— Снимай. Быстро, — слова вырвались из горла Маргариты глухим, почти животным рыком.
— Ой, Рит, ну не душни, а! — Юля беспечно покрутилась перед огромным зеркалом в прихожей, поправляя съехавший набок черный парик. — Это просто идеальный косплей на мертвую невесту! Я даже корсет немножко по бокам расставила под свои габариты. Тебе жалко, что ли? Оно всё равно на верхней полке в шкафу пылилось, моль кормило. А тут такая крутая вечеринка намечается.
Маргарита стояла в двух шагах от золовки, не в силах оторвать взгляд от того, во что превратилась вещь, за которую она когда-то отдала двести тысяч рублей. Белоснежный итальянский шелк, расшитый мелким жемчугом, был безвозвратно уничтожен. Подол, струившийся мягкими волнами, теперь зиял уродливыми, неровными лохмотьями — Юля откромсала огромный кусок юбки обычными портновскими ножницами, оставив торчать кривые нитки. Изящный кружевной лиф заливала густая, липкая красная краска, имитирующая потоки свежей крови. Запах дешевого строительного акрила вперемешку с едким лаком для волос намертво въелся в деликатную ткань и повис в воздухе тяжелым токсичным облаком. На самом видном месте, прямо поверх тончайшей ручной вышивки, черным перманентным маркером были грубо и криво нарисованы человеческие ребра.
— Ты в своем уме? — Маргарита сделала резкий шаг вперед, намертво вцепившись пальцами в плечо золовки. Густая краска на платье еще не до конца просохла и тут же испачкала ей руку. — Это мое венчальное платье. Эксклюзивная работа. Ты вломилась в нашу спальню, выпотрошила чехлы и искромсала то, что тебе не принадлежит! Снимай эту вещь немедленно, пока я не стянула её вместе с твоей кожей!
— Эй, полегче, больная! — Юля брезгливо дернула плечом, пытаясь сбросить руку Маргариты, но хватка была железной. — Я вообще-то тороплюсь, у меня такси внизу ждет! В прокате костюмы сейчас бешеных бабок стоят, а мне нужен был образ. Ты свою свадьбу отгуляла три года назад, куда тебе его теперь пялить? На дачу в нем грядки полоть? Отпусти, я опаздываю в клуб!
Маргарита резким рывком развернула Юлю спиной к себе и с силой дернула вниз потайную молнию на испорченном платье. Ткань жалобно затрещала, несколько жемчужин с сухим стуком осыпались на паркет. Юля взвизгнула, потеряв равновесие, когда Маргарита буквально вытряхнула её из залитого краской шелка. Оставшись в одном нижнем белье, золовка злобно сверкнула глазами, схватила с пуфика свои джинсы и растянутую толстовку, торопливо натягивая их на себя.
— Ненормальная собственница! — шипела Юля, застегивая кроссовки. — Из-за куска старой тряпки удавиться готова! Я Паше всё расскажу, он тебе мозги быстро на место вправит. Подумаешь, великая реликвия!
Маргарита молча схватила Юлю за шиворот толстовки и единым, мощным толчком вышвырнула её на лестничную площадку. Провернув замок на два оборота, она отрезала непрерывный поток ругательств. На полу у её ног лежал изуродованный, окровавленный кусок ткани, который когда-то был символом самого счастливого дня в её жизни.
В замочной скважине заскрежетал металл. Маргарита не сдвинулась с места, когда на пороге появился Павел. Он вошел в квартиру, стряхивая капли осеннего дождя с кожаной куртки, бросил ключи на тумбочку и только потом опустил взгляд на пол. Его брови удивленно поползли вверх, а на лице появилась легкая, совершенно неуместная здесь усмешка.
— Ого, это что за кровавая резня бензопилой? — усмехнулся муж, небрежно стягивая ботинки. — Юлька свой перфоманс репетировала? Я видел её сейчас у подъезда, она злая как черт в такси садилась. Забавная шутка получилась, креативненько. Чего ты её выставила?
