— Поставь коробку на пол. Медленно. И не смей делать шаг дальше коврика, пока не объяснишь мне, куда делись деньги с накопительного счета.
Елена стояла в узком коридоре, скрестив руки на груди, и смотрела на мужа так, словно видела его впервые. Максим, красный, потный и взъерошенный, с трудом удерживал в руках огромный, перемотанный бурым скотчем картонный ящик. От него разило пылью, старой бумагой и чем-то сладковато-гнилостным, напоминающим запах заброшенного чердака.
— Ленка, отойди, тяжеленная же! — прохрипел он, игнорируя её вопрос и пытаясь протиснуться боком мимо обувной полки. — Там ещё две в машине, надо успеть поднять, пока соседи место не заняли.
— Я спросила про деньги, Максим, — она не сдвинулась ни на сантиметр. — Мне только что пришло уведомление. Списание ста пяти тысяч рублей. Перевод частному лицу. Это что, шутка такая? У нас страховка на машину заканчивается послезавтра. У нас квитанция за отопление второй месяц красная лежит.
Максим с грохотом опустил ящик прямо на грязную плитку прихожей. Картон глухо ударился о пол, и в воздух взметнулось облачко серой пыли. Он выпрямился, вытирая мокрый лоб рукавом куртки, и в его глазах Елена увидела тот самый лихорадочный блеск, который появлялся каждый раз, когда он придумывал очередной «гениальный» план по спасению семейного бюджета.
— Это не трата, Лена. Это вложение! — выпалил он, сияя, как начищенный пятак. — Ты просто не понимаешь. Это винил! Настоящий, фирменный! Я урвал коллекцию у одного деда, он вообще не шарил, что продает. Там одних «битлов» первопрессов штук пять! А прогрессивный рок семидесятых? Это же золото, Лена! Через пять лет эти пластмассоки будут стоить как наша квартира!
Елена перевела взгляд с возбужденного лица мужа на грязную, потрепанную коробку у его ног. Сквозь щели в картоне виднелись разноцветные корешки конвертов, потертые, местами надорванные. Это выглядело не как сокровище, а как мусор, который люди обычно выносят на помойку после смерти старых родственников.
— Ты купил коллекцию виниловых пластинок за сто тысяч, когда нам нечем платить за страховку машины и коммуналку?! У нас даже проигрывателя нет! Говоришь, это «инвестиция», а нам есть что до зарплаты?! Иди на улицу и продавай свои пластинки прохожим, иначе я их переломаю!
— Не переломаешь, — Максим обиженно поджал губы, моментально переходя из состояния эйфории в глухую оборону. — Ты просто не видишь перспективы. Вечно ты за свои копейки трясешься. «Коммуналка, страховка, гречка…» Скучно, Лен! Мы так всю жизнь в нищете просидим. А это — шанс! Я в интернете читал, виниловый бум сейчас. Люди бешеные бабки платят за оригинальный звук.
— Какой звук, Максим? — Елена шагнула к нему, наступая тапком на угол коробки. — Какой, к черту, звук? Мы музыку слушаем с телефона через блютуз-колонку за полторы тысячи! Ты в жизни не отличишь скрипку от виолончели. Ты на эти деньги мог купить продукты на два месяца! Ты мог закрыть долг по кредитке! А ты притащил в дом три ящика старого хлама!
— Не смей называть это хламом! — взвизгнул он, отталкивая её ногу от коробки. — Это Pink Floyd, дура! Это Led Zeppelin! Там состояние «нир минт», муха не сидела! Ну, почти… Конверты чуть побиты, но сам винил — зеркало! Я всё проверил!
— Как ты проверил? На зуб? Или на свет посмотрел? — она горько усмехнулась. — Ты понимаешь, что мы будем жрать этот винил? В прямом смысле. В холодильнике — полпачки масла и два яйца. Зарплата у меня через десять дней. У тебя — вообще неизвестно когда, с твоими фрилансами. Чем ты думал? Жопой?
