Семья Каракуц переехала в Венскую область из южной республики и быстро пустила корни в районном центре. Олег и Анна устроились в железнодорожное вагонное депо, а их дочери-двойняшки, Даша и Маша, пошли в школу. Маша появилась на свет на полчаса раньше, и родители, улыбаясь этой мелочи, иногда звали её Сташенькой, как старшую.
Жили они дружно и легко. Они любили дорогу, любили менять пейзажи за окнами, любили возвращаться домой уставшими, но счастливыми. Когда удалось отложить денег с неплохих зарплат, родители купили недорогую подержанную машину. С тех пор почти каждые выходные семья выбиралась то к речке, то в лес за грибами, то к знаменитым историческим местам, где камни и деревья словно помнили чужие времена и шаги.
Однажды весной они возвращались из дальней поездки. До города оставалось примерно тридцать километров, когда небо словно лопнуло, и на дорогу обрушился ливень. Струи били так плотной стеной, что дворники захлёбывались, едва успевая расчищать стекло.
Анна, напряжённо глядя вперёд, предложила:
— Олег, давай встанем на обочине и переждём. Ничего не видно.
Олег не согласился:
— Ливень может тянуться до ночи. Лучше добраться домой, как бы ни было.
И в ту же минуту, на крутом повороте, машина вдруг перестала слушаться. Её потянуло в сторону, шины заскользили по мокрому асфальту, и автомобиль вынесло на встречную полосу. Навстречу, будто назло, именно в этот момент шёл гружёный лесовоз. Удар был короткий, оглушающий, беспощадный. Даша и Маша ударились о спинки передних сидений и провалились в темноту.
В городской больнице сестёр положили в одну палату. У обеих были сильные ушибы. У Даши оказался перелом левой руки, у Маши — сдавление стопы. Лица были исцарапаны, под тонкой кожей расплывались синяки, а в глазах, когда они позже открылись, стоял мутный страх, как после кошмара.
Первой очнулась Даша. Она долго моргала, привыкая к белизне стен и звуку капельницы, затем едва слышно позвала:
— Маша… Маш… Ты жива?
Сестра повернула голову и с трудом улыбнулась:
— Жива, Дашка… Жива.
Они слабо помахали друг другу ладонями и почти одновременно выдохнули, словно только теперь позволили себе поверить, что не исчезли вместе с ударом.
Даша шепнула:
— А мама с папой где? Где они лежат?
Маша ответила неуверенно, будто боялась собственных слов:
— Наверное, во взрослом отделении. После обеда спросим у медсестры.
Но вместо медсестры после обеда в палату почему-то вошли полицейские. Мужчина задавал вопросы, женщина записывала ответы в бланки: фамилия, имя, отчество, адрес. Сёстры отвечали послушно, ещё не понимая, зачем это всё.
Затем мужчина спросил:
— Есть ли в городе родственники или близкие, кто мог бы забрать вас к себе?
Маша перечислила:
— Есть знакомые. Они вместе с нашими родителями работают. Ещё баба Вера с дедом Колей — наши пожилые соседи… Но родственников здесь нет.
Полицейский вздохнул и переглянулся со спутницей. Та дописала строчки, поднялась и произнесла негромко, будто обсуждала не живых людей, а бумаги:
— Значит, оформляем в Черёмушки?
— Похоже, да. Там как раз недобор.
Взрослые посмотрели на девочек странным взглядом и вышли. Даша сжала губы:
— Маш… Ты слышала? Куда это нас оформляют?
Маша попыталась говорить спокойно, но голос дрогнул:
— В Черёмушки. Не знаю… Может, санаторий?
Даша не поверила:
— Почему тогда они не спрашивают у мамы с папой?
Маша не ответила сразу. Они обе вдруг вспомнили миг столкновения: чужой громадный грузовик, как стена, и удар, в котором не могло остаться места надежде. Сёстры переглянулись и одновременно заплакали, уже не сдерживаясь.