Маргарита медленно опустилась на колени. Она подняла с пола тяжелый от засохшей краски корсет, прижимая к себе остатки белого шелка. Её руки мгновенно покрылись липкими красными пятнами, акрил въедался в кожу.
— Твоя сестра украла мое свадебное платье и пошла в нем на Хэллоуин! Ты видишь, во что она его превратила?! Я выгнала её прочь и запретила приближаться к нашему дому! А ты говоришь, что это просто шутка?! Ты нормальный?! Она испортила мою память, а ты её защищаешь! — рыдала жена держа в руках испорченное платье.
Павел перестал улыбаться. Он шагнул в прихожую, брезгливо пнув носком ботинка отрезанный кусок подола, валяющийся возле встроенного шкафа. В его взгляде не было ни капли сочувствия или понимания. Только глухое раздражение человека, которого после работы заставляют разбираться в чужих, абсолютно непонятных ему проблемах.
— Прекрати устраивать театр одного актера из-за бытового пустяка, — ледяным тоном произнес Павел, расстегивая куртку. — Она не украла. Она взяла вещь из шкафа в доме своего родного брата. Да, переборщила с краской, ну обрезала длину. И что с того? Ты планировала надевать его второй раз? Или собиралась хранить эту тряпку до пенсии, чтобы потом передать по наследству? Юля молодая девчонка, у нее творческий подход к жизни, она просто веселится. А ты ведешь себя как старая, жадная бабка, которая трясется над своим сундуком с нафталином.
Маргарита поднялась с колен. Внутри нее что-то безвозвратно сломалось, уступая место холодной, расчетливой ярости. Он стоял напротив нее, высокий, уверенный в своей абсолютной правоте, и с невероятной легкостью обесценивал факт неприкрытого вандализма в их собственном доме.
— Творческий подход? — голос Маргариты стал тихим, лишенным всяких эмоций, словно она зачитывала сухой протокол. — Она уничтожила вещь стоимостью двести тысяч рублей. Она влезла в чехол, который лежал на самой дальней полке. Она притащила сюда свои маркеры и краски, устроила здесь помойку и испортила то, что принадлежало исключительно мне. И ты сейчас стоишь здесь и рассказываешь мне про её веселье? Ты оправдываешь воровство?
— Я оправдываю здравый смысл, — отрезал Павел, раздраженно скрестив руки на груди. — Это всего лишь тряпка, Рита! Обычная белая ткань, которая потеряла свою функцию ровно в тот момент, когда мы вышли из ресторана три года назад! У сестры нет лишних денег на дорогие карнавальные костюмы. Она проявила смекалку. А ты из-за своей больной привязанности к материальному барахлу устроила скандал и выставила мою сестру за дверь! Отношение к вещам не должно портить отношения с живыми людьми, с моей семьей!
Павел резко наклонился, грубо вырвал из рук жены перепачканный краской лиф платья и с отвращением отшвырнул его в сторону. Тяжелая шелковая ткань шлепнулась о стену, оставив на светлых обоях грязный, несмываемый красно-черный след.
Маргарита медленно перевела взгляд с побагровевшего лица мужа на стену. Густая акриловая клякса, медленно сползая по дорогим фактурным обоям, оставляла за собой грязную, жирную бордовую дорожку. Воздух в коридоре был отравлен резким химическим запахом строительной краски и едким ароматом дешевого лака для волос, который Юля щедро распылила прямо поверх фаты. Внутри Маргариты исчезли последние отголоски растерянности. На их место пришла кристальная, пугающая ясность. Перед ней стоял не любимый человек, с которым она делила быт и планировала будущее, а абсолютно чужой мужчина, ожесточенно защищающий неприкрытое воровство и порчу чужого имущества.
— Ты сейчас швырнул грязную тряпку прямо в свежий ремонт, — абсолютно ровным, безжизненным тоном произнесла Маргарита, методично вытирая перепачканные красной краской руки о влажную салфетку, вытянутую из картонной пачки на комоде. — И ты называешь это здравым смыслом.
