— Ты купил коллекцию ржавых самурайских мечей на деньги для моей машины?! Я буду ездить на этих железках на работу в дождь и снег?! Ты совсем потерял связь с реальностью! Я хожу пешком до метро, а у нас на стене будет висеть металлолом за полмиллиона?! Продавай это старьевщику, пока я не пустила эти мечи в ход! — орала Виктория, глядя на длинные, обернутые в желтоватый шелк коробки, лежащие на обеденном столе.
Её голос не дрожал, нет. Он звенел от ярости, как натянутая струна, готовая лопнуть и хлестнуть по лицу. Виктория стояла в прихожей, даже не сняв мокрый плащ. С капюшона на ламинат стекала грязная вода, образуя мутную лужу. В обеих руках она сжимала ручки тяжелых пакетов из супермаркета — пальцы побелели от напряжения, пластик врезался в кожу, оставляя глубокие красные борозды. Она только что пришла с улицы, где ноябрьский дождь вторые сутки перемешивал опавшую листву с городской грязью, превращая тротуары в каток.
Роман сидел за столом в позе лотоса, насколько ему позволяли домашние треники с вытянутыми коленками. Перед ним, на расстеленной бархатной тряпочке, лежало то, что он называл «инвестицией века». Два изогнутых клинка. Один был полностью извлечен из ножен — темная, местами изъеденная пятнами сталь, тускло поблескивающая в свете люстры. Второй покоился в деревянном футляре, украшенном полустертой росписью.
— Вика, ты слишком громко кричишь, — спокойно, даже с некоторой ленцой произнес Роман. Он не обернулся, продолжая протирать лезвие специальной бумажной салфеткой. Его движения были плавными, почти ритуальными. — Ты нарушаешь ауру предмета. Этому клинку триста лет. Он впитал в себя дух воинов, а теперь впитывает твой визг. Неуважительно.
Виктория с грохотом опустила пакеты на пол. Стеклянная банка с горошком глухо звякнула о банку с маринованными огурцами.
— Неуважительно? — переспросила она, шагнув в комнату прямо в грязных сапогах. — Рома, ты с дуба рухнул? Я полгода откладывала каждую премию. Я ходила в старом пуховике, у которого молния расходится на животе. Мы жрали макароны по акции, чтобы собрать эти пятьсот тысяч. Это был первый взнос за «Солярис»! За нормальную, человеческую машину, чтобы я не таскала детей в школу на маршрутке, где чихают туберкулезники!
Она подошла к столу и ткнула пальцем в сторону меча, не касаясь его. От металла пахло старым маслом и чем-то кислым, затхлым.
— И ты потратил всё. Всё, что было на накопительном счете. На это? На две ржавые палки?
Роман, наконец, соизволил поднять на жену глаза. В них читалось снисходительное превосходство гуру, вынужденного объяснять прописные истины неразумному ребенку.
— Это не палки, Виктория. Это катана и вакидзаси. Эпоха Эдо, школа Бисэн. Ты хоть понимаешь, какая это редкость? — он любовно провел пальцем по обуху клинка. — Машина — это пассив. Она гниет, ломается, требует страховку, бензин. Как только ты выезжаешь из салона, она теряет тридцать процентов стоимости. А это — актив. Настоящий антиквариат только дорожает. Через год я продам их коллекционерам за восемьсот тысяч. А может, и за миллион. Я думаю о будущем семьи, пока ты мыслишь категориями потребления.
Виктория смотрела на мужа и чувствовала, как внутри закипает что-то черное и густое. Она видела перед собой не мужчину, не партнера, а капризного подростка, который украл родительские деньги, чтобы купить себе дорогую игрушку. Только «родителями» в этой ситуации была она. Это её спина ныла по вечерам после таскания сумок. Это её ноги гудели после километровых марш-бросков до метро.
— Ты дебил, Рома, — сказала она тихо, но отчетливо. — Ты просто клинический идиот. Какой актив? Ты этот меч на «Авито» купил? У какого-нибудь алкаша?