— Найду я деньги, не зуди! — Максим махнул рукой и снова нагнулся к ящику, пытаясь поднять его. — Продам пару дублей, сразу отобью половину суммы. Дед мне оптом отдал, там штук триста пластинок. Даже если по косарю загнать — это уже триста тысяч! Математику учила?
— Покажи мне хоть одного идиота, кроме тебя, который купит это сейчас, не глядя, — Елена прислонилась спиной к стене, чувствуя, как внутри нарастает холодная, тяжелая усталость. — Ты даже не знаешь, что там внутри. Может, они запиленные вусмерть. Может, там вообще другие пластинки лежат, не от этих конвертов.
— Я знаю, что делаю! — рявкнул он, краснея от натуги и поднимая ящик. — Я бизнес строю, пока ты на диване сидишь. Дай пройти! Мне еще две коробки тащить. И только попробуй тронуть хоть одну пластинку, пока меня нет. Это теперь наш золотой запас.
Он протиснулся мимо неё в комнату, задевая углом коробки обои. Раздался неприятный звук рвущейся бумаги, но Максим даже не обернулся. Он шел к центру гостиной, как жрец, несущий священную реликвию, оставляя за собой шлейф запаха старой типографской краски и затхлости.
Елена осталась стоять в коридоре. Дверь в подъезд была распахнута, и оттуда тянуло сквозняком. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда — Максим побежал за следующей партией своего «богатства». Она посмотрела на свои руки — пальцы мелко дрожали, но не от страха, а от желания взять что-то тяжелое и ударить. Не мужа, нет. Ударить по этой чертовой коробке, чтобы сплющить её вместе с содержимым.
В кармане пискнул телефон. Пришло уведомление от банка: «Оплата полиса ОСАГО не прошла. Недостаточно средств». Елена закрыла глаза и глубоко вдохнула. Воздух в квартире стал другим. Он стал тяжелым, пыльным и бедным. Теперь здесь пахло не уютом, а складом уцененных товаров. И посреди этого склада стоял её муж, уверенный, что он — король мира, держащий в руках ключи от рая, сделанные из черного, ломкого пластика.
— Ну вот, последняя, — с шумным выдохе водрузил Максим третью коробку прямо на обеденный стол. Картонное дно с сухим треском проехалось по скатерти, оставляя на ней серый, пыльный след. — Фух, тяжелые, заразы. Зато, Ленка, ты даже не представляешь, что здесь лежит. Это история! Это, можно сказать, музейный фонд у нас в хрущевке.
Елена стояла в дверях кухни, прислонившись плечом к косяку. Она смотрела, как её муж, с которым она жила уже пять лет, методично уничтожает их ужин. Вместо тарелок и вилок стол стремительно захватывали квадратные, потертые конверты. Они пахли старой библиотекой и сыростью, и этот запах мгновенно перебил аромат жареного лука, который ещё витал в воздухе.
— Максим, убери это со стола, — голос Елены был ровным, но в нем звенело напряжение, как натянутая до предела струна. — Мы, вообще-то, есть собирались. Или ты предлагаешь мне макароны прямо на эти конверты вываливать?
— Да подожди ты с макаронами! — отмахнулся он, даже не глядя на неё. Его руки дрожали от нетерпения. Он вытащил первую пачку пластинок и начал раскладывать их веером, как карты. — Смотри! Deep Purple, «In Rock». Оригинал, английский пресс! Ты посмотри на состояние пятака! Ни одной царапинки на лейбле. Дед говорил, что слушал её всего пару раз. А вот это — видишь? «Wish You Were Here». Он сейчас на eBay стоит баксов пятьдесят, не меньше. А я всю коробку взял, считай, по триста рублей за штуку.
Он говорил быстро, захлебываясь слюной, глаза горели фанатичным огнем. Он был похож на игромана, который только что поставил всё на зеро и уверен, что выиграл, хотя шарик ещё даже не бросили.