— Я называю это абсолютно адекватной реакцией на твою неадекватную, патологическую жадность, — Павел сделал резкий шаг вперед, намеренно наступая тяжелым уличным ботинком прямо на обрывки белоснежного кружева, сиротливо валяющиеся на паркете. Он наклонился, снова подхватил изуродованный корсет двумя пальцами, брезгливо вытянув руку вперед, словно держал за хвост дохлую крысу, и потряс им в воздухе. — Посмотри на это объективно. Включи наконец мозг. Что это такое? Это кусок мертвой материи. Метры синтетики, катушка ниток, стекляшки. Эта вещь выполнила свою единственную функцию три года назад. С тех пор она просто бесполезно висела в самом дальнем темном углу шкафа и кормила моль. Юлька — творческая личность, свободная художница. У неё сейчас сложный финансовый период, нет лишних денег на дорогие развлечения и карнавальные костюмы из элитных салонов. Она нашла никому не нужный реквизит и просто подарила вещи вторую жизнь. Сделала из пыльного, архаичного барахла реально крутой современный арт-объект. А ты устроила дикую средневековую инквизицию.
Маргарита скривилась, наблюдая за тем, как капли бутафорской крови мерзко капают с изрезанного корсета прямо на мыски кожаных ботинок мужа.
— Вторую жизнь? Арт-объект? — она чеканила каждое слово, не моргая и впиваясь тяжелым взглядом в глаза Павла. — Эта вещь стоила двести тысяч рублей. Она была сшита на заказ и куплена на мои личные сбережения еще до нашего официального брака. Твоя сестра, которой, к слову, уже давно исполнилось двадцать четыре года, не спросив ни единого разрешения, тайком залезла в мой закрытый шкаф. Она притащила в эту квартиру свои дешевые маркеры, испортила чужое дорогое имущество, безжалостно изрезала его портновскими ножницами, измазала светлые обои и ламинат химией. Это называется вандализм и кража, Павел. Если бы она проделала этот свой гениальный творческий перфоманс в любом городском салоне проката, охрана сдала бы её полиции за порчу чужого имущества.
— Мы семья! — рыкнул Павел, с размаху бросая корсет обратно на пол. Влажная от краски ткань издала мерзкий, чавкающий звук при ударе о паркет. — В нормальной семье люди делятся вещами, закрывают глаза на мелкие недоразумения и помогают друг другу. А ты всегда была помешана на ценниках, ярлыках и брендах. Для тебя кусок дорогого шелка намного важнее живого человека. Юлька полночи сидела с этими чертовыми ножницами, вышивала эти дурацкие ребра, старалась, готовилась к празднику, вложила душу в этот образ. А ты взяла и вышвырнула её на лестницу в одном белье, как бездомную собаку, опозорила перед всеми соседями. Ты хоть понимаешь, какую психологическую травму ты ей нанесла своей первобытной жадностью?
— Травму? — Маргарита коротко, сухо усмехнулась, скомкав грязную салфетку в кулаке. — Твоя сестра стояла на этом самом месте пять минут назад и прямо в лицо смеялась мне, называя моё венчальное платье старой тряпкой для дачных грядок. Она ни на одну секунду не испытала малейшего чувства вины за содеянное. Знаешь почему? Потому что она абсолютно точно знала: её старший братик придет вечером домой и всё оправдает. Он с легкостью назовет черное белым, а банальное воровство — высоким искусством.
Павел раздраженно и нервно провел рукой по своим волосам, его лицо пошло неровными красными пятнами нарастающего гнева. Он начал расхаживать по тесному коридору, агрессивно топча ногами остатки белоснежного платья, совершенно не обращая внимания на сухой хруст ломающегося речного жемчуга под грубыми подошвами.
— Ты всегда её искренне ненавидела! — громко и безапелляционно заявил муж, резко останавливаясь напротив Маргариты. — С самого первого дня нашего знакомства ты смотрела на мою семью свысока, как на людей второго сорта. Вечно кривишь свой нос, вечно всё тебе не так. Тебе просто до дрожи нужен был удобный повод, чтобы в очередной раз унизить Юлю. И ты мертвой хваткой уцепилась за этот кусок старой ткани, чтобы устроить грандиозный спектакль с вышвыриванием за дверь! Тебе абсолютно плевать на это испорченное платье, тебе сейчас главное доказать свою доминирующую власть в этом доме и наглядно показать, что мои родственники здесь никто и звать их никак!