— На специализированном форуме! — обиженно фыркнул Роман. — У уважаемого человека, ник «Сёгун77». Он мне скинул все сертификаты. Правда, они на японском, но я через переводчик прогнал. Там всё чисто. Это вложение, Вика. Инвестиция. Финансовая грамотность — слышала о таком?
— Финансовая грамотность? — Виктория рассмеялась, и этот смех был страшным, сухим. — Ты сидишь в квартире с ободранными обоями в коридоре. У тебя смеситель в ванной течет третий месяц. У нас дети спят на раскладных креслах, потому что на кровати денег не хватило. А ты покупаешь мечи? Ты серьезно думаешь, что мы будем есть этот металл? Или я зимой детей на этом клинке в школу повезу? «Садись, сынок, папа купил нам вместо машины кусок ржавчины, держись за рукоятку!»
Она схватила со стола сертификат — помятый лист бумаги с иероглифами, распечатанный на черно-белом принтере.
— Это что? Туалетная бумага? Ты отдал полмиллиона незнакомому мужику из интернета за это?
— Не трогай! — взвизгнул Роман, впервые теряя самообладание. Он выхватил листок из её рук. — Ты помнешь документ! Ты ничего не понимаешь в искусстве. Ты зациклилась на своем комфорте. «Машина, машина, машина»… Скучно, Вика. Приземленно. Я хотел прикоснуться к вечности, принести в дом статус. Представь: приходят гости, а у нас на стене — подлинное оружие самурая. Это уровень. Это элитарность.
— К нам в гости приходят только курьеры и твоя мама, — отрезала Виктория. — И знаешь что? Завтра утром мне ехать на другой конец города, вести переговоры. На метро. С пересадкой на автобус. В этом самом пальто, которое уже воняет сыростью. А ты будешь сидеть здесь, протирать свою железку и чувствовать себя элитой.
Она резко развернулась, так что полы мокрого плаща хлестнули по ножке стула.
— Ты не просто вор, Рома. Ты крыса, которая утащила последний кусок сыра, чтобы сделать из него памятник самому себе. Но запомни: если я завтра увижу эти мечи в доме, я не посмотрю на их историческую ценность. Я найду им применение. И поверь, тебе не понравится, какое именно.
Роман лишь хмыкнул, возвращаясь к созерцанию клинка. Он был уверен в своей правоте. Женщины всегда истерят, когда мужчины принимают стратегические решения. Она успокоится. Поймет. А потом еще спасибо скажет, когда они разбогатеют. Он аккуратно капнул маслом на лезвие, не замечая, как Виктория в коридоре с остервенением стягивает сапоги, пиная их в угол так, что штукатурка посыпалась. Война только начиналась, и Роман, в своей самоуверенности, даже не подозревал, что его противник вооружен куда опаснее, чем он со своими ржавыми железками.
Утро следующего дня встретило Викторию не запахом кофе и шкворчащей яичницей, а ледяной слякотью, летящей в лицо. Небо над спальным районом напоминало грязную тряпку, которой только что вымыли пол в подъезде. Ветер завывал в арках панельных домов, пробирая до костей.
Она стояла на остановке, одной рукой прижимая к себе семилетнего сына, который хныкал, уткнувшись носом в её пальто, а другой пытаясь удержать зонт, который выворачивало наизнанку. Мимо с ревом проносились машины, обдавая стоящих на тротуаре фонтанами грязной жижи. Те самые машины, одна из которых могла быть их. Теплая, сухая, пахнущая «елочкой» и новизной. Но вместо этого к остановке, скрипя тормозами и кренясь на правый бок, подполз переполненный автобус.
Внутри пахло мокрой шерстью, перегаром и дешевым табаком. Люди, злые и сонные, трамбовали друг друга, как селедку в бочке. Виктория, прижатая чьим-то мокрым рюкзаком к поручню, чувствовала, как по спине течет холодная струйка пота. Сын жаловался, что ему наступили на ногу. Дорога до школы и работы превратилась в полосу препятствий, высасывающую все силы еще до начала рабочего дня.
