— Лёша, ну наконец-то. Я уже второй раз разогревала.
Вера стояла у плиты в клетчатом фартуке, волосы собраны наспех, на щеке след от подушки. Она прилегла после смены, не успела отдохнуть толком. Алексей снял куртку, повесил на крючок у двери, и что-то в его движениях было замедленным, осторожным. Так ходят, когда несут что-то хрупкое.
— Зарплата пришла? — спросила она, не оборачиваясь.
— Пришла.
— И премия?
— Да.
Вера обернулась. Лицо у неё было живое, немного усталое, но глаза уже считали. Она умела считать быстро. Три года вместе, и она знала наизусть все их цифры. Аренда. Продукты. Проездной. Откладывать пятнадцать тысяч в месяц на первый взнос. Ещё восемь-девять месяцев, и можно идти в банк.
— Сколько вышло?
Алексей сел за стол, не снимая ботинок. Это было странно. Он всегда снимал ботинки у двери, она его за это хвалила. Сейчас не снял.
— Вер, я тебе сейчас всё объясню.
— Сколько, Лёша.
— Зарплата пятьдесят две, премия восемнадцать. Итого семьдесят.
— Семьдесят. — Она выдохнула. — Это хорошо. Это очень хорошо. Мы откладываем двадцать пять, закрываем аренду, на продукты и проезд остаётся…
— Вера.
Она замолчала.
— Я уже перевёл часть.
Тишина в кухне была такая, что было слышно, как капает кран. Вера давно просила вызвать сантехника. Они всё откладывали.
— Кому.
— Тане на крышу. У них там течёт с прошлой осени. И Марине на обследование для мамы. Я не мог не…
— Сколько.
— Тридцать пять.
Вера поставила ложку на плиту. Осторожно, без стука. Потом взяла её снова, повертела в руках и снова положила. Алексей смотрел на скатерть.
— Тридцать пять из семидесяти.
— Да.
— Осталось тридцать пять.
— Аренда двадцать два. Остаётся тринадцать.
— На месяц.
— Вер, мама реально больная. Марина говорит, что без обследования нельзя тянуть. Я понимаю, что время плохое, но я же не могу…
— А Свете ты тоже перевёл?
Пауза была секундная, но Вера её поймала.
— Пять тысяч. На кружок Алинке. Там художественная школа открылась, Света говорит, у девочки талант.
— Пять тысяч на кружок.
— Вера.
— Ты перевёл сорок тысяч, Лёша. Из семидесяти. Это больше половины.
— Я знаю.
— А мои сапоги ты видел? — Голос у неё был ровный, но в нём что-то дрожало внутри, как струна. — Я их третий год ношу. У них подошва на клей держится. Я приклеивала в октябре, в ноябре, сейчас опять клею. Новые сапоги стоят четыре тысячи. Нормальные, не дорогие. Четыре тысячи, Лёша. Это в восемь раз меньше, чем ты сегодня отдал чужой девочке на рисование.
— Она не чужая. Она племянница.
— Она мне чужая. — Вера сняла фартук. — Я её один раз в жизни видела, и она даже не поздоровалась.
Алексей молчал. Он умел молчать долго. Это было его защитой, и Вера это знала, и ненавидела, и жалела его одновременно. Он был хорошим человеком. Правда хорошим. Просто где-то в нём была дыра, и через эту дыру утекало всё.
— Хозяйка звонила, — сказала Вера. — Людмила Сергеевна. Сказала, что рассматривает продажу квартиры. Если продаст, нам дадут месяц на выезд. Месяц, Лёша. А у нас накоплено сорок восемь тысяч. Мы три года копили. Три года я не покупала сапоги.
— Я слышу тебя.
— Нет, не слышишь. Потому что если бы слышал, ты бы позвонил сначала мне, а потом переводил деньги.
— Таня позвонила прямо с работы. Там срочно нужно было дать задаток кровельщикам, иначе они уходят к другому.
— Таня могла позвонить завтра. Мама могла обследоваться позже. Алинка могла не рисовать этот месяц. — Вера говорила тихо и чётко. — Но ты не мог позвонить мне. Твоей жене. Которая живёт с тобой в одной квартире и имеет отношение к семейному бюджету.
— Ты бы сказала нет.
— Да. Я бы сказала нет. Потому что у нас кончаются деньги, у нас нет своего жилья, у нас рушится план, который мы строили три года. Да, я бы сказала нет. И что в этом плохого?
