– Прости меня, Барон. Слышишь? Я не мог по-другому. У меня ребёнок на подходе, у меня съёмная квартира, а хозяйка – зверь, никаких животных не пускает. Я правда не могу!
Вадим сказал это шёпотом, присев на корточки у крыльца сельского магазина, и сам услышал, как жалко и неубедительно звучит его голос. Было без десяти семь утра, начало октября. Над деревней Берёзовкой висел сырой туман, такой густой, что дальние дома казались нарисованными на мокрой бумаге. Магазин ещё стоял закрытый, с тяжёлым амбарным замком на двери и объявлением в окне, прикрытым изнутри пожелтевшей газетой.
Перед ним на дощатой ступеньке стояла картонная коробка из-под бананов. В коробке на подстилке из старого шерстяного платка лежал кот.
Кот был рыжий, полосатый, огромный, как небольшой бульдог, и такой же основательный. Ему стукнуло пятнадцать лет. Шерсть уже не лежала гладко, как в молодости, а торчала клочьями, но держался Барон так, будто ничего этого не замечал: он сидел в коробке, подобрав лапы, и смотрел на Вадима с вежливым, терпеливым вниманием. Не мяукал. Не просился. Просто ждал.
– Не смотри ты так, – сказал Вадим глухо. – Пожалуйста. Не смотри.
Он достал из кармана куртки сложенный вчетверо тетрадный листок и сунул под крышку коробки, прижав краем клапана. Писал он эту записку ночью, при свете настольной лампы, в опустевшем бабкином доме на пригорке, где уже были вынесены все вещи, кроме голого дивана да старого буфета. Писал и зачёркивал, переписывал заново, комкал листки и снова брал ручку. В конце получилось вот что:
«Добрые люди! Это кот Барон. Ему пятнадцать лет. Он спокойный, не царапается, ловит мышей и ест всё, что дадут. Прошу вас, не обижайте его. Простите меня. Мой телефон – на обороте. Вадим».
Телефон он написал в последний момент. Не надеясь, что позвонят. Просто так рука сама вывела.
Вадим выпрямился, потёр затёкшую спину. Работал он инженером-проектировщиком в областной строительной конторе, жил со своей женой Ксенией в сорока метрах съёмной однушки, и через месяц у них должен был родиться первый ребёнок.
Всё упёрлось в квартиру. Хозяйка, Тамара Георгиевна, сухая, как вобла, в договоре аренды написала прямо: «С животными не проживать». А своей, собственной жилплощади, у них не было. Был только бабушкин дом в Берёзовке, который Вадим унаследовал в марте, когда бабушка Дарья Ивановна умерла в своей постели, в девяносто один год.
Дом стоял на высоком пригорке, и из его окон видна была вся деревня. Одиннадцать жилых дворов, остальные заколоченные, магазин, разбитая дорога к трассе. Продать его удалось за девятьсот тысяч дачникам из города, и эти деньги были тем самым первым взносом, который нужен был на двухкомнатную в новостройке.
Покупатели внесли задаток, основная сделка была назначена на конец октября. А Барон, бабушкин кот, остался.
Он был в этом доме всегда. Вадим помнил себя, приехавшим на лето, и этого рыжего котёнка-подростка, прыгнувшего ему на колени на веранде. Потом Вадим вырос, уехал, женился, стал приезжать реже. А кот старел вместе с бабушкой, и между ними сложилась та негромкая, надёжная дружба, которая бывает только между очень старыми существами, давно привыкшими друг к другу.
Когда бабушка умерла, Барон два дня не выходил из-под её кровати. Вадим вытаскивал его оттуда за шкирку, как мешок, а кот висел обречённо и молча смотрел ему в глаза.