В палате лежала ещё одна маленькая девочка с сильным ожогом руки и лица. Услышав их рыдания, она тоже тихо всхлипнула, как будто чужая беда разбудила её собственную.
Прибежала медсестра. Она была заметно расстроена, но старалась держаться.
— Девочки, не надо так. Из-за слёз раны будут заживать дольше. Вы же хотите поскорее поправиться. Давайте успокоимся.
Но они не услышали главного. Никто не сказал им прямо, что с родителями. И от этой пустоты внутри слёзы становились только горше.
Когда пришло время выписки, в больницу приехали те же люди: участковый и инспектор по делам несовершеннолетних. Они привезли чужие вещи — верхнюю одежду, обувь, какие-то рюкзаки, словно собранные второпях. Девочки переоделись. Маша всё ещё слегка прихрамывала, а Даша держала руку согнутой и поддерживала её под локоть, будто боялась, что рука рассыплется от неловкого движения.
Их посадили в полицейскую машину и повезли. За окнами тянулись незнакомые улицы, чужие деревья, повороты, которые ничего им не говорили. Маша, как старшая, спросила:
— Почему мы едем не домой? И где наши вещи?
Инспектор ответила сухо:
— Домой вас отвезти некому. Родных и опекунов нет. Вас определили в ресурсный центр Черёмушки. Он в двадцати километрах отсюда.
Маша с трудом выговорила:
— Ресурсный центр… Это что?
Инспекторша не стала смягчать:
— Так теперь называют детские дома-интернаты.
Девочки притихли. Они поняли: их судьбу уже решили без них.
Через пятнадцать минут машина остановилась у железных ворот. Над въездом возвышалась арка, а на ней — большие стальные буквы: Черёмушки. Сначала их провели к директору, затем передали воспитательнице, и та отвела в жилой корпус. Там были комнаты с двухъярусными кроватями, шкафчиками и казённым уютом, который с первого взгляда казался почти домашним, но пахнул чужой дисциплиной.
Соседок по комнате им представили быстро. Даша и Маша держались из последних сил, готовые расплакаться снова, но интуитивно гасили слёзы. Здесь плач не считали бедой, здесь плач считали слабостью. Слабость здесь не прощали.
Когда сёстры робко попытались рассказать, что случилось, огненно-рыжая девочка, явно повторяя слова взрослых, отрезала:
— У каждого здесь своя беда. Слёзы ничего не исправят. Учитесь выживать. Жалеть вас никто не будет.
Маша растерянно спросила:
— А почему вы не жалеете друг друга? Вы же вместе живёте.
Рыжая ответила, как по учебнику:
— Жалость унижает. А униженных потом только давят.
Маша не до конца поняла, но решила, что вопросы здесь лучше не задавать. В этот момент она заметила, как у Даши блестят глаза, и шепнула ей:
— Не плачь. Здесь за это хуже бывает.
Даша кивнула, поспешно вытерла слёзы и сдавленно сказала:
— Хорошо. Не буду.
Соседки сообщили новеньким, что пора делать уроки, а в школу их возят автобусом в соседнее село. Даша и Маша переглянулись. Они вдруг вспомнили свой прежний класс, нарядную школьную форму, чёрные юбки на бретельках и белые ажурные блузки, яркие рюкзачки и новые тетради. Они вспомнили свою первую учительницу, Галину Тимофеевну. И от этих воспоминаний хотелось не просто плакать, а кричать, как будто крик мог вернуть прошлую жизнь.
Но они держались. Держались так, будто выдержка могла стать их единственной защитой.
В новом классе никто не проявил интереса к ним. Сельские ребята жили своими разговорами: то о том, как чей-то отец по пьянке едва не устроил пожар, то о том, как соседка потеряла корову, а нашла её на чужом огороде в другом селе, где та поедала арбузы и тыквы, а потом пришлось платить хозяевам бахчи круглую сумму. Все смеялись и поддакивали, словно это было самое важное в мире.
