В дверь позвонили в семь, хотя договаривались на полчаса позже. Я как раз домывала пол в коридоре – с утра не успела, а потом на складе задержали перед самой сдачей смены. Пришлось в темпе отжимать тряпку и вытирать руки о домашние штаны.
За дверью стояла Ксюша, а за её плечом высился парень в расстёгнутой ветровке, из-под которой виднелась футболка с каким-то ярким принтом.
– Мам, это Женя, – Ксюша шагнула в прихожую, даже не глянув на мокрый пол. Следы от кроссовок сразу отпечатались на только что вымытом линолеуме.
– Очень приятно, – я натянула улыбку. – Раздевайтесь, проходите. Тапочки на полке.
Женя кивнул, стащил кроссовки, даже не развязывая шнурков, и бросил их прямо посреди коридора. Носком ноги отодвинул мои тапки к стене.
– А у вас тут ничего так, – сказал он, оглядывая прихожую. – По-домашнему.
Я хотела ответить, но Ксюша уже тянула его в гостиную, и из-за их спин я услышала звук открывающейся двери лифта на площадке. Из него вышли ещё двое: парень в толстовке с капюшоном, из-под которого торчали наушники, и девушка с гладко зачёсанными волосами, собранными в низкий хвост. Она держала в руках телефон и что-то быстро печатала, не поднимая головы.
– Ой, – сказала она, споткнувшись о порожек. – А где тут у вас свет включается? Темно как.
– Выключатель справа от двери, – сказала я. – Пошарите рукой, там.
Девушка пошарила, включила свет и прошла мимо меня, так и не оторвавшись от экрана. Парень в толстовке молча кивнул и двинулся за ней.
Я закрыла дверь и пошла на кухню. Там на столе уже стояла нарезанная колбаса, сыр, хлеб в плетёной корзинке, которую я достала специально для гостей, маслёнка и вазочка с домашним абрикосовым вареньем – последняя банка с прошлого лета, когда мы с Ксюшей ездили к моей двоюродной сестре под Волгоград, и та дала нам целый ящик переспелых абрикосов. Ксюша тогда сама их мыла и помогала вынимать косточки, а я стояла над тазом с сахаром и помешивала, пока варенье не стало густым и янтарным. Чайник закипел. Я заварила чай, поставила заварник, чашки, тарелки с нарезкой, хлеб, маслёнку, варенье и сахарницу на большой поднос и понесла в гостиную.
В гостиной они уже расселись. Ксюша и Женя заняли диван, парень в толстовке устроился в кресле, которое я обычно занимаю сама, когда смотрю вечерами сериалы с ноутбука, а девушка с хвостом сидела на стуле, всё ещё уткнувшись в телефон. Когда я вошла, она подняла глаза, глянула на поднос и опять уткнулась в экран.
Я поставила поднос на стол, расставила всё, стараясь, чтобы получилось аккуратно.
– Чай заваривается, – сказала я. – Минуты через три можно разливать.
Женя посмотрел на стол, потом на меня.
– А что, больше ничего нет?
Я не сразу поняла вопрос. Оглянулась на стол. Колбаса двух сортов, сыр двух сортов, масло, варенье, хлеб свежий, батон нарезной. Вполне достаточный стол для незапланированных посиделок. Ксюша мне позвонила только в обед, сказала: ‘Мам, мы вечером зайдём, посидим немножко, я с ребятами’. Не предупредила, что их будет четверо, не спросила, нужно ли что-то купить.
– А что бы вы хотели? – спросила я спокойно.
– Ну, – Женя повернулся к Ксюше, – ты говорила, у вас тут нормально кормят. Типа пироги, салаты там. А тут просто нарезка.
Ксюша вспыхнула:
– Я такого не говорила! Я сказала – дома посидим, чай попьём.
– Да ладно, не кипятись, – он хлопнул её по колену. – Я ж просто спросил.
Девушка с хвостом оторвалась от телефона и посмотрела на стол.
– А салата никакого нет? Или хотя бы горячего чего-нибудь?
Парень в толстовке стянул капюшон – под ним оказались коротко стриженные волосы и усталое лицо, как после долгой смены.