В городе Вадим пробовал уговорить хозяйку: «Старый кот, совершенно смирный, он за всю жизнь ни разу…» – «Нет», – отрезала Тамара Георгиевна. Пробовал найти приют. Приюты были переполнены. Пробовал объявления в интернете: кому нужен рыжий пятнадцатилетний кот с обломанным клыком? Знакомые только разводили руками. Ксения, сидя на диване с огромным животом, прямо сказала: «Вадим, я тебя люблю, но я не вынесу ещё и эту проблему. Я вообще ничего сейчас не вынесу».
И тогда он решил. Просто решил, как решают, когда нет сил думать: «Оставлю в деревне. Там люди. Там добрые. Кто-нибудь возьмёт. Это ж деревня, там без кошек не бывает».
Он знал, что врёт себе. Но ложь эта была удобной.
Он ещё раз посмотрел на кота. Барон не отводил глаз. Вадим вдруг понял, что кот всё понимает. Всё до последнего слова.
Он поднялся. Колени хрустнули. В машине, припаркованной у обочины, остывал двигатель. Вадим сел за руль, завёл, повернул ключ, включил передачу. В зеркале заднего вида, в туманной дымке, на ступеньке магазина белела коробка. Он смотрел на неё секунд десять. Кот не двигался.
Потом Вадим нажал на газ и выехал на разбитую дорогу к трассе. Сто километров до города. Ни разу не оглянувшись.
Первые тридцать километров Вадим ехал с таким чувством, будто сбросил с плеч мешок цемента. Дорога была пустая, мокрая, лес по сторонам стоял жёлтый и тихий. Он включил радио, поймал какую-то бодрую песенку, даже стал постукивать пальцами по рулю. Всё, убеждал он себя, дело сделано. Теперь вперёд.
На тридцать пятом километре песенка почему-то стала раздражать. На сороковом он выключил радио. На пятидесятом остановился на обочине, вышел из машины, постоял, глядя на мокрый осенний лес и прислушиваясь к тишине, в которой вдруг ясно, как наяву, послышалось тихое, басовитое: «Мр-р». Так мурлыкал Барон, когда сидел у него на коленях.
Вадим сел обратно в машину. Руки подрагивали. Включил зажигание и поехал дальше, но уже не быстро, а как-то вяло.
Дома, в городе, его встретила Ксения. Она сидела на диване, накрыв живот пледом, с ноутбуком на коленях: преподавала английский онлайн, и до самых родов хотела держаться за эту работу. Лицо у неё было бледное, чуть отёкшее, но красивое, с тёмными глазами и упрямой складкой у губ. Они познакомились шесть лет назад на каком-то дне рождения общих знакомых и с тех пор никогда по-настоящему не ссорились.
– Ну что? – спросила она. – Отдал?
– Отдал, – сказал Вадим. – В хорошие руки. Там… знакомые бабушкины. Они за ним присмотрят.
Ксения внимательно на него посмотрела.
– Точно?
– Точно.
– Ладно, – вздохнула она и вернулась к монитору.
Неделя тянулась, как мокрая верёвка. Днём Вадим ходил на работу, чертил, подписывал бумаги, ездил на объект в каске, и всё это получалось механически, как у человека, отсутствующего в собственной жизни. По вечерам сидел за ужином, ковырял вилкой макароны.
В первый вечер он сказал себе: «Прошёл всего день». Во второй: «Они же люди. Там люди добрые». В третий поймал себя на том, что набирает в поисковике: «Берёзовка магазин телефон». Нашёл только административный номер сельсовета. Позвонил – гудки в пустоту. Позвонил ещё раз, на следующий день. Никто не ответил. Видимо, в сельсовете сидели два дня в неделю.
Каждый рыжий кот в городе теперь сам находил его глаза. Вот в витрине зоомагазина лежит рыжий полосатый. Вот за окном проехал автобус, а в окне автобуса сидит на коленях у школьницы рыжий, и вроде бы тот самый. Вот во дворе у мусорных баков. Вадим вздрагивал, замедлял шаг, а потом шёл дальше, понимая, что это просто совпадение, что его собственный кот, наверное, спит сейчас где-нибудь в сухом чужом сарае, или замёрз, или, возможно, уже…
Он не позволял себе заканчивать эту мысль.