Вечером, когда она вернулась домой — выжатая, с тяжелой сумкой и гудящими ногами, — картина в квартире не изменилась. Только теперь Роман не сидел за столом. Он стоял на табуретке и с энтузиазмом сверлил стену в гостиной. Пыль от бетона сыпалась на ковер, который Виктория пылесосила два дня назад.
— Ты что делаешь? — спросила она голосом, в котором уже не было крика, только глухая, свинцовая усталость.
Роман обернулся, сияя, как начищенный пятак. В руках он держал лакированную деревянную подставку — катанакакэ.
— Оформляю экспозицию, Вика! — бодро отозвался он. — Меч не должен лежать в коробке, он должен дышать. Он должен радовать глаз и напоминать о бренности бытия. Смотри, как фактура дерева сочетается с ножнами. Идеально, правда? Я нашел мастера, который делает эти подставки из мореного дуба. Еще пятнадцать тысяч, но оно того стоило.
У Виктории потемнело в глазах. Она медленно опустила сумку на пол.
— Пятнадцать тысяч? — переспросила она шепотом. — Рома, у нас за квартиру долг за прошлый месяц. У нас Антону нужны зимние ботинки, он в осенних ходит, у него ноги ледяные после школы! А ты купил… деревяшку для своих железок?
Роман спрыгнул с табуретки, отряхивая руки от побелки. Его лицо приняло то самое выражение просвещенного мудреца, которое теперь вызывало у Виктории желание взять тяжелую сковородку.
— Ты мыслишь слишком узко, дорогая. Ботинки — это расходный материал. А искусство вечно. К тому же, ходьба пешком закаляет характер. Самураи, между прочим, в соломенных сандалиях ходили по снегу и не жаловались. Это воспитывает дух. А вы с Антоном привыкли к теплице. Комфорт развращает, делает человека мягким, как этот диван.
— Самураи? — Виктория шагнула к нему, и Роман инстинктивно попятился, наткнувшись спиной на сервант. — Ты себя с самураем сравниваешь? Ты, который орет, если суп недостаточно теплый? Ты, который не может мусор вынести, потому что «на улице мерзко»?
— Это другое, — насупился он. — Я говорю о философии. О пути воина. А ты всё сводишь к бытовухе. Ну, проехалась на автобусе, и что? Не рассыпалась же. Миллионы людей так живут. Зато у нас в доме теперь есть вещь с историей. Это актив, Вика, пойми ты наконец своей головой!
— Актив, — повторила она, глядя на дырки в стене. — Знаешь, какой у меня сегодня был актив? Час пик. Давка. И бабушка, которая блевала на заднем сиденье, пока мы в пробке стояли. Вот это — моя реальность, Рома. А твоя реальность — это тратить наши общие деньги на свои галлюцинации.
Она подошла к столу, где лежал чек на подставку.
— Если ты такой умный инвестор, почему ты не подумал, как мы будем возить продукты? Как мы летом на дачу поедем к твоей маме? На электричке с рассадой? Или ты предложишь мне тележку купить, как у бездомных?
Роман фыркнул, скрестив руки на груди.
— Можно взять такси, если уж совсем прижмет. Или каршеринг. Сейчас все прогрессивные люди отказываются от личного транспорта. Это экологично.
— Такси? — Виктория горько усмехнулась. — На какие деньги, Рома? Ты потратил всё под чистую. У нас до зарплаты пять тысяч осталось. На еду. На четверых. Ты предлагаешь нам месяц питаться святым духом твоего меча? Или мне пешком ходить до работы десять километров, чтобы сэкономить на проездном?