Только учительница, Лидия Степановна, заметила, что девочки сидят как натянутые струны. На перемене она позвала их в класс и закрыла дверь.
— Девочки, вы из Черёмушек?
Даша торопливо возразила, будто защищалась:
— Нет. Мы из города.
Маша поправила сестру тихо, но твёрдо:
— Мы из Черёмушек. Только недавно. А раньше жили в райцентре с мамой и папой.
Учительница задумалась:
— У вас была квартира или дом?
Маша ответила:
— У нас была своя квартира. И в школу нас брали по месту прописки.
Лидия Степановна что-то записала в блокнот и сказала мягко:
— Тяжело вам будет. Но если что-то понадобится, если что-то непонятно, приходите ко мне.
Сёстры кивнули, и в этом кивке было больше благодарности, чем они могли выразить.
После школы они вернулись в комнату и открыли шкафчики. Внутри всё было перевёрнуто. Одежда и тапочки оказались перепачканы зубной пастой, будто кто-то нарочно устроил гадкую насмешку. Девочки показали это соседкам, надеясь хотя бы на сочувствие, но те только рассмеялись.
— Это опять мальчишки из второй смены развлекаются.
Даша спросила:
— Какая ещё вторая смена?
Рыжая объяснила:
— Пятые, шестые, седьмые классы учатся после обеда. Школа маленькая, вот и делят. Пока мы в школе, они дома. Вот и чудят. Ничего, не порвали же.
Маша указала на испачканное:
— А это как назвать? В таком же не пойдёшь.
Одна из девчонок махнула рукой:
— Под краном смоете. Пустяки.
Даша и Маша никогда не стирали под краном. Дома была машинка-автомат, а стиркой занималась мама. Но выбора не было. Они принялись отмывать вещи, и в этот момент вошла воспитательница. Увидев пасту, она насторожилась.
— Почему одежда в таком виде? Почему вы не отнесли в прачечную?
Сёстры рассказали всё, как было. Разгорелся скандал. Мальчишкам, устроившим это, пригрозили подростковой колонией и психиатрической больницей. Те притихли, потому что по слухам знали, что бывает, когда взрослые действительно решают наказать.
Девчонок, которые предложили мыть под краном, пристыдили и велели впредь помогать новеньким, а не подталкивать их к унижению. Рыжая зло бросила:
— Мы им подсказали, как могли. Кто же знал, что они ябеды.
С тех пор ярлык прилип намертво. Старшие мальчишки стали обзывать их каракатицами — из-за созвучия с фамилией и потому, что Маша прихрамывала, а у Даши плохо слушалась левая рука. Им не давали проходу. Стоило появиться в коридоре, как кто-то демонстративно отворачивался, кто-то выкрикивал:
— Фу, ябеды! Каракатицы!
Шум стоял, как на стадионе. Воспитатели метались, делая вид, что контролируют ситуацию, но дети быстро научились изображать невинность.
Потом начались подлости в столовой. То в компот насыплют соли, то в суп бросят комки пережёванной бумаги. Девочки, которых уже приучили бояться собственного голоса, не решались жаловаться. Они предпочитали оставаться голодными, лишь бы снова не стать причиной очередной травли.
Так продолжалось больше года.
И вдруг против них выступил сам директор Черёмушек. Он вызвал сестёр в кабинет и предложил подписать документы на продажу родительской квартиры. По закону администрация должна была сохранить жильё до их совершеннолетия. Разрешалось сдавать квартиру, чтобы не накапливать долги по коммунальным платежам, а деньги перечислять на личный счёт детей. Директор же захотел решить вопрос проще и выгоднее для себя. Он привёл нотариуса, рассчитывая выступить в роли попечителя, чтобы провести сделку.
Но Даша и Маша почувствовали недоброе и отказались. Нотариус не рискнул оформлять продажу без их согласия. С этого дня к травле подростков добавилась травля взрослого, который умел действовать изощрённее: придирки, унижения, намёки, давление.