— Пятьдесят баксов? — переспросила Елена, проходя на кухню и садясь на табуретку. Она чувствовала себя бесконечно уставшей. — Хорошо. Давай продадим её прямо сейчас. Нам нужно шестьсот пятьдесят рублей за интернет заплатить. Пришло сообщение, что завтра отключат. У меня на карте ноль. У тебя, я так понимаю, минус сто тысяч.
— Ты мыслишь узко, Лен, — поморщился Максим, бережно протирая рукавом футболки глянцевый бок конверта. — Это инвестиция в долгую. Винил растет в цене каждый год на десять-пятнадцать процентов. Это лучше, чем банковский вклад. Сейчас продавать — это глупость. Надо подождать, пока рынок поднимется, привести их в порядок, помыть, купить внешние пакеты…
— Помыть? — Елена горько усмехнулась. — Ты собираешься их мыть? Чем? У нас средство для посуды заканчивается, а новое купить не на что. Ты понимаешь, что мы в заднице, Максим? Нам завтра ехать не на чем будет, бак пустой. Ты на работу пешком пойдешь? Или на метро зайцем?
— Не ной, — буркнул он, выкладывая очередной ряд пластинок, который уже свешивался с края стола. — Займу у Сереги до получки. Или кредитку расчехлю.
— Кредитка пустая, Максим. Ты купил с неё новый монитор в прошлом месяце. Забыл? — она протянула руку, чтобы отодвинуть стопку пластинок и поставить локти на стол.
Реакция Максима была мгновенной и пугающей. Он резко, почти грубо шлепнул её по руке.
— Не трогай! — рявкнул он, и лицо его исказилось злобой. — У тебя руки жирные! Или мокрые! Ты испортишь конверт! Это картон семидесятого года, он влагу впитывает моментально. Цена сразу упадет в два раза.
Елена отдернула руку, словно обожглась. Она смотрела на мужа и не узнавала его. Этот человек, который еще утром целовал её перед уходом, теперь готов был ударить её за кусок старого картона.
— Жирные руки? — тихо переспросила она. — Я вообще-то ничего не ела с утра. И, судя по всему, сегодня уже не поем. Потому что на столе у нас лежит твоя «пенсия». Знаешь что, инвестор хренов…
В кармане его джинсов пискнул телефон. Максим, не отрываясь от созерцания обложки с изображением горящего человека, достал смартфон.
— Ну вот, — буркнул он. — Интернет-провайдер пишет. «Услуга заблокирована, пополните баланс». Говорил же, завтра отключат, а они уже сегодня рубанули. Ладно, раздам с мобильного пока.
— Максим, ты слышишь меня? — Елена встала. Стул с противным скрежетом отодвинулся назад. — У нас нет денег на еду. Не на «покушать в ресторане», а на хлеб и молоко. В холодильнике мышь повесилась. А ты сидишь и раскладываешь эти блины, как пасьянс. Ты нормальный вообще?
— Я думаю о будущем! — он наконец поднял на неё глаза, полные искреннего возмущения. — Ты живешь одним днем! Поесть, поспать, посрать — вот твой горизонт планирования. А это — капитал! Через десять лет мы на эти пластинки дом купим!
— Через десять лет мы сдохнем с голоду под забором, если ты сейчас же не придумаешь, где взять денег, — отрезала она. — У нас страховка сгорает. Если я завтра врежусь в кого-нибудь на дороге, мы квартиру продадим, чтобы расплатиться. А твои пластинки никому не нужны, Максим. Это мусор. Старый, пыльный мусор, который ты купил у хитрого старика.
— Это не мусор! — он вскочил, прижимая к груди альбом Led Zeppelin, словно защищая ребенка от злой мачехи. — Это искусство! Это культура! Ты просто не шаришь! Тебе лишь бы сериал свой тупой посмотреть под пивко. А тут — душа! Звук! Аналог!
— У нас нет проигрывателя! — заорала она, впервые повысив голос. — Нету! Мы не можем послушать этот твой «аналог»! Это просто куски пластмассы! Ты потратил нашу подушку безопасности на фетиш!