— Ну, можно и пешком, — буркнул он, отводя взгляд. — Для фигуры полезно. Ты же сама жаловалась, что в зал абонемент дорогой. Вот тебе и бесплатный фитнес. А деньги… ну, займи у кого-нибудь. У сестры своей. Скажи, форс-мажор. Временные трудности.
Виктория замерла. Внутри неё словно что-то оборвалось. Тонкая нить, которая всё это время удерживала её от окончательного разочарования в человеке, с которым она прожила двенадцать лет. Он не просто был глуп. Он был жесток в своем эгоизме. Ему было плевать, что она устала. Ему было плевать, что детям холодно. Главное — его игрушка на стене и чувство собственной значимости.
— Занять у сестры? — тихо проговорила она. — Чтобы ты любовался на ржавчину? Ты предлагаешь мне побираться, унижаться, просить, чтобы твоё эго было довольно?
— Не утрируй! — вспылил Роман. — Ты всегда делаешь из мухи слона. Просто надо немного потерпеть. Пояса затянуть. Зато потом, когда они подорожают…
— Когда они подорожают, я уже сдохну от этой жизни! — рявкнула она так, что Роман вздрогнул. — Ты не инвестор, Рома. Ты паразит. Ты присосался к моей шее и пьешь кровь, оправдываясь высокими материями.
Она схватила со стола мокрую тряпку и швырнула её в сторону мужа. Тряпка шлепнулась о свежеприкрученную подставку, оставив на лакированном дереве мутный след.
— Убирай это, — процедила она. — Убирай, пока я не начала использовать эти мечи по назначению. Не как экспонат, а как аргумент.
Роман осторожно снял тряпку двумя пальцами, брезгливо отбросив её на пол.
— Истеричка, — бросил он, поворачиваясь к стене и демонстративно поправляя крепление. — Типичная бабская истерика. Никакого полета мысли. Только желудок и тряпки. Скучно с тобой, Вика. Ты не даешь мне развиваться.
Он снова взял дрель, и её визг заглушил шум дождя за окном, окончательно отрезая Романа от реальности, где его жена стояла посреди комнаты, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони до крови.
Следующий вечер принес в квартиру не покой, а холодное, звенящее осознание катастрофы. Виктория, уложив детей спать, сидела на кухне с ноутбуком мужа. Экран светился в полумраке, освещая её лицо, на котором застыла маска безнадежности. Она пролистала переписку Романа с продавцом «Сёгуном77», изучила правила аукциона и мелкий шрифт пользовательского соглашения на форуме любителей японской старины.
Когда Роман вошел на кухню за стаканом воды, она даже не повернула головы.
— Денег не вернуть, — сказала она глухо, закрывая крышку ноутбука. — Я написала администратору. Сделка между частными лицами окончательная. Этот твой «Сёгун» уже удалил аккаунт, а деньги выведены на криптокошелек. Ты не просто купил железки, Рома. Ты сжег полмиллиона в печке.
Роман замер с пустым стаканом в руке. На мгновение в его глазах мелькнул испуг, но он тут же нацепил на себя привычную броню высокомерия.
— Ты опять за свое? — поморщился он. — Зачем ты лезешь в мои дела? Это долгосрочная инвестиция. Я же сказал: мы не продаем их завтра. Мы ждем. Рынок антиквариата не терпит суеты.
— Рынок? — Виктория медленно поднялась со стула. В её голосе зазвучали стальные нотки, от которых у Романа пробежал холодок по спине. — Какой рынок, Рома? Ты купил кота в мешке у анонима! Ты даже экспертизу не сделал! Ты понимаешь, что это может быть китайская подделка за три копейки? Сувенир для туристов?
— Не смей! — рявкнул Роман, ударив стаканом по столешнице. — Это Бисэн! Я вижу хамон! Я вижу структуру стали! Ты, со своим бухгалтерским образованием, смеешь судить о вещах, которые ковали мастера триста лет назад? Ты просто завидуешь. Завидуешь, что у меня есть страсть, есть вкус, а у тебя — только список покупок и график платежей за коммуналку.