На десятый день ему приснилось, что он снова стоит у крыльца магазина. Только на этот раз коробка пустая. А из тумана на него смотрят сотни жёлтых глаз, и каждые следят за ним молча, не мигая, и слышится тихий, ровный, укоризненный голос бабушки: «Вадик, ты что же это сделал?»
Он проснулся в холодном поту, лежал, слушая дыхание Ксении, и думал: «Я трус».
В пятницу вечером Ксения не выдержала. Она вышла на кухню, где Вадим сидел над остывшим чаем, и села напротив, опустив тяжёлые ладони на живот.
– Вадим. Скажи мне правду.
– Какую?
– Про кота. Ты не отдал его знакомым. Ты бы позвонил им. Ты бы хоть раз спросил: как там он? А ты не спрашиваешь. Ты… ты бросил его?
Он хотел соврать. Открыл рот. И вдруг понял, что не может. Что врать больше нет сил.
– Я оставил его у магазина, – сказал он тихо. – В коробке. С запиской. Утром, когда никого не было. И уехал.
Ксения долго молчала. Он ждал крика, обвинений, слёз. Но она смотрела на него со странным выражением, в котором было не осуждение, а какая-то горькая, усталая жалость.
– А я боялась, – сказала она наконец. – Что ты скажешь «Я его усыпил».
– Что?!
– Ну… я видела, как ты на себя не похож. Думала, что-то совсем страшное.
– Это и было страшное, – выдавил Вадим.
– Нет, – покачала головой Ксения. – Это было неправильно. Страшное – это когда не можешь вернуться и исправить. А ты можешь.
Она помолчала, поглаживая живот.
– Он ведь бабушкин, Вадик. Это не просто кот. Это последнее, что у тебя от неё осталось. Вот ты зачем его отдавал? Из-за меня? Из-за квартиры? Прости меня, я не хотела, чтобы ты выбирал между мной и… – голос у неё дрогнул. – Съезди. Завтра. Просто проверь. Может, он там. Может, нет. Но ты должен знать.
Вадим протянул руку через стол и взял её ладонь. Она была тёплая, сухая, живая.
– Завтра суббота, – сказал он. – Съезжу. Прямо с утра.
В ту ночь он впервые за две недели спал без сновидений.
Чтобы рассказать, что было дальше, надо вернуться на две недели назад, в то самое туманное субботнее утро, когда по улице Берёзовки, шаркая резиновыми сапогами, шла к своему магазину Нина Павловна Сорокина.
Продавщицей она была тридцать два года. Пришла сюда молодой, двадцативосьмилетней, когда в деревне ещё стояло шестьдесят домов, работал колхоз, ходил автобус и по субботам в клубе показывали кино. Теперь клуба не было, колхоза не было, а из шестидесяти домов жилыми оставались одиннадцать. В деревне доживали свой век стариковские семьи, да ещё молодая мать-одиночка Галя Кузьмина с двумя пацанами, да мужик Пётр Игнатьевич, бывший тракторист, да глухой Иван Степанович, который жил один на краю и разговаривал только с коровой.
Нина Павловна всё чаще вздыхала. Выручка в магазине упала до смешного: рублей по тысяче в день, а то и меньше. Райпо присылало письма, что точка нерентабельна, что договор аренды продлевать не будут, что в конце октября лавочку, скорее всего, закроют, а товар вывезут. Нина Павловна письма складывала в ящик стола и никому ничего не говорила. Только ходила по пустому магазину, протирала прилавок, перекладывала с места на место банки с горошком и думала: «Куда я пойду? Мне шестьдесят один. А им как без хлеба?»
Она подошла к крыльцу, достала ключи и вдруг заметила на ступеньке коробку.