— Куплю я вертушку! — огрызнулся он, садясь обратно и любовно поглаживая корешок пластинки. — С первой прибыли куплю. А пока буду каталогизировать. Надо состояние оценить, на Discogs забить, цены сверить. Это работа, Лена. Серьезная работа. А ты иди, чай попей. Если заварка осталась. И не мешай.
Он отвернулся от неё, полностью погружаясь в изучение матрицы на сбеге пластинки, поднеся черный диск к глазам, щурясь на отблески люстры. Для него Елены в комнате больше не существовало. Были только буквы и цифры, выдавленные на виниле полвека назад.
Елена стояла посреди кухни, глядя на спину мужа. Ей хотелось подойти и смахнуть всё это богатство на пол, растоптать, услышать хруст. Но она понимала, что это ничего не изменит. Деньги уже ушли. Они превратились в эти черные круги, которые теперь лежали между ними, как минные поля.
— Хорошо, — сказала она ледяным тоном. — Катологизируй. Только имей в виду: когда интернет на телефоне кончится, ты даже цену на свои сокровища посмотреть не сможешь. И тогда тебе придется выйти на улицу.
Она развернулась и вышла из кухни. Максим даже не обернулся. Он уже что-то бормотал себе под нос, сравнивая номера на конверте и на пятаке, абсолютно счастливый в своем безумии, окруженный стенами из картона, который стоил дороже их спокойствия.
— Прошло три часа, а квартира превратилась в склад конфиската. Свободное пространство стремительно исчезало, пожираемое картонными конвертами, которые Максим раскладывал с маниакальной педантичностью. Диван в гостиной перестал быть местом отдыха — теперь это был сортировочный пункт. Стопки винила возвышались шаткими башнями на подушках, на подлокотниках и даже на спинке, угрожая рухнуть при малейшем сквозняке. Запах старой бумаги стал настолько густым, что казалось, он оседает на языке горьковатым привкусом плесени.
Елена вышла из ванной, где безуспешно пыталась смыть с себя напряжение дня под чуть теплой водой — экономия электричества на бойлере теперь стала не выбором, а необходимостью. Она остановилась в дверном проеме, глядя на мужа. Максим сидел на полу, скрестив ноги по-турецки, в окружении своих сокровищ. Он напоминал безумного алхимика или ребенка, дорвавшегося до запретной игрушки. В руках он держал специальную бархатную щеточку — откуда она взялась, Елена даже боялась спросить — и нежно, почти интимно, проводил ею по черной глянцевой поверхности пластинки.
— Ты собираешься ночевать здесь, на полу? — спросила она. Голос звучал сухо, эмоции выгорели, оставив только холодную констатацию факта. — Или мне перебраться спать в ванную, потому что кровать ты тоже сейчас завалишь этим мусором?
— Это не мусор, Лена, сколько раз тебе повторять, — Максим даже не поднял головы. Он поднес пластинку к свету люстры, выискивая пылинки. — Это первый пресс «Led Zeppelin IV». Ты хоть понимаешь, что это значит? Это святой Грааль рока. Смотри, на сбеге выгравировано «Porky». Это подпись звукорежиссера. Это доказывает подлинность! Такой экземпляр на аукционе…
— На каком аукционе, Максим? — перебила она, проходя в комнату и осторожно переступая через стопку с альбомами «Rolling Stones». — На том, который проходит в твоей голове? Мы живем в спальном районе, в панельке с тонкими стенами. У нас из ценного только холодильник, который, кстати, пуст. Ты говоришь про тысячи долларов, а я вижу только пыль и твою глупость.
— Ты просто завидуешь, что я нашел тему, а ты нет, — фыркнул он, аккуратно вкладывая диск в бумажный конверт, а затем во внешний пластиковый пакет. Этот шелест пластика действовал Елене на нервы сильнее, чем скрежет металла по стеклу. — Я вот сейчас все отсортирую: английские прессы — в одну кучу, американские — в другую, переиздания — в третью. Потом сделаю фото, опись…
— Ты есть хочешь? — внезапно спросила Елена, глядя на его сгорбленную спину.