Алексей поднял взгляд. Лицо у него было виноватое и одновременно упрямое. Это сочетание Вера тоже знала. Он вырос с тремя сёстрами, все старше его. Он привык, что его вина. Он привык, что он должен. Это сидело в нём так глубоко, что он, наверное, сам не понимал, где заканчивается долг и начинается что-то своё.
— Они меня вырастили, Вера.
— Они были обязаны тебя вырастить. Ты их брат, а не долг. Разница есть.
— Ты не понимаешь, как у нас было.
— Я понимаю, как у нас сейчас. Тринадцать тысяч на месяц. Аренда закрыта, но есть продукты, проезд, лекарства, вдруг что сломается. Тринадцать тысяч, Лёша. Это четыреста тридцать рублей в день на двоих.
Он открыл рот и закрыл.
— А отпускные? — сказал он наконец. — У тебя же в следующем месяце отпускные.
Вера посмотрела на него долго. Потом медленно повесила фартук обратно на крючок.
— Отпускные, — повторила она. — Ты хочешь закрыть аренду из моих отпускных. Потому что ты раздал свою зарплату.
— Я верну. В следующем месяце всё верну.
— Когда они в следующий раз позвонят?
Он не ответил.
— Правильно, — сказала Вера. — Когда позвонят в следующий раз.
Она налила суп в тарелку, поставила перед ним. Села напротив. Есть не стала. Смотрела в окно, где за стеклом мигал фонарь и шёл мелкий ноябрьский дождь.
— Ты позвонишь им завтра, — сказала она. — Скажешь, что ситуация изменилась. Что деньги нужны тебе. Либо попросишь вернуть, либо объяснишь, что в следующий раз не сможешь помочь.
— Вера…
— Либо я уезжаю к маме. На неделю. Чтобы подумать.
Он уставился в суп.
— Я не могу просить деньги обратно. Это унизительно.
— Унизительно клеить сапоги в третий раз. Мне.
— Они не поймут. Они скажут, что я жадный.
— Ты не жадный. Ты просто человек, у которого есть своя семья. Это нормально.
— Для них это не нормально. Для них это значит, что жена командует.
— А для меня это значит, что муж думает о нас двоих, а не только о них.
Они помолчали. За окном фонарь мигнул последний раз и погас. Стало темнее.
— Дай мне неделю, — сказал Алексей. — Я придумаю, как сказать.
— Неделя, Лёша. Я серьёзно.
Он кивнул. Взял ложку. Начал есть. Суп был уже холодный, но он ел и не говорил об этом ничего.
Вера встала, вымыла свою тарелку, которую так и не использовала. Повесила полотенце. Пошла в комнату. Открыла тетрадь в клеточку, где вела расходы. Нашла строчку «накопления» и долго смотрела на цифру 48 000. Потом закрыла тетрадь и убрала её в ящик стола.
Неделя прошла тихо и нервно. По утрам они пили кофе рядом, но каждый в своей тишине. Алексей иногда брал телефон, смотрел на экран, убирал обратно. Вера не спрашивала. Она ждала.
На пятый день она сидела вечером в кресле с телефоном. Листала ленту без цели, как листают, когда хотят забыться. И вдруг остановилась.
Таня, старшая из сестёр, выложила фото. Сидит в своём деревенском доме, улыбается. На столе перед ней блестит коробка. Новый телефон, флагманская модель, такие стоят дороже шестидесяти тысяч. Подпись: «Наконец-то себя побаловала. Жизнь одна».
Вера нажала на профиль Марины, средней сестры. Та выложила ещё три дня назад. Тоже телефон, другой, но дорогой. «Муж подарил». И смайлик с сердечком.
Про маму в лентах обеих не было ни слова.
Вера встала, прошла в кухню. Алексей смотрел что-то по ноутбуку. Она положила перед ним телефон экраном вверх.
— Посмотри.
Он посмотрел. Раз, другой. Взял телефон в руки, пролистал.
— Это могло быть раньше куплено, — сказал он.
— Коробка распакована три дня назад. На фото видно дату на чеке в фоне. Пятое ноября. Ты перевёл деньги второго.
Молчание.
— Может, у Тани были свои накопления.
— Лёша.
— Я не знаю, может быть…
— Лёша, хватит.
Он закрыл ноутбук.
— Я понял, — сказал он. И больше ничего не добавил. Сидел и смотрел в стол, и лицо у него было такое, что Вера почти пожалела, что показала ему фото. Почти.
— Неделя прошла, — сказала она. — Что ты решил?