Подумала сначала: «Опять кто-то мусор подбросил». Подошла ближе, откинула клапан и ахнула.
В коробке сидел огромный рыжий кот. Сидел ровно, степенно, подобрав лапы, и смотрел на неё снизу вверх. Глаза у него были такие внимательные, что Нина Павловна невольно поправила платок.
– Батюшки, – сказала она. – Ты чей будешь?
Кот не ответил. Но она увидела записку. Вытащила листок, прочитала, шевеля губами, дважды: от начала до конца. «Это кот Барон… Пятнадцать лет… Простите меня».
– Вадька, – пробормотала она. – Дарьин внук. Ах ты господи.
Она хорошо помнила и Дарью Ивановну, высокую, прямую, с негромким голосом, которая никогда никому не жаловалась, и этого её рыжего кота, который лет пятнадцать сидел на заборе у бабкиного дома и смотрел на деревню с видом старшины. Когда Дарья умерла, Нина Павловна ходила на похороны. Внука видела: худой, в очках, растерянный. Он стоял над гробом, не зная, куда девать руки.
– Ладно, – вздохнула она, поднимая коробку. – Пойдём, пойдём. Чего на холоде сидеть.
В магазине было тепло: топилась маленькая печка-буржуйка в углу, пахло хлебом, мылом и мышами. Нина Павловна поставила коробку на пол, и кот, не торопясь, выбрался оттуда, потянулся, огляделся, прошёл вдоль прилавка, обнюхал каждый мешок, каждую бочку, остановился у печки. Лёг. Свернулся клубком, положил нос на хвост. И задремал.
– Вот те раз, – усмехнулась Нина Павловна. – Ничего себе. Даже не спросил.
К девяти к магазину потянулись покупатели. Первой пришла Галя Кузьмина с младшим сыном Мишкой, шестилетним, шумным, с вечно сопливым носом.
– Ой! – закричал Мишка, увидев кота. – Кошка! Мам, кошка!
– Кот, – поправила Нина Павловна. – Барон. Дарьин.
– А чего он тут?
– Подбросили.
Галины глаза вспыхнули. Она присела возле печки, робко протянула руку. Барон приоткрыл один глаз, оценил, подставил голову под ладонь. Заурчал. Басом, густым, как мотор.
– Нина Павловна, – тихо сказала Галя. – Можно, мы его возьмём? Мальчишкам бы…
– Бери, – сказала Нина Павловна. – Только смотри, он старый. Ему покой нужен.
Галя унесла кота домой, завернув в старую кофту. А через час Мишка прибежал обратно, запыхавшийся, красный:
– Тётя Нина! Он убежал! Мы его в дом занесли, а он на окно вскочил, в форточку прыг и ушёл! Он сюда пошёл!
Кот лежал у печки. Дремал. Как будто никуда и не уходил.
Потом пришёл Пётр Игнатьевич, послушал, посмотрел, решил: «У меня мыши в погребе, мне такой нужен». Унёс. Через полчаса Барон сидел на крыльце магазина и умывался. Потом приковыляла баба Шура Лопатина, восьмидесяти восьми лет, глуховатая, слепая на один глаз, с неизменным радиоприёмником в кармане. «Ой, красавец! Давай-ка ко мне, у меня и молочко, и печка». И снова Барон через час оказался на старом месте.
К вечеру вся Берёзовка знала про кота. Заглядывали в дверь, смотрели, цокали языками, качали головами. Иван Степанович, глухой, явился и, разглядев кота, громко, на весь магазин, объявил: «Хороший зверь!» – и ушёл довольный.
В конце дня Нина Павловна заперла дверь, посмотрела на кота, который сидел на подоконнике и глядел на пустую дорогу, и сказала:
– Не берёт его никто. Сам выбрал. Ну, оставайся тогда. Здесь.