Максим замер. Желудок предательски заурчал, нарушив торжественную тишину «музея».
— Ну… вообще да, — он наконец оторвался от пластинки и посмотрел на жену. В его взгляде на секунду промелькнуло что-то человеческое, но тут же погасло, сменившись привычным раздражением. — А что, ты что-то приготовила? Я думал, ты байкот мне объявила.
— Я ничего не приготовила, потому что готовить не из чего, — Елена развела руками. — Последние яйца мы съели утром. Макароны кончились. Ты потратил всё до копейки. И даже больше. Так что, господин инвестор, чем ужинать будем? Виниловой стружкой?
— Ой, ну хватит драматизировать, — Максим поморщился и полез в задний карман джинсов за телефоном. — Сейчас пиццу закажу. «Пепперони» и «Четыре сыра». Пойдет?
— Закажешь? — Елена почувствовала, как внутри снова начинает закипать ярость, но теперь она была холодной и расчетливой. — На какие шиши? На ту карту, где лимит исчерпан? Или ты еще один кредит взял, пока я в душе была?
— Там на кредитке ещё тысячи три оставалось, кажется, — он неуверенно тыкал пальцем в экран смартфона. — Ну да, вот, проходит оплата. Привезут через сорок минут. Видишь? Проблема решена. Ты вечно усложняешь. Поедим, а завтра я выставлю пару лотов на продажу.
— Ты берешь пиццу в кредит, — медленно проговорила Елена, глядя на него как на умалишенного. — Мы будем есть тесто с колбасой, за которое будем расплачиваться с процентами следующие три месяца. Ты понимаешь, что это дно, Максим? Это финансовая яма, которую ты роешь прямо посреди нашей гостиной.
— Зато вкусно будет, — огрызнулся он, откладывая телефон и снова хватаясь за пластинку. На этот раз это был «Pink Floyd», тот самый, с призмой. — И вообще, не мешай мне. Тут состояние конверта спорное, углы потерты. Надо подклеить аккуратно, чтобы цену не сбить. Где у нас клей ПВА?
— Клея нет. И совести у тебя нет, — Елена подошла к дивану и попыталась сдвинуть одну из стопок, чтобы сесть.
— Эй! — Максим подскочил, как ужаленный, едва не выронив пластинку. Он метнулся к ней и грубо перехватил её руку. — Не трогай! Я же сказал! Ты сейчас порядок собьешь! Я тут по годам выпуска разложил! Сядь на стул! Или на пол сядь, вон там, у батареи место есть!
Елена замерла. Его пальцы больно впились в её запястье. Она посмотрела на его руку, потом на его лицо. Оно было перекошено страхом — не за неё, не за их брак, а за кусок картона с нарисованной радугой.
— Ты сейчас серьезно? — тихо спросила она. — Ты предлагаешь мне сесть на пол у батареи, как собаке, чтобы не потревожить твои пластинки?
— Ну места же нет! — он отпустил её руку, но остался стоять между ней и диваном, закрывая собой «коллекцию» как амбразуру. — Это временно, Лен. Ну потерпи. Это же актив! Пойми ты своей головой, это деньги лежат! Просто пока в твердом виде. Нельзя к деньгам так относиться, швырять их. Сядь на кухне, я туда пиццу принесу.
— Актив… — повторила она, словно пробуя слово на вкус. Оно горчило. — Знаешь, что я думаю про твой актив?
— Не начинай, — он угрожающе нахмурился. — Если ты сейчас начнешь истерику, я уйду есть в комнату и закроюсь. Мне нужно сосредоточиться. Тут каталожные номера сверять надо, это тонкая работа.
— Тонкая работа, — кивнула Елена. В её глазах появился опасный блеск. Она больше не кричала. Она приняла решение. — Хорошо. Сверяй. Только помни, Максим: когда курьер привезет пиццу, он не возьмет в оплату твою «Black Sabbath». Ему нужны рубли. А когда завтра придут отключать свет, электрик не возьмет «Deep Purple».