– Да нормально всё, чего вы пристали к человеку, – подал он голос.
Я стояла и смотрела на них. На стол, который я накрыла. На варенье, которое мы варили с Ксюшей прошлым летом, когда она ещё не красила волосы в этот неестественный фиолетовый и не приводила домой людей, которые даже не считают нужным поздороваться. И тут поняла, что если сейчас я пойду на кухню, достану из холодильника кастрюлю с супом, начну греть, резать новый салат, делать им горячее, они это примут как должное. Как обслуживание. Как будто так и надо.
Я разогнула спину. Сказала ровным голосом:
– В холодильнике всё есть. Кухня – там.
И показала рукой в сторону коридора.
Все замолчали. Девушка с хвостом наконец отложила телефон и уставилась на меня так, будто я сказала что-то неприличное. Женя замер с рукой, уже потянувшейся к батону. Ксюша открыла рот, но ничего не сказала. Парень в толстовке – единственный – едва заметно улыбнулся и тут же уткнулся в свою чашку.
Первым опомнился Женя. Он откинулся на спинку дивана и усмехнулся:
– В смысле – самим, что ли, готовить?
– В самом прямом, – сказала я. – Плита работает, микроволновка тоже. Посуда в шкафчике над раковиной. Если нужен суп – он в кастрюле на второй полке холодильника. Разогреете.
Я развернулась и вышла из гостиной. Прошла через коридор в спальню, закрыла за собой дверь, села на кровать и взяла с тумбочки книгу – детектив в мягкой обложке, который читала уже третью неделю по вечерам после смены. Нашла закладку, открыла. Буквы не различала, просто смотрела в страницу.
За стеной молчали. Потом послышался приглушённый голос Жени:
– Ну у вас и порядки.
Ксюшин голос, тихий:
– Я не думала, что она так отреагирует.
Девичий, резкий:
– А чего она ожидала? Мы вообще-то гости.
И опять молчание.
Я сидела, смотрела в книгу и думала о том, что последние три года работаю на складе сетевого магазина – принимаю товар по накладным, сверяю артикулы, перевожу тележки с коробками вдоль бесконечных стеллажей. Работа не пыльная в прямом смысле, там чисто, но ноги к вечеру гудят так, что иногда иду домой и думаю только о том, чтобы сесть и не вставать. Ксюша знает мой график. Знает, что суббота у меня самый загруженный день – приходит фура с недельным запасом бакалеи, и мы втроём с напарницами до обеда распечатываем паллеты, а после обеда всё это развозим по секциям. Но когда она позвонила в обед, я не стала ей говорить ‘нет’. Подумала – ладно, чай попить, посидеть. Я ж всё-таки мать. Мне несложно.
Сложно мне стало, когда я вошла в гостиную с этим подносом и поймала на себе четыре пары глаз, в которых читалось не ‘спасибо’, а ‘ну наконец-то’. Когда Женя, этот долговязый парень, которого я видела первый раз в жизни, спросил меня про салаты таким тоном, каким спрашивают у официантки в простом кафе. Когда Ксюша промолчала.
В дверь постучали. Я не успела ответить – она приоткрылась, и заглянула Ксюша. Лицо красное, губы сжаты.
– Мам, можно тебя на минутку?
Я отложила книгу.
– Что случилось?
– Ты можешь выйти? – она понизила голос почти до шёпота. – Ты зачем так? Поставила меня в неудобное положение перед ребятами.
– В неудобное положение, – повторила я. – А то, что твои ребята даже не поздоровались, когда вошли, это удобное положение?
– Женя поздоровался!
– Женя сказал ‘у вас тут ничего так’. Это не ‘здравствуйте’.
Ксюша закатила глаза:
– Ой, ну мам, это просто такая манера общения. Ты цепляешься к словам.
Я посмотрела на неё. На дочь, которой через месяц исполнится девятнадцать. Которая в школе рисовала мне открытки на день рождения с корявыми буквами ‘маме’ и приносила из садика аппликации из цветной бумаги. Которая три года назад, когда мы разводились с её отцом, сказала: ‘Мам, я с тобой останусь’. И осталась. А теперь стоит в дверях моей спальни и требует, чтобы я вышла и обслужила компанию, которая не считает нужным говорить ‘спасибо’.