Маргарита неотрывно смотрела на человека, за которого выходила замуж, и с пугающей отчетливостью понимала, что пропасть между ними сейчас измеряется вовсе не метрами испорченного шелка, а фундаментальной, непреодолимой разницей в базовых понятиях чести, совести и элементарного уважения к чужому труду и собственности.
— Ты сейчас пытаешься выставить меня меркантильной и жестокой женщиной, чтобы хоть как-то прикрыть банальную невоспитанность, наглость и хамство Юли, — её голос звучал металлически жестко. — Она тайком взяла чужое. Ты её активно покрываешь. Вот и вся объективная реальность, без всяких высоких философских слов о творчестве и второй жизни старых вещей.
— Твоя хваленая объективная реальность измеряется исключительно деньгами и шмотками! — злобно парировал Павел, презрительно щуря глаза. — Нормальная, адекватная женщина посмеялась бы вместе со всеми над этой ситуацией. Нормальная жена поддержала бы веселую инициативу сестры мужа и помогла бы ей доделать этот костюм. Но ты же у нас особенная. Сидишь на своих золотых сундуках и чахнешь над итальянским кружевом. Знаешь, мне сейчас реально стыдно стоять здесь и осознавать, что я женат на настолько мелочном, материальном и жестоком человеке. Ты собственными руками разрушаешь нашу семью из-за куска изрезанной тряпки!
Маргарита почувствовала, как внутри тугим, ледяным узлом сворачивается абсолютное презрение. Он на полном серьезе обвинял её в разрушении семьи, стоя обеими ногами на растерзанном символе их бракосочетания, в окружении грязных бордовых пятен и запаха дешевого акрила. И в этот самый момент наивысшего абсурда и сюрреализма происходящего в боковом кармане кожаной куртки Павла громко и требовательно зазвонил мобильный телефон.
Резкий, вибрирующий звук телефонного звонка разорвал густую, отравленную химическим запахом атмосферу прихожей. Мелодия доносилась из глубокого кармана кожаной куртки Павла. Он раздраженно выдохнул, достал смартфон и, бросив мимолетный взгляд на светящийся экран, преднамеренно нажал кнопку громкой связи. Это был демонстративный жест, призванный показать его абсолютную уверенность в своей правоте и доказать жене ничтожность её претензий.
— Паш, ну ты где там застрял? — из динамика вырвался искаженный, недовольный голос Юли. В нем не было ни капли раскаяния или смущения, только жгучая обида человека, которому посмели отказать в его законном капризе. — Я уже пятнадцать минут стою у входа в клуб и мерзну как бездомная собака! Эта твоя ненормальная меня в одной тонкой толстовке на улицу выкинула, даже мою джинсовую куртку не дала забрать!
— Юля, успокойся, я дома. Пытаюсь урегулировать этот бессмысленный конфликт, — ровным, почти отеческим тоном ответил муж, многозначительно глядя на Маргариту сверху вниз.
— Какой еще конфликт? Она мне весь праздник срывает к чертовой матери! — возмущенно взвизгнула золовка на том конце провода, перекрывая гул проезжающих мимо машин. — Я на этот сложный грим мертвеца три часа убила! Я шею себе специальной краской натирала, ребра вымеряла маркером по линейке, чтобы всё симметрично смотрелось! Паш, давай бери такси и вези мне мой костюм мертвой невесты. Вечеринка через двадцать минут начинается, меня народ ждет, а я стою тут в обычных штанах с белым лицом, как полная идиотка! И фату мою захвати, она там на пуфике валялась!