В конце концов сестры решились рассказать Лидии Степановне. Они пришли к ней, сбивчиво объяснили, что директор привозил какого-то мужчину с бумагами и требовал подпись на продаже квартиры. Учительница побледнела, потом покраснела от возмущения, тут же набрала чей-то номер и сказала в трубку, не скрывая гнева:
— Я так и знала. Он не только не сохраняет квартиру, он хочет забрать её себе.
Через неделю директор исчез. Его обязанности временно исполнял заместитель, потом старший воспитатель, а вскоре она заняла его место. Сёстры облегчённо вздохнули. Казалось, будто один из тяжёлых камней сняли с их жизни.
Но подростки быстро узнали, что исчезновение шефа, как они называли директора, связано с квартирой ябед. И после этого травля стала ещё более жестокой. Подножки, толчки, удары рюкзаками исподтишка стали почти ежедневными. Девочки по ночам плакали в подушку, приходили на уроки невыспавшимися, учёба поползла вниз.
Лидия Степановна предлагала искать другой ресурсный центр, но сёстры боялись, что их отправят куда-нибудь далеко, откуда будет ещё труднее добраться до родного дома. Они цеплялись за мысль, что квартира рядом, что где-то рядом осталась их прежняя жизнь, хотя бы её тень.
Однажды ночью, лёжа на соседних кроватях, они шептались.
— Машка, я больше не выдерживаю, — едва слышно сказала Даша. — Я готова бежать хоть сейчас, лишь бы не получать каждый день по голове этим рюкзаком.
— Даш, давай потерпим ещё чуть-чуть, — ответила Маша. — Пусть потеплеет, и сбежим.
— А куда?
— Домой. У нас же есть квартира.
— А как мы будем жить без родителей?
— Сначала вернёмся в свою школу. Потом разберёмся. Спи, Даш.
Они смотрели в тёмный потолок и мечтали о том дне, когда вырвутся из ненавистного интерната.
К двадцатым числам мая они накопили немного денег из карманных расходов и решились. Собрали нехитрые пожитки в пакеты и спрятали их в кустах сирени во дворе. Утром, когда подъехал школьный автобус, они схватили пакеты и, прикрывая рюкзаками, пронесли их внутрь. В школе прятали вещи под партами, а после уроков, пока остальные ждали автобус, девочки прошмыгнули в пришкольный сад. Оттуда шла тропинка к железнодорожной станции, куда на занятия приезжали городские учителя.
Сёстры бежали, не оглядываясь, будто за спиной уже слышались шаги погони. Добравшись до станции, они вскочили в последний вагон электрички. Двери захлопнулись, поезд дёрнулся и пошёл.
Они переглянулись и ударили друг друга ладонями, как в детстве, когда радовались мелочам, и впервые за долгое время почувствовали, что живут собственной волей. За окнами мелькали деревеньки с прудами, маленькие мосты, встречные составы, и всё это казалось другой реальностью, свободной и настоящей.
Но вскоре по вагону прошла контролёрша в форменной куртке. Подойдя к ним, она строго спросила:
— Билеты где?
Маша не растерялась:
— Мы с маленькой станции сели. Там кассы не было.
Контролёрша нахмурилась:
— Тогда покупайте сейчас. Куда едете?
Девочки назвали город. Женщина неожиданно рассмеялась:
— Вот вы даёте. Вам вообще в другую сторону. И где ваши родители?
Маша опустила глаза:
— Они погибли в аварии.
Контролёрша посуровела:
— Тогда поедете со мной до ближайшей станции. Я вас в отделение отведу. Нечего по электричкам бродить.
Девочки прижались друг к другу. Маша прошептала:
— Если мы попадём в полицию, нас обратно в детдом вернут.
Даша побледнела и не ответила. Она дрожала от страха, будто внутри всё снова разлеталось, как стекло.