— Я позвоню.
— Когда.
— Завтра.
Но позвонить назавтра он не успел. Позвонили сами.
Вера готовила завтрак, Алексей ещё не проснулся, когда телефон на тумбочке начал звонить. Он взял, зевнул, сказал «да», и через минуту Вера слышала сквозь стену сначала тихий его голос, потом громкий женский из трубки.
Она вышла в коридор.
Алексей сидел на кровати, телефон прижат к уху, на лице то самое выражение. Виноватый и упрямый одновременно. Он кивал невидимой собеседнице.
— Да, Света. Да, я понимаю. Это хорошо, что Алина нашла такого человека. Да.
Вера остановилась в дверях.
— Сколько? — спросил он.
Пауза.
— Триста тысяч?
Вера вошла в комнату.
— Свет, я… нет, я не говорю, что нет. Я говорю, что мне надо подумать. Кредит в сколько? Нет, подожди…
Вера взяла у него телефон. Спокойно, просто взяла из руки. Он не успел отреагировать.
— Света, — сказала она в трубку. Голос у неё был ровный и холодный. — Это Вера. Я слышала разговор. Алексей не возьмёт кредит и денег не даст. Свадьба вашего ребёнка, ваши расходы. Всего доброго.
И нажала отбой.
В комнате стало тихо.
— Вера, — начал Алексей.
— Нет. — Она положила телефон на тумбочку. — Триста тысяч. Треть цены нормальной квартиры. На один вечер.
— Это свадьба. Это важно для Алины.
— Алине двадцать лет. Она работает, её жених работает. Если им нужна скромная свадьба, пусть устроят скромную. Если им нужна дорогая, пусть копят сами. Это не наше.
— Я не могу так.
— Тогда я объясню тебе, как я буду. — Она говорила спокойно, но каждое слово было как кирпич. — С сегодняшнего дня у нас раздельный бюджет. Аренду делим пополам. Продукты каждый покупает сам. Если хочешь помочь сёстрам, помогаешь из своей половины. Моя половина идёт на накопления и на сапоги.
— Вера, это же…
— Это называется финансовые границы. Я три года живу без этих границ, и посмотри, где мы.
— Это ненормально, когда муж и жена считают по отдельности.
— Это ненормально, когда один человек в паре несёт всё. — Она повернулась и пошла на кухню. — Яичница будет через десять минут. Потом я ухожу на работу.
В тот день она сделала два омлета. Один себе, со шпинатом и сыром, другой ему, простой, без ничего. Алексей съел свой молча. Она съела свой с книгой.
Это было странно и некомфортно, и оба это чувствовали. Но Вера решила, что некомфорт, который заставляет думать, лучше, чем комфорт, который разоряет.
Она пошла в магазин, в «Пирожков» у дома, купила свои продукты, принесла в пакете, убрала на свою полку в холодильнике. Алексей смотрел. Спросил осторожно.
— Ты и стикеры будешь клеить?
— Пока нет. Но могу.
— Как в общаге.
— Примерно.
Она положила на его полку пачку макарон и сосиски. Не со злобой, без демонстрации. Просто как факт.
— Это тебе на неделю. Вари сам.
— Я умею.
— Знаю.
Он варил. Она готовила себе. Ели в разное время, потому что у неё была ранняя смена, у него поздняя. По вечерам иногда сидели вместе, смотрели что-нибудь на ноутбуке. Говорили мало.
На работе Алексей ел хлеб. Он потом сам рассказал, уже позже, когда всё устаканилось. Деньги кончались быстро, потому что с непривычки он не умел планировать. Покупал что-то не то, тратил лишнее, к середине недели оставалось совсем мало. Хлеб он брал из дома, резал с вечера, клал в пакет.
Коллеги спрашивали, он отвечал «на диете».
Телефон у него не замолкал. Сёстры поняли, что что-то изменилось. Таня писала три раза в день. Марина звонила и бросала, чтобы он перезванивал. Света не звонила, но прислала голосовое на восемь минут. Вера не слушала, но видела, как Алексей слушает в наушниках, и видела его лицо.
Потом пришли сообщения другого рода.
Сначала Таня написала, что они с сёстрами «в шоке от такого отношения». Потом Марина написала, что «они ради него всем пожертвовали». Потом Света написала самое тяжёлое. Алексей прочитал и положил телефон на стол.
— Что? — спросила Вера.
— Алина говорит, что жить не хочет. Если свадьбы не будет.
