то интересном.
Игорь отнесся к ее работе снисходительно. Говорил, что это ее хобби, что хорошо, что она занята. Не воспринимал всерьез. И Лена не спорила. Пусть думает, что хобби. Главное, что у нее появилось что-то свое.
С зарплаты она купила себе новые ботинки. Не спросила у Игоря, просто купила. Пришла домой, показала. Он удивился.
– Откуда деньги?
– Заработала, – ответила она.
Он кивнул. Не похвалил, не обрадовался. Просто кивнул. И Лена поняла, что это не изменит их отношений. Работа не решит проблему. Деньги не решат проблему. Потому что проблема глубже. В том, как он относится к ней. В том, как она относится к нему. В том, что между ними больше нет любви. Или, может, не было никогда.
***
Зима подходила к концу. Снег таял, на улицах появлялись проталины. Лена смотрела в окно и думала о весне. О том, что весна, это время обновления. Может, и в ее жизни что-то обновится?
Но весна пришла, а ничего не обновилось. Жизнь текла так же, как текла. Работа, дом, Игорь, рутина. Они жили вместе, но отдельно. Спали в одной кровати, но не касались друг друга. Ужинали вместе, но молчали. Иногда разговаривали, о мелочах, о погоде, о новостях. Не о главном. Никогда о главном.
Однажды вечером Игорь спросил:
– Лен, ты счастлива?
Она сидела на кухне, читала книгу. Подняла глаза.
– Не знаю, – честно ответила.
– А со мной ты счастлива?
Она смотрела на него долго. Видела в его глазах надежду, что она скажет «да». Что все-таки скажет, что счастлива, что его усилия не напрасны, что они справились.
Но она не могла солгать. Не хотела.
– Не знаю, – повторила она.
Он кивнул. Больше не спрашивал. Встал и ушел в комнату. Лена осталась на кухне и чувствовала себя ужасно. Виноватой, пустой, потерянной. Может, она чудовище? Может, надо было сказать, что счастлива, чтобы не ранить его? Но ведь это было бы ложью. А лгать она больше не хотела. Ни ему, ни себе.
***
Прошел год с того дня, как она устроила бытовую забастовку. Целый год. За это время многое изменилось. Финансово они встали на ноги. Отношения с Галиной Петровной остались холодными, но хотя бы не токсичными. Лена нашла работу, обрела какую-никакую независимость. Игорь старался быть хорошим мужем.
Но счастья не было. И Лена понимала, что, возможно, уже и не будет. Что тот ущерб, который был нанесен, слишком велик. Что борьба за самоуважение в условиях контролирующих отношений в патриархальной семье, она не прошла бесследно. Она забрала у Лены слишком много. Доверие, любовь, веру в семью, веру в мужа, веру в себя.
Можно ли это вернуть? Не знала.
Хотела ли она это возвращать? Тоже не знала.
И в этом незнании она жила день за днем. Варила суп, ходила на работу, приходила домой, ужинала с Игорем, ложилась спать. Обычная жизнь. Правильная жизнь. Жизнь, в которой все как надо. Но почему-то пустая.
***
Однажды утром Лена проснулась и посмотрела на спящего Игоря. Он лежал на спине, рука раскинута, дышал ровно. Мирный, спокойный. Ничего не подозревающий.
А она лежала рядом и задавала себе вопросы. Те самые, что задавала уже сотню раз. Смогу ли я забыть? Смогу ли простить? Люблю ли я его? Хочу ли я быть здесь?
Ответов не было. Только тишина.
Она встала тихо, чтобы не разбудить. Пошла на кухню, поставила чайник. Встала у окна, смотрела на просыпающийся город. Где-то там, за этими домами, жили другие люди. Со своими историями, своими битвами. Кто-то был счастлив. Кто-то нет. Кто-то, как она, застрял между прошлым и будущим, не зная, куда идти.
Игорь вышел на кухню. Растрепанный, в старой футболке. Посмотрел на нее.
– Лен, давай в субботу куда-нибудь сходим. В кино, может? Как раньше.
Она стояла у окна, держала чашку с горячим чаем. Не оборачивалась. Слышала в его голосе надежду. Все ту же, бесконечную надежду, что когда-нибудь все вернется. Что они станут теми, кем были. Или кем он думал, что они были.
– Давай подумаю, – сказала она тихо, глядя в окно на серое небо, на дома, на людей, спешащих по своим делам.
– О чем тут думать? – в его голосе появилась нотка раздражения, но он быстро подавил ее. – Просто сходим, развеемся.
Она медленно повернулась к нему. Посмотрела. Увидела усталость в его глазах. Увидела, что он тоже устал от этого. От ее холодности, от своих попыток, от того, что ничего не меняется, как бы он ни старался.
– Мне нужно сварить суп, – сказала она.
Игорь стоял и смотрел на нее. Долго. Потом медленно кивнул. Понял, наверное. Или не понял, но принял. Что суп, это не про суп. Что это про то, что ей нужно время. Пространство. Или, может, просто повод не идти с ним. Не притворяться. Не делать вид, что все хорошо.
– Хорошо, – сказал он тихо. – Свари суп.
И вышел из кухни.
Лена осталась одна. Поставила чашку на стол. Достала из холодильника овощи, мясо. Положила на разделочную доску. Взяла нож. Начала резать. Медленно, методично. Картошка, морковь, лук. Обычные действия. Такие знакомые. Такие привычные.
За окном начал накрапывать дождь. Редкие капли стучали по стеклу. Она слушала этот стук и думала о том, что жизнь, она такая странная штука. Можно выиграть битву и остаться с пустотой внутри. Можно все исправить и не почувствовать облегчения. Можно простить и не забыть. Можно остаться и не быть рядом.
Она не знала, что будет дальше. Останется ли она с Игорем. Уйдет ли. Найдет ли она когда-нибудь снова себя, ту Лену, что была до всего этого. Или станет кем-то другим. Кем-то новым.
Не знала. И, может быть, это было нормально. Не знать. Жить в неопределенности. Варить суп и смотреть в окно. И ждать. Чего-то. Или ничего.
Суп закипел. Она убавила огонь, накрыла крышкой. Вытерла руки о полотенце. Посмотрела на кастрюлю. Завтра они с Игорем будут есть этот суп. Будут сидеть за столом. Может, он снова что-то предложит. Может, она снова скажет «подумаю».
И так будет продолжаться. День за днем. Суп за супом. Вопрос за вопросом. Без ответов. Или с ответами, которые придут потом. Когда-нибудь. Может быть.