Виктория подошла к нему вплотную. Она была ниже мужа на голову, но сейчас казалось, что она нависает над ним, как грозовая туча.
— Вкус? Страсть? — она рассмеялась, и этот смех был похож на скрежет металла по стеклу. — Посмотри на себя, Рома. Ты стоишь в вытянутых трениках, с животом, который нависает над резинкой, в кухне с отклеивающимися обоями. Ты — менеджер по продажам оконного профиля. Ты не самурай. Ты даже не ронин. Ты просто инфантильный мужик, который решил поиграть в войнушку, потому что в реальной жизни ты — ноль. Ты купил эти мечи, чтобы удлинить свое эго, потому что чувствуешь, что как мужчина ты не состоялся.
Лицо Романа пошло красными пятнами. Слова жены били точнее любого клинка, пробивая его защиту, попадая в самые болезненные точки самолюбия. Он задыхался от возмущения. Как она смеет? Эта женщина, погрязшая в быту, смеет указывать ему, кто он такой?
— Ты ничего не понимаешь… — просипел он. — Ты слепа. Я докажу тебе. Я покажу тебе, что такое настоящее оружие. Что такое дух стали.
Он развернулся и вылетел из кухни. Виктория устало потерла виски, слушая, как он гремит в гостиной. Через минуту Роман вернулся. В руках он сжимал катану, освобожденную от ножен. Клинок хищно блеснул в свете кухонной лампы. Вид у Романа был безумный: взъерошенные волосы, бегающие глаза и меч в руках посреди хрущевской кухни.
— Смотри! — крикнул он, размахивая мечом перед её лицом так, что Виктория отшатнулась к холодильнику. — Это бритва! Он разрубает шелк на лету! Он может перерубить кость! А ты называешь это металлоломом!
Он схватил со стола пластиковую бутылку с водой, которую Виктория приготовила сыну в школу.
— Смотри, как он режет! — заорал он и, неуклюже замахнувшись, обрушил клинок на бутылку.
Удара как в кино не получилось. Роман не умел держать меч, не знал техники, а клинок, вопреки его фантазиям, не был лазерным резаком. Меч с глухим звоном врезался в пластик, смял его, бутылка выскользнула, отлетела в сторону, ударилась о стену и лопнула. Фонтан воды брызнул во все стороны, заливая стол, пол, документы Виктории и её домашнюю футболку.
Меч, спружинив от удара о столешницу, вывернулся из потной ладони Романа и с грохотом упал на кафель, оставив глубокую царапину на плитке.
В кухне повисла тишина, нарушаемая лишь звуком капающей со стола воды.
Виктория стояла мокрая, глядя на мужа, который тяжело дышал, растерянно глядя на валяющийся на полу «актив». Его «смертельный удар» обернулся грязной лужей и испорченным полом.
— Браво, — тихо сказала она, вытирая мокрое лицо ладонью. — Ты победил бутылку с водой, Рома. Гениально. Ты только что доказал всё, что я говорила. Ты опасен. Не потому что ты воин, а потому что ты идиот с холодным оружием в руках.
— Я… рука соскользнула, — пробормотал он, наклоняясь за мечом, но не решаясь его поднять, словно тот вдруг стал раскаленным. — Рукоять скользкая…
— Нет, Рома, — перебила она его, и в её голосе больше не было ни капли сочувствия, только ледяное презрение. — Это не рукоять скользкая. Это ты скользкий. Ты жалок. Ты размахиваешь этой штукой перед женой и детьми, не понимая, что выглядишь как клоун. Клоун-убийца семейного бюджета.
Она перешагнула через лужу, брезгливо обойдя лежащий меч.
— Я иду спать к детям. А ты убирай это дерьмо. И воду, и свои игрушки. И молись, чтобы плитка не треснула окончательно, потому что денег на ремонт у нас нет. Благодаря тебе.