Маргарита слушала этот сюрреалистичный монолог, неотрывно глядя на экран телефона. Абсурдность ситуации достигла своего предела. Взрослая девица, совершившая акт откровенного вандализма, на полном серьезе требовала доставить ей результаты её преступления прямо к дверям увеселительного заведения. Она называла изуродованное свадебное платье «своим костюмом» с такой естественной, железобетонной уверенностью, словно сама оплатила каждый сантиметр этого итальянского кружева.
— Ладно, мелкая, не кипишуй. Я тебя понял, — спокойно произнес Павел, ни на секунду не усомнившись в адекватности просьбы сестры. — Сейчас всё соберу и привезу, жди у главного входа.
Он нажал кнопку отбоя и убрал телефон обратно в карман. Затем медленно перевел взгляд на Маргариту. В его глазах читалась ледяная, непробиваемая решимость довести дело до конца. Он искренне верил, что совершает благородный поступок, спасая праздник своей младшей сестры от посягательств злобной, неадекватной женщины.
— Ты всё слышала, — сухо констатировал Павел, указывая рукой на валяющиеся на полу окровавленные куски шелка. — Вещь уже всё равно безнадежно испорчена. Ты её больше никогда не наденешь, в химчистку не сдашь, продать не сможешь. Это теперь просто кусок грязной ткани. Давай сюда этот корсет и отрезанный подол, пусть хоть человек нормально повеселится сегодня. Сделала гадость на ровном месте — умей исправлять свои ошибки.
Маргарита не произнесла ни слова. Она сделала быстрый, выверенный шаг вперед и обеими руками вцепилась в плотную ткань изуродованного корсета, который Павел только что собирался поднять с пола. Её пальцы мертвой хваткой сомкнулись на испачканном акрилом шелке, пачкая кожу в липкой красной субстанции.
— Ты никуда не понесешь мои вещи, — её голос прозвучал низко и угрожающе, без единой эмоциональной окраски. Это был голос человека, готового идти до самого конца.
— Рита, отдай по-хорошему, — Павел раздраженно цокнул языком, перехватывая край ткани со своей стороны. — Ты ведешь себя как собака на сене. Сама не используешь, и другим не даешь. Ткань уже в краске, она порезана ножницами, назад ничего не пришьешь. Какой смысл сейчас над ней чахнуть и устраивать эти показательные выступления? Отдай, я сказал! Девчонка праздник пропускает из-за твоих дурацких принципов!
Он с силой дернул корсет на себя. Ткань жалобно затрещала по швам, еще несколько мелких жемчужин с сухим, резким стуком осыпались на паркет, разлетаясь по углам тесной прихожей. Маргарита не отпустила. Она уперлась ногами в пол, всем своим весом сопротивляясь давлению мужа. Её костяшки побелели от напряжения, а красная краска размазывалась по рукам, въедаясь под ногти и оставляя на коже грязные, кровавые разводы.
— Убери от меня свои руки, — процедила она сквозь плотно сжатые зубы, глядя прямо в покрасневшее от натуги лицо мужа. — Это моя собственность. Ты не вынесешь из этой квартиры ни единого лоскута.
— Отдай этот чертов мусор! — рявкнул Павел, теряя последние остатки самообладания. Он перехватил ткань обеими руками, пытаясь выкрутить её из пальцев жены. — Ты совсем больная? Тебе лечиться надо от твоей вещевой зависимости! Это просто кусок порезанного синтетического дерьма! Отпусти!
Воздух в коридоре сгустился до предела. Противостояние перешло в чисто физическую плоскость. Два взрослых человека сейчас ожесточенно рвали на части остатки символа своего союза. Павел дышал тяжело, с присвистом, его челюсти были плотно сжаты. Он сделал резкий рывок в сторону, намереваясь окончательно вырвать спорный предмет, но плотный шелк, скрепленный многослойной корсетной сеткой, не поддался. Вместо этого с громким, мерзким треском лопнула боковая шнуровка, открывая изнанку, пропитанную едким запахом пота и чужих духов.