Вера помолчала.
— Алина это сказала сама или Света тебе написала, что Алина так сказала?
Он подумал.
— Света написала.
— Алина сама тебе написала?
— Нет.
— Алина вообще когда-нибудь тебе писала? Сама, не через мать?
— На новый год поздравляла.
— Значит, это Света пишет такое. Не Алина.
— Но вдруг это правда.
— Лёша. — Вера села перед ним. — Смотри на меня. Если бы с Алиной было что-то серьёзное, её мать звонила бы в скорую, а не писала брату в мессенджер с просьбой дать денег на свадьбу. Это не забота о дочери. Это давление на тебя.
— Ты не можешь знать точно.
— Нет, не могу. Но ты можешь позвонить Алине сам. Не Свете, а Алине. Спросить, как она.
Он не позвонил Алине. Вера видела это. Потому что позвонить Алине значит выйти из той системы, которая работала годами. Там не было прямых связей. Там были посредники, и посредники решали, что знает Алексей, а что нет.
Через несколько дней Алексей пришёл домой раньше обычного. Вера разбирала пакет из «Пирожкова». Он сел, посмотрел на неё, потом на стол.
— Ты курицу купила.
— Хотела суп сварить.
— Сколько стоила?
— Триста рублей. Половинка.
Он взял пакет, посмотрел.
— Триста рублей, — повторил он.
— Да. Нормальная цена. — Она начала доставать овощи.
— Если бы я взял кредит на сто тысяч, — сказал он медленно, как будто вслух думал. — Я бы платил примерно сколько в месяц?
— На год, по примерной ставке, где-то семнадцать-восемнадцать тысяч. Немного больше двух тысяч в день.
— А эта курица триста.
— Да.
— Значит, на один платёж по кредиту ушло бы примерно шесть таких кур.
— Примерно.
— На год, — продолжал он. — Триста таких кур. Это если только на кур смотреть.
— Можно и не на кур. Три пары нормальных сапог. Примерно полтора месяца продуктов. Или двадцать поездок на поезде домой к маме.
Он долго молчал. Смотрел на курицу в пакете.
— Лёш, я не пытаюсь тебя убедить ничего не давать сёстрам никогда. Я пытаюсь сказать, что деньги, которые кажутся большими и важными «для них», для нас очень конкретные. Это еда. Это обувь. Это крыша. Буквально.
— Я понимаю.
— Ты понимаешь умом. Но когда Таня звонит, понимание куда-то девается.
— Она плачет.
— Таня умеет плакать по телефону. Ты сам говорил, что она так и на маму давит, и на тебя.
— Это же всё равно моя сестра.
— Да. И ты можешь любить её, не разоряя себя. Это не одно и то же.
Она поставила кастрюлю на плиту. Налила воду. Он сидел за столом и смотрел, как она варит.
— Можно я поем с тобой? — спросил он.
— Конечно. Суп на двоих хватит.
Они поели вместе. Первый раз за несколько дней. По-настоящему вместе, не параллельно в разное время. Суп был хороший, наваристый, с морковкой и картошкой. Алексей съел тарелку, потом вторую.
— Вкусно, — сказал он.
— Триста рублей, — ответила она.
Он усмехнулся. Первый раз за долгое время.
После ужина он взял телефон. Долго на него смотрел. Вера ушла в комнату, не стала смотреть. Это было его решение, и она не хотела стоять над душой.
Он позвонил через полчаса. Она слышала голос. Сначала тихий, потом чуть громче, потом снова ровный. Разговор длился минут двадцать. Потом тишина.
Она вышла.
Алексей стоял у окна.
— Я сказал, что денег нет и не будет, — произнёс он. — На свадьбу. И вообще пока что.
— Как они?
— Таня сказала, что я «сломался под влиянием жены» и что она за меня «молилась все эти годы».
— А Марина?
— Марина бросила трубку. Свете я не дозвонился.
— Как ты?
Он подумал.
— Странно. Не так плохо, как я думал. Страшновато было, но потом… Как будто немного легче.
— Это нормально. Когда делаешь то, что правильно, часто именно так и бывает. Страшно, а потом легче.
— Они позвонят снова.
— Наверное.
— Таня умеет долго давить. Она неделями не останавливается.
— Я знаю. Ты сказал. Поэтому второй раз должно быть короче. И третий. Пока они не поймут.
Он отошёл от окна.