Контролёрша ушла дальше, но то и дело оглядывалась. Потом вернулась и села неподалёку. В вагоне было душно, женщину разморило, глаза её стали слипаться. Девочки заметили это и осторожно перешли в другой вагон. Ехали уже по совсем незнакомым местам и не понимали, как выбраться.
В тамбуре вдруг появилась фигура контролёрши. Маша дёрнула Дашу за рукав, и они рванули дальше.
— Ничего не выйдет, — прошептала Маша. — Она нас всё равно найдёт. Давай слезем на первой станции.
Даша кивнула. Ей не хотелось назад в Черёмушки так сильно, что от одной мысли об этом становилось плохо.
На полустанке электричка притормозила. Перрон был низкий, вокруг — поля, дачные участки, редкие люди. Девочки спрыгнули на платформу и уже хотели отойти подальше, как вдруг с лестницы последнего вагона спустилась контролёрша и направилась прямо к ним.
Сёстры вскрикнули и бросились обратно к поезду. Маша первой вцепилась в ступеньки и протянула руку:
— Давай! Быстрее!
Даша потянулась, но в этот миг электричка свистнула и рванулась. Даша не удержалась, растянулась на перроне, а двери захлопнулись. Поезд пошёл, и Маша, не успев выпрыгнуть, осталась внутри.
Даша вскочила и побежала вдоль вагонов, зовя:
— Маша! Ма… Маш…
Но от нервного напряжения у неё свело челюсть. Звук оборвался, остался только беспощадный, пустой слог:
— Ма…
Когда перрон закончился, девочка не удержалась и кубарем скатилась в траву с насыпи. Контролёрша, увидев падение, осторожно спустилась вниз. Даши не было видно в густой траве, но женщина слышала её стоны. Найдя девочку по звуку, она заметила, что левая рука снова сломана, и стала вызывать скорую.
Даша очнулась в больнице. Рука была загипсована, вокруг суетились медсёстры, поправляли постель, проверяли капельницу. Рядом на стуле сидела контролёрша и выглядела виноватой.
— Очнулась? Болит? — спросила она.
Даша покачала головой. От лекарств боль действительно приглушили. Но она вдруг вспомнила Машу и замычала, отчаянно, изо всех сил:
— Ма… Ма…
Контролёрша наклонилась:
— Мама? Твоя сестра говорила, что родители погибли.
Даша напряглась и попыталась произнести слово полностью, но не смогла. Голос не слушался. В горле будто стояла глухая пробка. Тогда она жестом показала, что хочет писать. Женщина бросилась искать бумагу и ручку, принесла блокнот.
Даша вывела дрожащей рукой: Где моя сестра Маша?
Контролёрша развела руками:
— Не знаю, деточка… Что же я наделала…
Медсестра тут же осадила её:
— Женщина, не устраивайте истерик при ребёнке. У неё и так тяжёлая травма. Если будете плакать — вас попросят уйти.
Контролёрша умоляюще взглянула на Дашу:
— Напиши, как тебя зовут.
Даша написала имя и фамилию. Женщина ответила:
— А я тётя Таня.
Потом, будто совершая безумный прыжок, она произнесла:
— Хочешь, я стану тебе вместо мамы?
Даша подняла на неё глаза. Эта женщина была причиной того, что она потеряла сестру. Даша хотела написать нет. Но в голове вспыхнуло другое: если она останется одна, её снова отправят в детдом. А возвращаться в Черёмушки она не могла.
Она написала: Хочу.
Тётя Таня всплеснула руками:
— Дашенька… Хорошо. Я за тебя горой. И Машу мы обязательно найдём.
Она куда-то звонила, повторяла:
— Хорошо. Да. Понимаю. Сделаем.
Даша отвернулась к стене. Тётя Таня ей не нравилась. Но страх перед интернатом оказался сильнее неприязни.