– Ксюша, – сказала я. – Ты им обещала ужин?
– Я им ничего не обещала! – она всплеснула руками. – Просто сказала – зайдём ко мне, посидим. Они и так ко мне домой пошли, между прочим. Могли бы в кафе пойти, но Женя сказал – давай у тебя, чего деньги тратить.
– Ага, – кивнула я. – ‘Чего деньги тратить’. И ты согласилась.
– А что такого-то? Ну дома, ну с мамой. Ты же всегда говорила – я всегда рада твоим друзьям.
– Твоим друзьям, – повторила я. – Не просто друзьям, а твоим друзьям. Ты их знаешь. Ты за них отвечаешь. А эти люди, – я кивнула в сторону гостиной, – они кто тебе? Ты Женю знаешь две недели. Остальных, подозреваю, и того меньше. Ты привела домой посторонних людей и хочешь, чтобы я перед ними отчитывалась, есть ли у нас салат.
Ксюша замолчала. Она стояла в дверях, теребя рукав кофты, и я видела, что она вот-вот заплачет – не от обиды, от растерянности. Она действительно не понимала, что сделала не так. Для неё это всё было нормально: привести в дом малознакомую компанию, усадить в гостиной, ждать, пока мать всё принесёт и расставит. Потому что мать – это та, кто всегда всё делает. Кто накрывает на стол. Кто моет посуду. Кто не спит, пока дочь не вернётся. Кто спрашивает ‘ты поела?’, даже когда сама валится с ног после смены.
И где-то в этом была и моя вина. Я сама приучила её к тому, что я всё сделаю, что моё время и силы не в счёт, потому что я же мать, а мать должна.
– Ладно, – сказала я. – Я сейчас выйду. Чай заварю свежий.
Ксюша подняла глаза:
– Правда?
– Правда. Но готовить на всю компанию я не буду. И на будущее, – я встала с кровати, – если ты хочешь привести гостей, ты меня предупреждаешь заранее. И мы вместе решаем, кто что готовит и кто что покупает. Договорились?
– Договорились, – быстро сказала Ксюша, явно радуясь, что скандал отменяется. – Я им скажу.
Она выскользнула за дверь, а я ещё минуту постояла, собираясь с духом, и пошла на кухню. Вылила старую заварку, ополоснула заварник, насыпала свежего чая – обычного чёрного, из большой пачки, которую я беру в том же супермаркете, где работаю, с небольшой скидкой для сотрудников. Залила кипятком из только что включённого чайника. Достала из шкафчика вафельный торт – единственное, что оставалось из готового, – нарезала, разложила на плоской тарелке.
Когда я вошла в гостиную, разговор резко оборвался.
– Я чай свежий заварила, – сказала я, ставя заварник на стол. – Вот, к чаю торт. Угощайтесь.
Девушка с хвостом посмотрела на меня с любопытством, как на музейный экспонат. Женя взял кусок торта, откусил и сказал с набитым ртом:
– Ну вот, другое дело.
Парень в толстовке, имени которого я так и не узнала, поднялся с кресла.
– Давайте я помогу. Ложки, сахар – что нужно принести?
Я чуть не поперхнулась. За весь вечер это был первый человек, предложивший помощь.
– Ложки в верхнем ящике слева от плиты, – сказала я. – Захватите заодно нож для торта, если понадобится.
– Сделаем, – он кивнул и вышел в коридор.
Женя проводил его взглядом и хмыкнул:
– Дима у нас вежливый.
– А ты попробуй тоже как-нибудь, – донеслось из коридора. – Говорят, помогает в жизни.
Я села на свободный стул, разлила чай по чашкам. Дима вернулся с ложками, раздал всем, сел обратно в кресло и принялся за торт. Ел аккуратно, не крошил. Я заметила, что он единственный, кто постелил салфетку на колени.