Она вышла, оставив его одного посреди разгрома. Роман стоял, глядя на свое отражение в луже воды на полу. Рядом лежал великий меч эпохи Эдо, который только что проиграл битву пластиковой таре. Но признать поражение он не мог. В его воспаленном мозгу виновата была бутылка, виновата была Виктория, виноват был скользкий пол. Кто угодно, только не он. Он бережно поднял меч, вытер его краем скатерти и прошептал:
— Ничего. Они просто не понимают. Путь воина всегда одинок.
Но где-то в глубине души, там, куда он боялся заглядывать, шевельнулся липкий страх: а что, если она права? Что, если он действительно просто дурак с железкой? Он отогнал эту мысль, как назойливую муху, но трещина в его уверенности уже пошла, такая же глубокая, как царапина на кухонной плитке.
Утро субботы началось не с солнечных лучей, а с уведомления на телефоне Романа. Пиликнул мессенджер — сообщение в общедомовом чате «ЖК Солнечный». Роман, почесывая живот и зевая, потянулся к смартфону, лежащему на тумбочке. Рядом, на пуховом одеяле, покоился его драгоценный вакидзаси, который он вчера, после ссоры, забрал с собой в постель, словно плюшевого мишку.
Он разблокировал экран и почувствовал, как кровь отливает от лица, а в желудке образуется ледяной ком.
В чате висело свежее объявление от пользователя «Виктория (кв. 45)»: «Продам срочно. Железки сувенирные, имитация под старину. Состояние — ржавые, требуют чистки. Подойдут для ролевых игр, косплея или на переплавку. Отдам за 5000 рублей или обменяю на два мешка картошки и блок сигарет. Самовывоз сегодня, иначе выброшу на помойку».
Ниже было прикреплено фото его сокровища — катаны, валяющейся на грязном коврике в прихожей рядом с кошачьим лотком.
— Ты что натворила?! — взревел Роман, вскакивая с кровати. Он пулей вылетел в коридор, спотыкаясь о собственные тапки.
Виктория стояла на кухне. Она была абсолютно спокойна — то самое страшное спокойствие, которое бывает у людей, принявших окончательное решение. Она пила чай из кружки со сколотым краем и смотрела на мужа, как на пустое место.
— Я оптимизирую семейный бюджет, Рома, — сказала она ровным голосом. — Ты же сам говорил про активы. Я провела переоценку активов. Рынок показал, что твой «Бисэн» стоит ровно столько, сколько за него готовы дать соседи. Пять тысяч. Это как раз нам на продукты до понедельника.
— Удаляй! — визжал Роман, тыча телефоном ей в лицо. — Удаляй немедленно! Ты позоришь меня перед всем домом! Это музейная редкость, а ты предлагаешь её за мешок картошки?! Ты в своем уме?!
— В своем, — кивнула она. — В отличие от тебя. Я почитала форумы, Рома. Настоящие, а не твой клуб анонимных шизофреников. Твой «Сёгун77» — известный мошенник. Он продает китайские реплики, состаренные в кислоте, лохам вроде тебя. Этому металлолому цена три копейки в базарный день. Но даже если бы это был оригинал… мне плевать.
Она поставила кружку на стол. Звук керамики о дерево прозвучал как выстрел.
— Я не буду жить с человеком, который готов заморить голодом собственных детей ради куска железа. Я не буду спать в одной постели с идиотом, который кладет рядом с собой оружие, а не обнимает жену.
В этот момент в дверь позвонили. Настойчиво, требовательно.
— Это покупатель, — сказала Виктория, не двигаясь с места. — Дядя Вася с первого этажа. Он давно искал чем крапиву на даче рубить. Сказал, пять тысяч дорого, но за три заберет. Я согласилась.
Роман побелел. Его губы затряслись. Он метнулся в прихожую, схватил коробку с катаной, прижал к груди вакидзаси, который все еще держал в руке. Он выглядел как загнанный зверь, защищающий свою добычу.
— Ты не посмеешь, — прошипел он. — Это моё. Я купил это на свои деньги!