Когда в палату пришли полицейские, Даша заволновалась и снова выдавила своё привычное:
— Ма…
Она решила, что её всё-таки хотят забрать. Но полицейские только сфотографировали её, записали что-то со слов тёти Тани и ушли.
Тётя Таня зашептала:
— Всё хорошо. Дядя Петя поможет вернуть твои документы из детдома. Потом подадим на удочерение. Тебе туда нельзя. Ты теперь инвалид.
Даша не понимала этого слова. Ей казалось, инвалид — это человек без рук или без ног. А у неё всего лишь рука в гипсе. Она даже не подозревала, что её беда — потерянная речь.
Тётя Таня действительно совершила материнский подвиг. Со временем Даша к ней привязалась. Женщина часто была в рейсах, но наняла для Даши логопеда. Занятия шли почти каждый день. Даша так и не смогла заставить себя заговорить, словно внутри что-то навсегда замолчало, но письменно она освоила школьную программу. Потом, с помощью врачей и репетиторов, получила аттестат о среднем образовании.
Даша мечтала поступить в медицинский колледж, но туда её не приняли из-за отсутствия речи. Тогда после школы она устроилась санитаркой. Ей были родными запахи больницы, короткие шаги по коридорам, скрип каталок, тихая сосредоточенность людей в халатах. В этих звуках и запахах было слишком много прошлого, и одновременно в них было ощущение, что она хоть где-то на своём месте.
Прошло двадцать лет с того дня, как тётя Таня удочерила Дашу и дала ей свою фамилию Павлова. Даша всё так же работала санитаркой, много читала, а в одиночестве продолжала мечтать, будто мечта — это единственное, что нельзя у неё отобрать.
Однажды она подменяла подругу, работавшую в морге. День подходил к концу, уборка почти была завершена, когда Даше почудилось, что на одной из каталок простыня едва заметно приподнимается, словно кто-то под ней дышит.
Она похолодела. Потом вспомнила, что читала о летаргическом сне, когда человека можно принять за умершего. Собравшись с силами, Даша приподняла простыню и снова ощутила, как в груди ударил холод.
На каталке лежала женщина, похожая на неё как две капли воды.
Даша перевела взгляд на бирку, пытаясь прочитать имя, и в голове вспыхнуло одно-единственное слово, громче всех звуков на земле. И она закричала. Она сама не поняла, как у неё это получилось, но голос прорвался, как вода сквозь плотину:
— Маша!
У женщины дрогнули веки. Ресницы поднялись. Она открыла глаза и прошептала:
— Дашка… Ты… Ты здесь?
Даша наклонилась, обняла её и заплакала так, как не плакала много лет.
Маша, слабая, будто возвращённая из темноты, выдохнула:
— Это правда ты?
Даша говорила, захлёбываясь словами, словно хотела нагнать молчание целой жизни:
— Машенька… Машуля… Представляешь, я двадцать лет не могла говорить. А сейчас смогла. Где ты была? Где ты пропадала?
Маша нахмурилась:
— Двадцать лет… А ты сказала, мы с мамой тебя искали. С мамой?
Даша кивнула:
— Тётя Таня. Та самая контролёрша. Из-за неё всё случилось. Она удочерила меня. Я сначала её ненавидела, а потом… Она столько сделала… Мне не хотелось обратно в детдом. Я не могла туда вернуться.
Маша попросила помочь ей приподняться. Даша поддержала её, укутала простынёй. Маша огляделась и вздрогнула:
— Почему здесь так холодно?
Даша ответила:
— Потому что это морг. Я тут убирала. А ты как здесь оказалась?
Маша устало провела рукой по волосам, и только тогда Даша заметила ухоженные пальцы, аккуратные ногти, дорогой уход, который не мог появиться сам по себе.
Даша насторожилась:
— Что значит, как оказалась?