Она достала с полки банку тушёнки, вывалила в миску. Барон подошёл, понюхал, съел, не торопясь, с достоинством. Потом вернулся на подоконник.
Нина Павловна перевернула записку, увидела номер телефона. Взяла мобильный, который берегла для особых случаев. Помедлила, держа палец над кнопкой. Потом положила телефон обратно в карман.
– Нет, – сказала она вслух. – Не стану звонить. Он нас бросил, а мы за ним бегать? Совесть у человека есть – сам приедет. А нет – так нет.
Кот, не оборачиваясь, шевельнул рваным ухом.
С той субботы в Берёзовке начало твориться что-то странное.
Началось с мелочей. Утром в понедельник Нина Павловна, отперев магазин, застала у дверей баб Шуру Лопатину и ещё двух старушек, Веру Ивановну и Клавдию, которым за хлебом идти было незачем: хлеб у них давно был свой, с вечера. Они просто стояли на крыльце и ждали, когда им откроют.
– Мы на минутку, – смущённо сказала баба Шура. – Посмотреть. Как он там.
– Кто – он?
– Ну, Барон.
Сели у печки. Нина Павловна нагрела чайник. Барон, которого к тому времени в деревне уже никто иначе как «председателем» не звал, лежал на самом тёплом месте, на старом ватнике, и благосклонно принимал внимание. Старушки гладили, цокали, делились пирожками. Через час пришла Галя с детьми. Через два – Пётр Игнатьич с газетой. К обеду в магазине сидело человек десять, и не за покупками, а так, по привычке, как сидели когда-то в клубе. Рассказывали новости, вспоминали Дарью Ивановну, спорили про погоду, пили чай. Нина Павловна, глядя на эту компанию, вдруг поймала себя на мысли, что в её магазине давно не было так шумно и так тепло.
Выручка поползла вверх: сначала две тысячи, потом три, потом четыре. К концу недели Нина Павловна подсчитала в тетрадке и не поверила: за шесть дней набралось больше, чем за весь предыдущий месяц.
Приехал и ревизор из райпо, Марина Андреевна, женщина в строгом пальто, с планшетом в руках. Приехала проверить, «не пора ли закрывать точку». Села, разложила бумаги, открыла журнал. Брови её медленно поползли вверх.
– Нина Павловна, а что у вас с выручкой? Тут рост в два с половиной раза. Это откуда?
– Кот, – сказала Нина Павловна.
– Какой кот?
Барон, словно по команде, поднялся с ватника, прошёл через весь магазин, сел напротив ревизора и посмотрел ей прямо в глаза долгим, степенным, оценивающим взглядом. Марина Андреевна растерянно моргнула. Вдруг улыбнулась. Потом, сама не зная почему, протянула руку и почесала его за ухом.
– Ладно, – сказала она. – Решение о закрытии отложим. Посмотрим, как пойдёт в ноябре.
В субботу Вадим выехал в шесть утра. Туман лежал в низинах так же густо, как две недели назад, и на тех же поворотах дорога так же внезапно вылетала из белой мути. Сердце у него колотилось, как у школьника перед экзаменом. Он гнал, обгоняя редкие грузовики, и всю дорогу повторял про себя заготовленные слова: «Простите. Я виноват. Скажите только, что он жив».
Он знал, что может увидеть. Пустую ступеньку. Мёртвое тело на обочине. Равнодушные лица. Он готовился ко всему, стиснув руль до боли в пальцах.
Деревня встретила его тишиной и серой дымкой. Вадим свернул с трассы, проехал по разбитой дороге мимо покосившихся заборов, мимо заколоченных окон, и вдруг, на подъезде к магазину, затормозил так резко, что машину занесло на мокрой глине.
Вадим вышел из машины. Ноги сами понесли его к крыльцу.