— На наши, Рома. На деньги, которые я зарабатывала, пока ты сидел в офисе и раскладывал пасьянс. На деньги, которые мы откладывали три года. Ты украл у нас машину. Ты украл у нас безопасность. А теперь ты стоишь тут и трясешься над своими игрушками, как Голлум над кольцом.
Звонок повторился. Кто-то по ту сторону двери уже начал нетерпеливо стучать.
— Открывай, Рома. Продавай. Или я сейчас возьму молоток и при покупателе превращу твои мечи в штопор. Я не шучу.
Виктория открыла ящик с инструментами, который так и стоял в коридоре со вчерашнего дня, и достала тяжелый молоток с прорезиненной ручкой. Её глаза были сухими и холодными. В них не было ни любви, ни жалости, ни даже ненависти. Только брезгливость.
Роман посмотрел на молоток, потом на дверь, потом на жену. В его голове что-то щелкнуло. Он понял, что она сделает это. Она действительно уничтожит его меч. Не ради денег, а из принципа.
— Ты… ты чудовище, — прошептал он, пятясь к двери. — Ты мещанка. Тупая, ограниченная баба, которой нужно только жрать и потреблять. Ты никогда меня не понимала. Никогда не ценила мой внутренний мир.
— У тебя нет внутреннего мира, Рома, — ответила она, делая шаг к нему. — У тебя там пустота, которую ты пытаешься заткнуть дорогими вещами. Вали отсюда. Вместе со своими железками. Вали к маме, на съемную квартиру, под мост — мне все равно. Но чтобы через пять минут духу твоего здесь не было.
Роман судорожно начал натягивать ботинки, не выпуская коробок из рук. Он не мог завязать шнурки, потому что руки были заняты, поэтому просто засунул ноги в обувь, сминая задники.
— Я уйду! — крикнул он, распахивая дверь. На пороге стоял сосед, дядя Вася, в майке-алкоголичке.
— О, сосед! — обрадовался Вася. — Вика написала, сабля продается. Давай посмотрю?
— Пошел ты! — взвизгнул Роман, отталкивая соседа плечом. — Ничего не продается! Это коллекция! Вы недостойны даже смотреть на нее!
Он выскочил на лестничную клетку, чуть не уронив коробки. Дядя Вася удивленно посмотрел ему вслед, покрутил пальцем у виска и перевел взгляд на Викторию.
— Не в себе он у тебя какой-то, Вик. Бешеный. Так что, сделка отменяется?
— Отменяется, дядь Вась, — сказала Виктория и впервые за три дня улыбнулась. Улыбка получилась кривой, но искренней. — Товар оказался бракованным. Весь целиком.
Она захлопнула дверь перед носом соседа и повернула замок на два оборота. Щелчок ригеля прозвучал как финальная точка в главе её жизни, которая затянулась на двенадцать лет.
В квартире стало тихо. Исчез запах дешевого одеколона мужа, исчезло его постоянное, раздражающее бормотание. Остались только ободранные обои, дырка в стене от несостоявшейся экспозиции и долги. Много долгов.
Виктория сползла по двери на пол, обхватив колени руками. Она сидела в пустой прихожей, глядя на то место, где еще минуту назад стояли сапоги её мужа. Ей не было грустно. Ей было страшно, но этот страх был чистым, без примеси лжи.
Она достала телефон, зашла в банковское приложение и перевела последние двести рублей на проездной. Завтра ей снова ехать на автобусе. В дождь. С пересадкой. Но теперь она знала, что едет одна, и никто не висит у неё на шее тяжелым, ржавым грузом, который тянет на дно сильнее любого якоря.
— Ну что ж, — сказала она в пустоту. — Зато место в шкафу освободилось.
Она поднялась, отряхнула домашние штаны и пошла на кухню варить детям кашу на воде. Жизнь продолжалась, и в этой жизни больше не было места ни самураям, ни их жалким подражателям…