Маша тихо усмехнулась, будто стыдилась собственной необычности:
— Со мной это уже было. Тогда, на станции, когда ты осталась, а я уехала. Меня накрыло так, что я устроила истерику. Все вокруг спрашивали, что случилось, а я не могла объяснить. Я выла и всё. Потом словно пелена упала… Я отключилась. Я всё слышала, но не могла пошевелиться и голос подать. Тогда меня впервые привезли в морг. Я очнулась от холода. Зуб на зуб не попадал. Заходит прозектор, бледнеет, крестится. А я ему: Где моя сестра? Он в обморок и рухнул.
Она коротко, нервно рассмеялась.
— У меня такая реакция на сильный стресс. Чуть перегорю внутри — и всё, проваливаюсь. После больницы меня сдали в полицию, и меня вернули в Черёмушки. Я там ревела день и ночь, плевала на их правила, потому что уже не могла терпеть. Они хотели отправить меня в пансионат для умственно отсталых, но не успели. В день открытых дверей приехали гости. Одна респектабельная пара решила меня удочерить. Представляешь? Девчонки в интернате смотрели так, будто я выиграла билет в другой мир. Говорили: Повезло каракатице.
Даша зажала рот ладонью, будто боялась, что слова снова исчезнут. Маша вдруг устало легла обратно на каталку:
— Я устала, Дашенька. Забери меня отсюда.
Даша позвала на помощь. Прибежали врачи и санитары, укутали Машу тёплым одеялом, принесли халат, отвезли в палату.
Там, уже под капельницей, Маша рассказала, что случилось на этот раз:
— Я замуж вышла, Дашунь. Муж богатый, видный, приёмные родители тоже были не бедные… Недавно он сказал, что едет на серьёзные переговоры за границу. А я застала его в вашем городе. Я приехала по делам, еду на своей машине, и вижу: он выходит из магазина с какой-то худышкой. Я посигналила… У него лицо стало такое, что я всё поняла. Меня перекрутило. Я начала нервно смеяться, потом истерика накрыла, и я выпустила руль. Влетела в витрину. А дальше не помню. Видимо, опять уснула от нервов.
Она выдавила улыбку:
— Всё бы ничего… Только теперь, наверное, права отберут. Нельзя же с таким расстройством за руль.
Даша смотрела на неё и не верила, что это реальность, а не сон, придуманный от тоски.
Даша спросила:
— Маш, а квартира… Ты знаешь, что с ней?
Маша кивнула:
— Там квартиранты. Новая директорша Черёмушек оказалась честной. Она сдаёт квартиру и переводит деньги на наш с тобой счёт. Так что у тебя тоже есть капитал. Я тебя искала, Даш, но тебе ведь фамилию сменили…
Даша выдохнула:
— Значит, всё это время дом был… И деньги были… И всё равно мы были порознь…
Маша сжала её руку:
— Теперь не порознь. Плевать на мужей и любовниц. Главное, что мы нашли друг друга.
Даша улыбнулась сквозь слёзы:
— Мы теперь заживём, Машка. Ты даже не представляешь, как заживём. Я всё-таки пойду в мед. Пусть возраст, пусть поздно. Я без медицины не могу.
Маша улыбнулась слабее, но тепло:
— Иди. А ещё лучше — выходи за врача замуж, чтобы не повторять моих ошибок. А квартирантов попросим съехать. Нам самим жильё нужно.
И правда, в жизни Маши и Даши наконец началась белая полоса, настоящая, не обещанная, а прожитая. Мария оформила развод и вскоре приняла предложение партнёрской компании возглавить отдел продаж. У неё это получалось уверенно и легко, словно она всю жизнь училась именно этому.
Даша поступила в медицинский вуз. Годы молчания, проведённые за книгами, оказались не пустыми. И спустя пару лет сёстры встретили людей, которым смогли доверять по-настоящему. Они создали крепкие семьи, где не нужно было выживать, доказывать, прятать слёзы и сжиматься от чужого крика. Там можно было просто жить, держась за руки, и знать, что рядом — свой человек.