Маргарита резко подалась назад, увлекая за собой большую часть изуродованного лифа. Павел, потеряв равновесие от внезапно ослабшего натяжения, отшатнулся к стене, больно ударившись плечом о дверной косяк. В его руках осталась лишь длинная, перепачканная красным акрилом атласная лента, безвольно повисшая в воздухе. Он злобно отшвырнул её в сторону и сжал кулаки, тяжело дыша и буравя жену полным ярости взглядом. Маргарита стояла напротив, крепко прижимая к груди грязный, изрезанный корсет, и её лицо превратилось в застывшую, непроницаемую маску.
— Ты окончательно свихнулась из-за своего барахла! — тяжело выдыхая воздух через нос, выплюнул Павел, ожесточенно растирая ушибленное о косяк плечо. — Готова родному мужу глотку перегрызть ради куска грязной синтетики. Ты абсолютно ненормальная женщина. Тебе в специализированную клинику надо обращаться с такой маниакальной зависимостью от шмоток!
Маргарита медленно опустила руки, в которых был намертво зажат растерзанный лиф платья. Физическое противостояние мгновенно потеряло для нее всякий смысл. Наступила та самая необратимая фаза конфликта, когда бушующие эмоции выгорают дотла, оставляя после себя лишь пепел и абсолютно холодный, механический расчет. Она перевела взгляд с перекошенного, побагровевшего лица мужа на ровную поверхность обувной тумбы. Там, среди небрежно брошенных тюбиков с красным акрилом и открытых черных маркеров, лежали тяжелые металлические портновские ножницы. То самое массивное стальное орудие, которым Юля всего час назад беззаботно и весело кромсала дорогой итальянский шелк.
Маргарита сделала уверенный шаг к тумбе и обхватила ножницы за массивные кольца. Холодный металл приятно лег в перепачканную липкой краской ладонь, придавая движениям жесткую уверенность.
— Эй, положи на место, — Павел мгновенно напрягся, инстинктивно делая шаг назад, его глаза подозрительно сузились. — Только попробуй устроить здесь очередное представление. Я сказал, давай сюда ткань, я собираю вещи и еду к клубу. Юля ждет на улице.
Маргарита не удостоила его даже мимолетным взглядом. Она подняла залитый бутафорской кровью корсет на уровень своей груди, широко раскрыла длинные лезвия ножниц, зацепила плотную многослойную ткань с вшитыми жесткими косточками и с максимальной силой сжала стальные кольца. Металл с громким, пронзительным хрустом впился в шелк. Звук разрезаемой материи оказался оглушительно резким, он мгновенно разорвал напряженную атмосферу тесной прихожей.
— Какого черта ты творишь?! — взревел Павел, дернувшись вперед с вытянутыми руками, но тут же замер на месте, натолкнувшись на абсолютно пустой, остекленевший взгляд жены.
Маргарита методично, с пугающим, роботизированным спокойствием продолжала резать. Стальные лезвия с мерзким хрустом перекусывали жесткий фатин, безжалостно рассекали изящную ручную вышивку, дробили в пыль мелкий речной жемчуг. Белые бусины с сухим, барабанным стуком отскакивали от стен и градом катились по гладкому ламинату в разные стороны. Она разрезала плотный корсет пополам. Затем хладнокровно сложила куски вместе и снова прошлась по ним ножницами, превращая эксклюзивную, невероятно дорогую вещь в бесформенные, рваные лоскуты. Густая красная акриловая краска размазывалась по лезвиям, жирными каплями падала на пол, пачкала одежду, но Маргарита не обращала на эти мелочи никакого внимания.
— Твоя сестра настойчиво требовала свой карнавальный наряд, — ровным, безжизненным тоном произносила она, ритмично и мощно работая ножницами. Очередной изуродованный кусок ткани с чавкающим звуком шлепнулся прямо на кожаный мысок тяжелого ботинка Павла. — Ты добровольно вызвался работать личным курьером по доставке ворованных вещей. Вы оба до последней секунды были абсолютно уверены, что можно просто безнаказанно вломиться в чужую жизнь, выпотрошить закрытый шкаф, уничтожить чужое имущество и поехать развлекаться с друзьями.
— Остановись, больная! — Павел попытался грубо выбить ножницы из ее рук, но Маргарита резко развернулась всем корпусом, отшвырнув остатки корсета в сторону.