— Мама, — сказал он. — Мне важно, чтобы мама реально получила лечение. Я не знаю, было ли обследование или нет. Марина взяла на это деньги, но что она с ними сделала…
— Позвони маме напрямую.
— Она плохо слышит.
— Ты знаешь соседку? Бабу Нину, ты рассказывал.
— Знаю. У неё есть телефон.
— Позвони через неё. Поговори с мамой сам. Спроси, как она, была ли в больнице. Если нет, привези её сам или договорись, что привезёшь сам.
Он смотрел на неё.
— Мне раньше не приходило в голову.
— Потому что так было удобно всем, кроме тебя. Тебя держали на расстоянии. Чтобы ты не проверял, а просто переводил.
Он снова взял телефон. Нашёл номер. Позвонил.
Разговор с бабой Ниной занял пять минут. Оказалось, мама дома, чувствует себя терпимо, в больницу последний раз ездила в сентябре, по записи от участкового, анализы сдала, ничего срочного не обнаружили. Таблетки от давления есть. Продукты носит соседка за небольшую плату.
Алексей стоял посреди кухни и держал телефон.
— Она не обследовалась, — сказал он. — В смысле, никакого срочного обследования не было. Она была у участкового. Обычный приём.
— Я понимаю.
— Марина взяла на это деньги.
— Да.
— И Таня на крышу. А крыша…
— Вероятно, тоже была не такой срочной.
Он сел. Долго молчал. Это было другое молчание, не защитное, а думающее.
— Я дурак, — сказал он.
— Нет. Ты человек, которого приучили так реагировать. Есть разница.
— Меня три года обманывали.
— Может, и дольше. Просто раньше последствия были не такими заметными.
— Как мне доказать, что деньги потрачены не туда?
Вера встала, прошла к ящику, где они хранили бумаги. Достала папку.
— Ты сохранял чеки переводов?
— Да. Скриншоты в телефоне.
— Хорошо. И если они снова будут давить на тему матери, у тебя будет что показать. Что деньги брались, а лечения не было. Это уже не просто жадность, это другой разговор.
— Ты думаешь, стоит им об этом сказать?
— Я думаю, что в следующий раз, когда позвонят, ты скажешь спокойно: у меня есть скриншоты всех переводов и я знаю, как мама реально себя чувствует. Больше объяснять ничего не надо. Пусть они сами решают, что с этим делать.
Он долго смотрел на папку.
— Я хочу сменить номер.
Вера подняла голову.
— Ты уверен?
— Да. Я скажу маме новый через бабу Нину. И всё. Пусть ищут другой способ со мной говорить, если хотят.
— Это их очень расстроит.
— Я знаю. Но они уже расстроили меня. Трижды и больше.
Он позвонил Свете на следующий день. Вера не была рядом, она была на работе, но он рассказал вечером.
Света взяла трубку сразу. Начала сразу, без здрасте. «Ты знаешь, что Алина в каком состоянии из-за этой истории? Ты знаешь, что она говорит? Ты хоть понимаешь, что ты делаешь с семьёй?»
Алексей дал ей говорить минуты две. Потом сказал ровно и без злобы.
— Света. У меня есть скриншоты переводов за последний год. Деньги брались на маму, на крышу, на лечение. Я звонил маме через бабу Нину. Она у участкового была в сентябре, всё штатно, никакого срочного обследования не было. Если деньги, которые я давал на маму, потрачены на что-то другое, я готов написать заявление. Не потому что хочу проблем, а потому что это мои деньги и моя мать.
Молчание на той стороне было долгим.
— Лёша, это была… мы просто хотели немного помочь себе тоже, понимаешь, жизнь тяжёлая…
— Я понимаю. Жизнь тяжёлая у всех. В том числе у меня. Я меняю номер на следующей неделе. Новый дам маме. Если будет что-то серьёзное, она меня найдёт. Всё.
— Это шутка? Ты серьёзно?
— Абсолютно.
— Лёш, ну это же…
— Света, я кладу трубку.
И положил.
Вера слушала. Он рассказывал спокойно, без торжества, просто как факт. Она не стала хвалить, не стала говорить «молодец», потому что он сделал это для себя и для них двоих, а не для её одобрения. Она просто сказала «хорошо» и поставила чайник.
Декабрь они прожили по-другому. Не идеально, не без напряжения, но по-другому. Раздельный бюджет оказался неудобным в быту, но честным. Алексей начал считать. По-настоящему считать, не приблизительно. Он впервые в жизни понял, сколько стоит месяц его жизни в реальных цифрах.