— Я все решу! — рявкнул он, снова усаживаясь на пол и отгораживаясь от неё стеной из конвертов. — Иди, встречай курьера, он скоро будет. И не дыши на винил, от влажности картон коробится.
Елена молча развернулась и пошла в прихожую. Она слышала, как за спиной Максим снова зашуршал пакетами, бормоча себе под нос: «Так, матрица А-2, В-2… Это ранний пресс, отлично…». Он был счастлив в своем маленьком бумажном королевстве, построенном на руинах их жизни. Он действительно верил, что эти черные круги спасут их, в то время как они медленно, но верно тянули их на дно.
В дверь позвонили. Это была пицца — последний пир во время чумы, оплаченный деньгами, которых у них не было. Елена открыла дверь, забрала горячую коробку, пахнущую специями и глупостью, и, не заходя на кухню, вернулась в комнату. Она поставила коробку прямо на пол, рядом с ногой Максима.
— Ешь, — сказала она. — Набирайся сил. Они тебе понадобятся.
Максим даже не посмотрел на неё, жадно потянувшись к куску пиццы одной рукой, а другой продолжая придерживать конверт пластинки, словно боялся, что тот убежит. Жир с колбасы капнул на его джинсы, но он не заметил. Для него существовала только музыка, которую он не мог услышать, и богатство, которого он никогда не увидит. А Елена стояла над ним и смотрела на самую верхнюю пластинку в стопке на диване. «The Wall». Стена. Очень символично. И эта стена сегодня должна была рухнуть.
— Вкусно тебе? — голос Елены прозвучал прямо над ухом Максима, заставив его вздрогнуть и уронить кусок пепперони на джинсы.
Он сидел на полу, скрестив ноги, в окружении баррикад из разноцветных конвертов. В одной руке он держал надкушенный кусок пиццы, с которого капало масло, а другой придерживал открытый разворот альбома «Pink Floyd». На глянцевом картоне чернела пирамида, преломляющая свет в радугу. Максим жевал быстро, нервно, словно боялся, что еду отберут так же, как пытались отобрать его мечту.
— Дай поесть спокойно, а? — пробурчал он с набитым ртом, стряхивая колбасу с колена прямо на ковер. — Ты же сама не захотела. Я изучаю матрицу. Тут на сбеге написано А-3, это значит, что пресс ранний, но не самый первый. Всё равно баксов двести стоит.
Елена медленно обошла его, стараясь не наступить на разложенные по паркету «сокровища». Она остановилась напротив, глядя на мужа сверху вниз. В её взгляде больше не было ни упрека, ни усталости. Там была ледяная пустота. Она наклонилась и, прежде чем Максим успел среагировать, выхватила пластинку из конверта, который он так бережно охранял.
— Эй! Ты что творишь?! — Максим поперхнулся, бросил пиццу обратно в промасленную коробку и вскочил на ноги. Жирные пальцы оставили пятна на его футболке, но он смотрел только на черный диск в руках жены. — Положи на место! Немедленно! Ты её залапаешь!
— Двести баксов, говоришь? — Елена держала пластинку двумя руками за края, подняв её на уровень лица. Черный винил тускло блестел в свете люстры. — Это пятнадцать тысяч рублей. Половина страховки на машину. Или две недели нормальной еды. А знаешь, что я вижу? Я вижу кусок пластмассы, из-за которого мы будем голодать.
— Не смей! — взвизгнул Максим, делая шаг к ней. Его лицо пошло красными пятнами, глаза выкатились. — Это «The Dark Side of the Moon»! Ты хоть понимаешь, дура, что держишь в руках?! Отдай!
— А давай проверим, насколько она прочная, твоя инвестиция? — Елена улыбнулась, но улыбка эта была страшной, похожей на оскал. — Говорят, старый винил гибкий. Качественный. Не то что нынешний новодел.