Она одним неуловимым движением подхватила с мягкого пуфика длинную многоярусную фату, до которой Юля не успела добраться. Широкий, размашистый взмах лезвий — и тончайшая прозрачная ткань начала стремительно распадаться на длинные, бесполезные ленты. Маргарита резала быстро, агрессивно, совершенно не глядя на мужа, полностью сосредоточившись на процессе тотального физического разрушения. Она навсегда лишала Юлю ее праздничного реквизита, а Павла — последней, жалкой иллюзии того, что он управляет этой ситуацией.
— Вы очень сильно хотели праздник, — она медленно разжала испачканные пальцы, и огромный ворох изрезанного, перепачканного красным акрилом фатина осел на пол. Вокруг ног мужа мгновенно образовалась грязная, объемная лужа из обрезков. — Забирай. Сложи этот мусор в мусорный пакет и вези своей сестре. Пусть примотает эти ошметки к своей шее обычным скотчем. Это теперь её полноправная собственность. Полностью завершенный современный арт-объект, как ты и говорил.
Маргарита с оглушительным металлическим лязгом бросила тяжелые ножницы обратно на деревянную тумбу. Она брезгливо обошла остолбеневшего Павла, который так и остался стоять по щиколотку в горе изрезанного шелка, не в силах вымолвить ни единого слова от накатившего шока. Подойдя к открытой настенной вешалке, она стянула с крючка свою черную объемную дорожную сумку. Действия Маргариты оставались предельно четкими, быстрыми и выверенными. Она сбросила в сумку свои повседневные уличные кроссовки, пару теплых свитеров с верхней полки и вытащила из навесного выдвижного ящика жесткую папку с личными документами. Никаких лишних, суетливых движений. Никаких долгих сборов огромного гардероба. Только самый необходимый, базовый минимум для ухода.
— Ты куда собралась на ночь глядя? — голос Павла сорвался на жалкий, неподконтрольный хрип. До него только сейчас начал в полной мере доходить истинный масштаб и последствия происходящего. — Из-за куска изрезанной тряпки ты сейчас реально будешь устраивать побег из собственного дома? Ты совсем рассудок потеряла?
Маргарита застегнула металлическую молнию на сумке одним резким, уверенным рывком. Она закинула широкий ремень на плечо и повернулась к человеку, который еще ранним утром казался ей самым близким и надежным на всем белом свете.
— Я не устраиваю побег, — чеканя каждый отдельный слог, произнесла она, глядя прямо в перекошенное злобой, красное лицо мужа. — Я просто выкидываю токсичный мусор из своей жизни. И этот мусор — это ты и твоя наглая, вороватая родня. Вы идеально стоите друг друга. Ты можешь и дальше сколько угодно оправдывать воровство, называть грязь высоким искусством, а неприкрытое хамство — творческим подходом к реальности. Но делать это ты теперь будешь в абсолютно гордом одиночестве.
Она сделала жесткий шаг к выходу, громко хрустя раздавленными осколками речного жемчуга под подошвами своих туфель. Павел инстинктивно подался вперед, пытаясь преградить ей путь своим телом, его шея покрылась красными пятнами от бешенства.
— Если ты сейчас переступишь этот порог, назад дороги уже не будет! — истошно заорал он, брызгая слюной от бессильной ярости. — Я не позволю так топтать и унижать мою семью! Ты навсегда останешься одна со своей маниакальной меркантильностью!
— Отойди в сторону, — процедила Маргарита с такой ледяной, первобытной угрозой в голосе, что Павел невольно отшатнулся к стене, больно уперевшись спиной в деревянный шкаф.
Она прошла мимо него ровным шагом, даже не обернувшись на прощание. Звонко щелкнул металлический замок, и Маргарита вышла на прохладную лестничную клетку. Павел остался совершенно один, стоя по колено в изуродованных обрезках венчального платья, среди липких луж красной акриловой краски и стойкого, невыносимого запаха дешевого химического лака, который намертво въелся в стены квартиры…