Вера перестала вести тетрадь в начале декабря. Просто убрала её, и всё. Цифры теперь были у неё в голове, и они не пугали её так, как раньше. Появилась какая-то определённость.
В середине декабря Алексей сменил номер. Старый телефон оставил включённым на несколько дней, просто смотрел, что придёт. Пришло много. Таня писала каждый день. Марина написала длинное письмо о «предательстве рода». Света прислала фото Алины, грустное, на которое он смотрел долго.
Потом выключил телефон. Новый номер дал маме через соседку. Больше никому.
Сообщения прекратились. Не сразу, но прекратились.
Он позвонил маме сам в первый раз с нового номера в воскресенье. Говорил долго, с трудом, потому что мать плохо слышала в трубку и переспрашивала. Но говорил. О том, как он, о работе, о том, что собирается приехать весной. Мать спросила, есть ли у него деньги на лекарства для неё, он сказал, что привезёт сам.
— Хорошо, сынок, — сказала мать. — Сам привози.
В январе они пересчитали накопления. Вместе, за кухонным столом, с чашками чая. Вера достала листочек, написала цифры. Он смотрел.
— Сорок восемь плюс январь. С моей стороны получается… — он подсчитал. — Я откладывал почти всё. Вышло двадцать три.
— У меня двадцать. Без учёта сапог.
— Ты купила сапоги?
— Да. В «Пирожкове» со скидкой. Три восемьсот.
— Нормальные?
— Нормальные. Тёплые. Без клея.
Он кивнул. Посмотрел на её ноги.
— Хорошие, — сказал он. — Идут тебе.
Она засмеялась. Впервые за долгое время, по-настоящему, не вежливо.
— Лёш, итого у нас девяносто один.
— До первого взноса сколько надо?
— По тому банку, где мы смотрели, при нашем доходе можно войти от ста двадцати.
— Значит, ещё три-четыре месяца.
— Примерно. Если без форс-мажоров.
Он потёр лицо.
— Хорошо, — сказал он. — Три месяца. Это апрель.
— Апрель. Или май.
— К маме я хотел в мае. Можно совместить, если мы уже в квартире будем.
— Хочешь ехать?
— Хочу. Один. Возьму ей лекарств, продуктов. Нормально поговорю. Без посредников.
Вера смотрела на него. Он изменился за эти несколько месяцев. Трудно было объяснить, как именно. Не стал жёстче. Не стал холоднее. Просто что-то в нём встало прямее. Как у человека, который долго шёл сгорбившись, а потом выпрямился.
— Ладно, — сказала она. — Едем параллельно. Ты к маме, я к своим. Потом встречаемся дома.
— Дома.
— Дома.
Они сидели и молчали немного. За окном был январь, серый и холодный, улица почти пустая в воскресенье утром. Но в кухне было тепло, пахло чаем, и Вера думала, что вот так, наверное, и выглядит то, ради чего они держались. Не красиво, не как в кино. Просто двое за столом с листочком и цифрами.
Февраль и март прошли ровно. Людмила Сергеевна, хозяйка, позвонила в феврале. Сказала, что покупатель нашёлся, но сделка затянулась, потому что ипотека долго оформляется. Попросила пожить до мая. Они согласились. Это даже было кстати.
Алексей ездил смотреть квартиры по вечерам. Иногда вместе с Верой, иногда один. Они завели общую папку в телефоне, куда скидывали фото и описания. Спорили иногда. Вера хотела этаж не выше третьего, Алексей хотел повыше, чтобы не слышно было улицу. Договорились на четвёртый.
В начале марта позвонила Марина. Не ему, ей. Вера увидела незнакомый номер, взяла.
— Вера? Это Марина. Лёшина сестра.
— Я помню тебя.
— Мне нужно с тобой поговорить. Как женщина с женщиной.
— Говори.
— Вера, ты понимаешь, что ты сделала с нашей семьёй? Брат перестал нам помогать, сменил номер, мы не можем до него дозвониться…
— Марина, он сам принял решение. Я его не заставляла.
— Ты его настроила.
— Нет. Я ему показала, сколько стоит курица и сколько будет стоить кредит. Остальное он решил сам.
— Это звучит смешно.
— Мне не смешно. Мне было не смешно три года.
— Вера, мы его вырастили. Мы отдали ему годы.
— Я знаю. Но это было давно. Сейчас он взрослый, у него есть своя семья и своя жизнь. Это не значит, что он вас бросил. Это значит, что он вас любит на разумных условиях.