Она начала медленно сводить руки. Пластинка выгнулась дугой, напряглась, сопротивляясь давлению. Максим замер, словно парализованный, глядя на этот изгиб. Ему казалось, что выгибают не пластик, а его собственный позвоночник.
— Лена, не надо… — прошептал он, и голос его сорвался на сип. — Лена, я продам её завтра! Клянусь! Только не ломай! Это же деньги! Живые деньги!
— Денег нет, Максим. Ты их уже потратил, — она надавила сильнее.
Сухой, резкий треск прозвучал в тишине комнаты как выстрел. Пластинка не выдержала. Она лопнула ровно посередине, разлетевшись на два зазубренных куска с отвратительным звуком умирающего материала. Осколки черного винила посыпались на пол, прямо на коробку с пиццей.
Секунду в комнате стояла абсолютная тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием обоих. А потом Максим взревел. Это был не крик человека, это был вой раненого зверя.
— Ты… Ты убила её! Сука! — он бросился на жену, не помня себя от ярости.
Максим с силой толкнул Елену в грудь. Он не рассчитывал силу, он просто хотел уничтожить источник своей боли. Елена отлетела назад, споткнулась о стопку пластинок «Deep Purple» и с грохотом рухнула спиной на диван, сбив локтем стоящую рядом башню из альбомов.
Сотни конвертов посыпались на пол, как карточный домик. Тяжелые виниловые диски вылетали из бумажных чехлов, ударяясь друг о друга, царапаясь, скользя по паркету. Весь пол мгновенно превратился в хаос из картона и пластика.
Елена лежала на диване, хватая ртом воздух — удар выбил из неё дыхание. Она смотрела на мужа широко открытыми глазами, в которых плескался ужас пополам с презрением. Максим стоял над ней, сжимая и разжимая кулаки. Его трясло. Но смотрел он не на жену. Он смотрел на пол.
Он упал на колени прямо среди рассыпанных пластинок. Дрожащими, жирными от пиццы руками он схватил два обломка «Pink Floyd» и попытался соединить их вместе, словно надеялся, что они срастутся.
— Зачем? Зачем ты это сделала? — бормотал он, и по его лицу текли злые, бессильные слезы. — Она же в идеале была… «Нир минт»… Теперь всё… Цена ноль… Ноль!
Он ползал по полу, собирая рассыпанные пластинки, прижимая их к груди, пачкая конверты маслом с пальцев, но уже не замечая этого. Для него в этой комнате больше не было жены. Были только искалеченные сокровища.
Елена медленно села на диване, потирая ушибленное плечо. Она смотрела на человека, который ползал у её ног, скуля над куском пластмассы, и понимала, что это конец. Не будет никаких разговоров, никаких извинений. Здесь больше нечего спасать.
— Ты ударил меня из-за пластинки, — сказала она тихо. Её голос звучал глухо, как из-под воды.
— Ты уничтожила капитал! — рявкнул он, не поднимая головы, продолжая судорожно собирать конверты в кучу. — Ты во всем виновата! Сама теперь будешь платить за свою страховку! Я эти остатки продам, слышишь? Продам за копейки, но тебе ни рубля не дам! Вали отсюда! Мешаешь сортировать!
Елена встала. Её качнуло, но она устояла. Она перешагнула через Максима, который сидел в куче мусора, напоминающего свалку истории, и направилась к выходу из комнаты.
— Сортируй, — бросила она, не оборачиваясь. — Сортируй, Максим. Только когда завтра придут отключать свет, попробуй осветить квартиру своим «сияющим» винилом. А когда захочешь жрать — погрызи обложку от «Led Zeppelin». Говорят, там много клетчатки.
Она вышла в коридор, где все еще стоял запах затхлости от пустых коробок. За спиной, в комнате, слышалось шуршание, всхлипывания и звук перебираемого картона. Максим остался один со своим богатством, в темнеющей квартире, где не было ни денег, ни еды, ни семьи. Только холодный, мертвый пластик, который он любил больше жизни…