Разговор понемногу возобновился. Говорили о какой-то компьютерной игре, в которую они играли вместе, о том, что недавнее обновление вышло неудачным и сервер не работал целые сутки. Я не вникала. Я смотрела на Ксюшу, которая сидела, привалившись к Жениному плечу, и была совершенно счастлива. Она ловила каждое его слово, смеялась его шуткам, подливала ему чай, когда чашка пустела. А он даже не сказал ‘спасибо’. Просто брал чашку и пил.
Через час они засобирались. Женя встал, потянулся, хрустнув суставами, и сказал:
– Ну что, погнали? Завтра на пары к первой.
– У тебя же вторая пара, – сказала Ксюша.
– Ну вторая. Всё равно рано.
Они оделись в прихожей, натоптав по уже высохшему, но всё ещё чистому линолеуму. Женя подобрал свои кроссовки с пола и обулся, даже не развязывая до конца, просто вбил ноги внутрь. Девушка с хвостом наконец убрала телефон в сумку и сказала мне ‘до свидания’ – первое слово, которое я от неё услышала за весь вечер. Дима задержался в дверях.
– Спасибо за чай, – сказал он. – И за торт. Очень вкусный.
– Пожалуйста, – я кивнула. – Заходите ещё.
Он надел кроссовки, аккуратно поставил гостевые тапочки на полку для обуви и вышел. Я закрыла за ним дверь и прислонилась спиной к стене. В прихожей пахло чужим дезодорантом и уличной сыростью.
Ксюша стояла рядом, переминаясь с ноги на ногу.
– Ну вот, мам. Нормально же посидели.
– Нормально, – сказала я. – Иди мыть посуду.
– Что?
– Посуду, говорю, иди мой. Чашки, тарелки, заварник. Ты привела гостей – ты и убираешь.
– Но ты же всегда…
– Всегда, – перебила я. – А теперь – ты. Иди.
Она постояла, глядя на меня с таким выражением, будто я попросила её разобрать двигатель автомобиля. Потом развернулась и пошла на кухню. Через минуту оттуда донёсся звук воды из крана и звяканье чашек.
Я прошла в гостиную. На столе остались крошки от торта, недопитые чашки, скомканные салфетки, лужицы пролитого чая. Жирные следы от пальцев на маслёнке. Вазочка с вареньем осталась нетронутой. Никто даже не попробовал. Я взяла её, отнесла на кухню, убрала обратно в холодильник. Ксюша стояла у раковины, намыливала губку.
– Мам, – сказала она, не оборачиваясь. – А почему ты так с ними? Ну, про кухню.
– Потому что я тебе мать, а не обслуживающий персонал, – сказала я. – И не хочу, чтобы ты думала иначе. И твои друзья тоже.
Она ничего не ответила. Тёрла чашку губкой, хотя та уже давно была чистая.
Я вышла в коридор, взяла тряпку, намочила под краном в ванной и протёрла пол в прихожей, стирая следы кроссовок. Потом прошла в спальню и снова взялась за книгу. Но читать уже не могла – в голове крутился этот вечер, чужие лица, Ксюшин голос: ‘Ты поставила меня в неудобное положение’. И мой ответ: ‘В холодильнике всё есть, кухня там’.
Спустя неделю я спросила Ксюшу, придёт ли ещё Женя с компанией. Она отвела глаза и сказала, что Женя больше не звонит. Сказал, что у нас ‘слишком сложные правила’ и ему проще общаться с девушками, в чьих семьях не задают лишних вопросов. Я не стала комментировать. Только спросила:
– Ты из-за этого расстроилась?
– Немножко, – она пожала плечами. – Но он вообще-то правда странный оказался. Когда мы в прошлый раз в кафе сидели, он даже за себя не заплатил. Сказал – у тебя ж стипендия.
Больше компания в таком составе не приходила. Ксюша стала предупреждать, если кто-то заглянет. И, что удивительно, начала мыть за собой посуду без напоминаний – правда, только после того, как один раз я демонстративно оставила грязные тарелки на столе и ушла в ночную смену, а когда вернулась под утро, обнаружила их на том же месте, уже с засохшими остатками еды. Пришлось замачивать на три часа. Зато с тех пор Ксюша запомнила.