Он открыл дверь. Звякнул колокольчик, которого раньше не было. В лицо дохнуло теплом, запахом свежего хлеба, печного дыма, мёда и ещё чего-то уютного, домашнего. Магазин был полон. На лавках вдоль стен сидели старушки с чашками, какой-то мужчина в тельняшке разливал по стаканам чай.
Вадим шагнул вперёд и наконец увидел.
На прилавке, рядом с весами, на пухлой вышитой подушке, которая раньше явно была чьей-то парадной, восседал кот.
Это был он. Рыжий, огромный, с обломанным клыком и рваным ухом. Но каким же он теперь стал! Шерсть лежала гладко, лоснилась, как бархат. Бока округлились, на морде появилась мудрая сытая благость. На шее красовался голубой бантик, повязанный явно детской рукой. А вокруг, на прилавке, стояли блюдца со сливками, лежали куски варёной курятины и какая-то розовая рыбка на тарелочке. А рядом с кассой стояла стеклянная трёхлитровая банка с наклейкой: «На корм председателю». В банке лежали купюры и мелочь.
Вадим стоял, не в силах двинуться. Он не верил глазам. Это был не тот кот, которого он оставил в сыром картоне под дождливой моросью. Это был кот, у которого, казалось, всё было хорошо. Лучше, чем когда-либо.
Он открыл рот и, наконец, выдавил:
– Барон?
В магазине стало тихо. Разговоры оборвались на полуслове. Все повернулись к нему: старушки, дети, женщина в пуховике, мужик в тельняшке. А из-за прилавка, вытирая руки о фартук, медленно вышла Нина Павловна.
Она ничего не сказала. Только посмотрела на него долгим, спокойным, тяжёлым взглядом, в котором не было злости, но было что-то гораздо более неудобное: полное, безоговорочное знание.
– Явился, – сказала она наконец.
– Я… – Вадим сглотнул. – Простите. Я не знал, что… Я думал, он… Я хотел вернуться раньше, но…
– Но не вернулся, – закончила она. – Две недели. Ни звонка, ни письма.
Кто-то на лавке зашептал. Баба Шура Лопатина поднялась, опираясь на палку, и сурово посмотрела на него единственным зрячим глазом.
– Дарьин внук. Дарья Ивановна в гробу перевернулась, поди.
– Шура, – тихо сказала Нина Павловна. – Не надо.
– А что не надо? – старуха стукнула палкой. – Правду говорить надо. Ты, парень, не перед нами извиняйся. Ты перед ним извиняйся. Он тебя из-за этого, может, на порог не пустит.
Вадим опустил голову. Щёки у него горели. Но вместе со стыдом поднялось и другое, странное облегчение, как бывает, когда с больного зуба наконец срывают повязку: уже не страшно, только очень больно.
Он медленно, почти на цыпочках, подошёл к прилавку. Барон смотрел на него сверху вниз неподвижными жёлтыми глазами, и по этому взгляду невозможно было понять, узнал он его или нет.
– Барон, – прошептал Вадим. – Прости меня, дурака. Я не должен был. Слышишь?
Кот несколько секунд молчал. Потом поднялся. Медленно, лениво потянулся, выгнув спину дугой. Спрыгнул с подушки на пол, мягко, без звука, и пошёл прямо на Вадима.
Все затаили дыхание.
Барон подошёл. Остановился в полуметре от его ботинок. Посмотрел снизу вверх. Вадим опустился на колени, дрожащей рукой потянулся к рыжей голове. Кот не отстранился. Он просто посмотрел на него ещё одно мгновение, а потом аккуратно, как будто не замечая, обошёл его кругом и направился к двери.
Вадим шёл за котом по размокшей улице, а кот шёл впереди, не оглядываясь, неторопливо, держа хвост трубой. Подъём на пригорок занял минут пять. У калитки бабушкиного дома кот сел, обернув лапы хвостом, и стал смотреть на запертую дверь.
– Подожди, – сказал Вадим тихо. – Сейчас.