— Разумных условиях. — В голосе у Марины было что-то острое. — Ты его научила.
— Нет. Жизнь научила. Я просто не мешала.
Марина помолчала.
— Мама скучает по нему.
— Он позвонит маме в воскресенье. Он всегда звонит. Новый номер у мамы есть.
— Нам он номер не дал.
— Значит, пока нет оснований давать. Если что-то изменится, он решит сам.
— Вера…
— Марина, я желаю вам всем добра. Правда. Но этот разговор я заканчиваю.
Она нажала отбой. Алексей стоял в дверях кухни, смотрел на неё.
— Слышал?
— Часть.
— Твоя очередь следующая, если опять позвонят.
— Знаю.
— Лёш, я не монстр.
— Я знаю, что ты не монстр.
— Просто я устала быть единственной, кто считает наши деньги.
— Я тоже теперь считаю.
— Да. Теперь.
Они не обнялись, не было пафосного момента. Он просто подошёл к холодильнику, открыл, достал яйца.
— Яичница? Я сделаю.
— Сделай.
Конец апреля. Суббота. Они подписали договор в банке в три часа дня. Алексей взял договор в руки, подержал, положил обратно на стол, потом снова взял. Ипотека была страшной, как и все ипотеки, но она была на их квартиру. На квартиру с четвёртым этажом и видом во двор, где росли три тополя.
Ключи дали в пятницу следующей недели.
Вера зашла первая. Квартира была пустая, пахла краской. Новая отделка, хозяин сдавал под ключ, как и договаривались. Три комнаты. Маленькие, но три. Солнце лежало на полу длинными полосами.
Алексей зашёл следом. Поставил сумку у двери, снял ботинки.
— Вот, — сказал он.
— Да.
Они стояли посреди пустой комнаты и смотрели.
— Надо купить диван, — сказала Вера.
— Надо.
— И шторы. Тут будет солнце по утрам.
— Ты любишь солнце по утрам.
— Люблю. Ты нет.
— Я привыкну.
Переезд был скромный. Людмила Сергеевна помогла с машиной, её знакомый возил за полцены. Вера упаковала коробки за два дня, Алексей перетаскал всё за один вечер. К ночи они сидели на полу среди коробок с пиццей из «Перчика» за углом, по двести восемьдесят за штуку.
— Дорого, — сказал Алексей, глядя на чек.
— Сегодня можно.
— Да, — согласился он. — Сегодня можно.
В мае он поехал к матери. Один, как и говорил. Взял с собой лекарства от давления, таблетки для суставов, список которых уточнил у участкового врача по телефону заранее. Взял продукты, нормальные, не дешёвые. Гречка, масло, тушёнка, чай, сахар, печенье.
Мать встретила его у калитки. Она похудела, но держалась хорошо. Обняла его молча. Они зашли в дом, она поставила чайник.
— Ты долго не приезжал, — сказала она.
— Я звонил.
— Звонил. Но это не то же самое.
— Знаю, мам.
— Сёстры говорят, ты с ними поругался.
— Не поругался. Просто установил границы.
— Какие ещё границы.
— Финансовые. Я не могу давать деньги в ущерб своей семье.
Мать посмотрела на него долго. У неё были умные глаза, она всегда это умела, смотреть так, что человек не знал, куда деваться.
— Они тебе врали? — спросила она.
— Да.
Она вздохнула. Взяла чашку, отпила.
— Я не знала.
— Я понимаю.
— Или… не хотела знать. — Пауза. — Таня приходила с новым телефоном. Красивый. Я спросила, откуда. Она сказала, что выиграла. В какой-то розыгрыш.
— Мам.
— Я знаю. Я тоже понимаю.
Они помолчали. За окном шёл тихий майский дождь. Не страшный, добрый. Зелень уже вышла, яркая, первая.
— Ты будешь приезжать? — спросила мать.
— Да. Сам. Лично.
— С Верой?
— Когда она сможет.
— Хорошая она?
— Хорошая.
Мать кивнула.
— Тогда держись за неё.
— Держусь.
Он пробыл два дня. Помог поменять кран, который тёк ещё с зимы. Починил забор у огорода. Нанял бабе Нине соседа за небольшую плату, чтобы тот летом помогал матери с огородом. Деньги за это он дал напрямую соседу, не через сестёр.
Таня приходила в первый день. Стояла у калитки, не зашла. Смотрела на него. Он посмотрел на неё.
— Лёш, — сказала она.
— Таня.