Я иногда вспоминаю этот вечер и думаю: правильно ли я поступила? Может, надо было промолчать, нарезать ещё колбасы, сделать салат, достать солёные огурцы, которые я солила осенью по рецепту ещё моей бабушки, – с чесноком, укропом и листом хрена, – улыбнуться и сделать вид, что всё в порядке? В конце концов, это же не трудно – один раз потерпеть. Ради дочери. Ради того, чтобы ей было комфортно перед её молодым человеком и его друзьями.
Но как вспомню, как они вошли, как смотрели на накрытый стол, как Женя спросил: ‘А что, больше ничего нет?’ – и понимаю: правильно. Потому что если бы я тогда промолчала, через месяц Ксюша привела бы их снова. И через два. И они бы уже не спрашивали – они бы требовали. А потом, когда дочь выросла бы окончательно и, может быть, создала бы свою семью, она точно так же ждала бы, что кто-то всё сделает за неё. Что мать приедет, приготовит, уберёт, посидит с детьми. Что свекровь возьмёт на себя дачу и заготовки. Что муж сам догадается, чего она хочет. Что на работе её достижения заметят и оценят без просьбы с её стороны.
На складе, где я работаю, быстро понимаешь: никто ничего не даёт просто так. Привезли десять коробок – получишь десять, семь – значит семь. Хочешь премию – перевыполни план. Хочешь уважения – делай своё дело хорошо. Дома, конечно, не склад, но границы работают везде: если ты их не обозначишь, никто за тебя этого не сделает.
Я научилась этому не сразу. Помню, первые месяцы после развода я из кожи вон лезла, чтобы Ксюша не почувствовала, что нас теперь двое, а не трое. Готовила её любимые блюда, покупала вещи, на которые не хватало денег, брала подработки – мыла подъезды в соседнем доме два раза в неделю. Ни разу не попросила у бывшего мужа дополнительных денег, гордость не позволяла, хотя алиментов едва хватало на школьные обеды и проездной. Ксюша привыкла, что мама всегда решит вопрос. Что мама найдёт, достанет, приготовит, уберёт. Что мамино время – это что-то вроде бесплатного ресурса, который можно тратить не считая.
И в тот вечер я увидела результат. Не в чужих людях, которые пришли в мой дом. Чужие люди – они на то и чужие, с них спрос невелик. Я увидела результат в собственной дочери, которая сидела на диване и молча ждала, что мать сейчас принесёт им всем ужин. Как будто так и надо. Как будто у матери не было рабочей субботы, не было гудящих ног и желания просто лечь и вытянуть их на подушке. Как будто я для неё перестала быть человеком, а стала чем-то само собой разумеющимся.
Сейчас, спустя несколько месяцев, я вижу, что что-то изменилось. Ксюша стала замечать, когда я устаю. Один раз даже сама приготовила ужин – макароны с сосисками, самое простое, но главное, что я пришла с работы, а на плите стоит кастрюля. Это было в четверг, аккурат после смены, когда пришла фура с молочной продукцией и мы её перекладывали в холодильную камеру вручную, потому что погрузчик сломался. Я вошла в квартиру, почувствовала запах варёных макарон и села на табуретку в прихожей. Не от усталости. От неожиданности.
На прошлой неделе Ксюша сказала, что записалась на подработку – раздавать листовки у метро. Я спросила зачем – стипендии, что ли, не хватает? Она ответила: ‘Хочу сама себе телефон новый купить, чтобы у тебя не просить’. Я не стала отговаривать. Подумала – пусть. Это тоже часть взросления. Понимание, что деньги берутся не из воздуха и не из маминого кошелька, а из труда.
А недавно она меня спросила, глядя в потолок перед сном:
– Мам, а ты когда-нибудь жалела, что так со мной возилась?
Я подумала.
– Нет. Я жалею только о том, что не научила тебя раньше, что я тоже человек.
Она промолчала. Через минуту сказала:
– Я, наверное, это только сейчас поняла.
И вот за это, наверное, стоило пережить тот вечер с чаем, тортом и фразой про кухню.
Как вы думаете, что труднее – первый раз сказать близкому ‘я не обязана это делать’ или первый раз такое услышать?