Он достал из кармана связку, на которой болтался знакомый, тёмный от времени ключ. Руки дрожали, ключ не сразу попал в скважину. Замок щёлкнул. Дверь, скрипнув, поползла внутрь.
Внутри пахло пылью, остывшей печью и чем-то неуловимым, родным. Кот, не дожидаясь, шагнул через порог, прошёл через пустую горницу, остановился в самом её центре, там, где раньше стоял бабушкин круглый стол, и сел. Посмотрел на Вадима. Медленно, с достоинством, как человек, вернувшийся домой после долгого отсутствия.
Вадим опустился на пол. Прямо на голые доски. Обхватил колени.
– Я хотел как лучше, – сказал он. – Правда. У нас ребёнок скоро. Нужна квартира. А этот дом… Я думал, продам, и всё наладится. А потом ты. Куда тебя девать? Я не знал. Я правда не знал, Барон. Я просто не хотел думать. Мне так было проще. А ты…
Он замолчал, потому что голос сорвался. Закрыл лицо ладонями, и плечи у него тряслись.
Что-то тёплое и тяжёлое мягко ткнулось ему в колено. Потом, неторопливо, как делают это только очень старые коты, на колени взобралась рыжая громадина. Барон потоптался, повернулся, устроился и положил тяжёлую голову ему на локоть. Заурчал. Громко, раскатисто, во всю грудь, так, что дрожали доски пола.
Вадим сидел, не шевелясь. Слёзы текли по щекам, и он не вытирал их. Не мог. Руки были заняты.
Он не знал, сколько они просидели. Когда поднял голову, в дверном проёме стояла Нина Павловна. Тихая, без платка, с растрёпанными седыми волосами. Она смотрела на них и, кажется, улыбалась.
– Ну вот, – сказала она. – Другое дело.
Вадим достал телефон и набрал номер.
– Ксюш. Привет. Он живой. Он… Ксюш, ты не поверишь, он тут как король. Тут вся деревня его… – Он засмеялся, всхлипнув. – Слушай. Я хочу тебе сказать. Я не могу продать этот дом.
В трубке повисла пауза. Потом Ксения заговорила, и голос у неё был тихий, ровный, с едва уловимой улыбкой:
– А я уже думала об этом. Я эти две недели только и делала, что смотрела объявления. Вадик, мы ж с тобой в городе задыхаемся. Я работаю из дома, ты можешь через интернет, ты говорил, у вас в конторе половина удалёнщиков. Там же интернет есть? У них вышка в соседней деревне. Я проверила. И… – она помолчала. – Ребёнку нужен свежий воздух. И кот.
– Ты серьёзно?
– Серьёзно. Задаток вернём. Сколько надо, столько найдём. Приезжай домой, поговорим.
Он долго не мог выпустить телефон из руки.
В ноябре они перевезли свои вещи. Дачники, которым вернули задаток, обиделись, но сделку расторгли без скандала. Вадим перебрался на удалёнку, пять дней в неделю чертил в бывшей бабушкиной горнице за большим столом, у окна, из которого была видна вся деревня. Ксения вела уроки в кухне, у печки.
В конце ноября, через две недели после переезда, у них родилась дочка. Назвали Дарьей. Когда Ксению привезли из роддома, Барон, никогда не пускавший в дом чужих, подошёл к кроватке, встал на задние лапы, заглянул внутрь, потом спрыгнул и устроился в ногах. Там и спал всю зиму, и всю весну, и всё лето, свернувшись рыжим тяжёлым клубком, и только мурлыкал, когда младенец начинал хныкать.
А по вечерам садился на ступеньку, смотрел на деревню, на дым над крышами, на дорогу к трассе. И когда Вадим выходил следом, присаживался рядом, на тёплое от солнца дерево, и негромко, виновато говорил:
– Прости меня, Барон.
Кот щурил жёлтые глаза и отвечал спокойным, добродушным, давно уже всё простившим:
– Мур-р.