— Ты приехал.
— Приехал.
— Надолго?
— На два дня.
Она помолчала.
— У нас всё плохо. Крыша правда течёт.
— Я слышал. Наймите кровельщиков.
— Денег нет.
— Я знаю. Мне жаль. Но это не мои деньги решать.
— Лёш…
— Таня. Я приехал к маме. Не к вам. Это не значит, что я вас не люблю. Это значит, что я больше не банкомат.
Она постояла. Ушла. Не заплакала, не кричала. Просто ушла.
Алексей смотрел ей вслед. Что-то болело внутри. Не потому что он сделал что-то неправильное. А потому что правильное иногда тоже болит. Это он тоже понял только сейчас.
Вера встретила его на вокзале. Стояла с кофе в руках, в новых сапогах, в куртке, которую купила наконец-то нормальную. Выглядела хорошо. Просто хорошо, без ничего лишнего.
— Как мама? — спросила она.
— Нормально. Живёт. Радовалась.
— Сёстры?
— Таня приходила. Поговорили коротко.
— Мирно?
— Честно.
Вера кивнула. Отдала ему второй кофе, который держала в другой руке.
— Я взяла тебе тоже. С молоком, как ты любишь.
— Спасибо.
Они пошли к метро. На улице было хорошо, тепло уже по-настоящему, люди шли без курток. Вера взяла его под руку.
— В квартире сегодня шкаф должны привезти.
— В котором часу?
— В шесть.
— Успеем.
— Ты не устал с дороги?
— Нет. Или устал, но хорошо.
— Как это.
— Как будто сделал что-то нужное. И теперь можно отдохнуть по-настоящему.
Они зашли в метро. Поезд пришёл сразу, им досталось место, сели рядом. Вагон тихо трясся, народ вокруг смотрел в телефоны.
Алексей держал стакан с кофе и думал про мать. Про то, как она стояла у калитки утром, когда он уезжал. Как долго смотрела вслед. Он не знал, что у неё на душе. Не знал, что она думала о Тане, о Марине, о Свете. Это была её жизнь, её дети, её выборы.
Он позвонит в воскресенье. Как обычно.
Вера достала телефон, что-то посмотрела, убрала обратно.
— Тетрадь не ведёшь больше? — спросил он.
— Нет.
— Почему?
— Не надо. Я и так знаю, что у нас есть.
— А раньше?
— Раньше я боялась, что не знаю. Что в любой момент всё уйдёт. Поэтому записывала. Думала, если я запишу, оно никуда не денется.
— И как теперь?
Вера подумала.
— Теперь у нас ключи. Ключи никуда не денутся.
Поезд въехал на станцию. Двери открылись. Они вышли.
— Лёш, — сказала она на эскалаторе.
— Что.
— В следующем году можно попробовать снова копить. На запасной счёт. Небольшой.
— Запасной на что?
— На непредвиденное. Вдруг мама. Вдруг что-то реально нужное.
Он подумал.
— Давай. Только сами решаем, что реально нужное.
— Сами.
— Не Таня, не Марина.
— Не они.
Эскалатор вывез их наверх. Улица встретила светом, тополями, запахом мая.
— Пошли, — сказала Вера. — Шкаф в шесть.
— Пошли.
Они пошли домой.
Тетрадь в клеточку осталась в ящике стола. Последняя запись там была в ноябре. Сорок восемь тысяч и три года. Больше Вера её не открывала. Иногда думала, что надо бы выбросить, но не выбрасывала. Просто так. Пусть лежит.
Шкаф приехал без пятнадцати шесть. Двое грузчиков занесли части, сложили у стены в большой комнате.
— Собирать будем? — спросил один из них.
— Сами, — сказал Алексей.
— Ну и ладно. — Грузчик расписался в накладной, кивнул, вышел.
Алексей разложил детали на полу. Взял инструкцию.
— Ты умеешь читать инструкции? — спросила Вера.
— Умею. Я инженер.
— Ах да.
— «Ах да». Тридцать четыре года, и «ах да».
— Ну ты редко им пользуешься. Инженерными навыками. Дома.
— Буду пользоваться.
— Обещаешь?
Он поднял взгляд от инструкции.
— Обещаю.
Она посмотрела на него. На детали шкафа на полу. На солнце, которое уходило за тополя и делало тени длинными.
— Тогда собирай, — сказала она. — Ужин сделаю.
— Что будет?
— Курица. Триста рублей.
— Хорошо, — сказал он. — Это хорошо.
