— Мам, ну сколько можно? Тебе уже пятьдесят шесть, какая работа? Сиди дома, помогай с Темкой. Я не могу разрываться между офисом и садиком, понимаешь?
Елена молчала. Она понимала. Понимала так хорошо, что даже не хотелось спорить. За спиной, у стола, сидел Виктор и шуршал газетой. Он не вмешивался, но молчание его было красноречивее любых слов. Настя продолжала, и голос ее становился все настойчивее.
— Ты же сама говорила, что устала от этой бухгалтерии. Вечно одно и то же: цифры, отчеты. Зачем тебе это? У тебя внук растет, а ты его толком и не видишь.
Елена поставила чашку на подоконник. Фарфор звякнул о дерево, и этот звук почему-то показался ей очень громким. Она посмотрела на дочь. Настя сидела за столом, положив руки на столешницу, и смотрела на мать с таким выражением лица, словно обсуждала очевидную истину, которую отрицать могут только глупцы.
— Настенька, я еще не старая. Мне работа нравится. Там коллектив хороший, я там…
— Да какой коллектив, мама! — Настя резко выпрямилась. — Ты что, там замуж собралась выйти? Семья тебе нужнее. Я тебе сейчас все объясню: мне повышение обещали, но я должна быть мобильной. А с ребенком это невозможно. Папа, ты что скажешь?
Виктор аккуратно сложил газету, прочистил горло.
— Лен, она права. Зачем тебе надрываться? Пенсия скоро, и так устаешь. Мы справимся с деньгами, не переживай.
Елена почувствовала, как внутри что-то сжалось. Она хотела возразить, но слова застряли где-то в горле. Вместо этого она кивнула и вышла из кухни. В коридоре пахло миндальным кремом, который она намазывала на руки утром. Запах напомнил о бабушке, Анне Степановне, которая всегда говорила: «Леночка, ты слишком много слушаешь других. А себя послушай хоть раз».
Бабушка жила в центре города, в старой однокомнатной квартире на третьем этаже хрущевки. Лена навещала ее каждую неделю, привозила продукты, помогала с уборкой. Анна Степановна была единственной, с кем Лена могла говорить обо всем. Точнее, не говорить, а просто молчать рядом, пить чай с вареньем и чувствовать, что тебя любят не за что-то, а просто так. За то, что ты есть.
На следующий день Елена написала заявление об увольнении. Начальница, Ирина Владимировна, удивилась, но спорить не стала. Сказала только: «Лена, если надумаешь вернуться, звони. Таких, как ты, днем с огнем не сыщешь». Елена улыбнулась, поблагодарила и вышла из кабинета с ощущением, что только что отрезала от себя что-то важное.
Дома ее встретила Настя с Темкой. Мальчик бросился к бабушке, обнял за ноги. Елена подхватила внука, прижала к себе. Он пах детским шампунем и сладкими леденцами.
— Ну вот, мам, теперь ты свободна! — Настя сияла. — Завтра привезу Темку к восьми, ладно? Мне на совещание надо, а садик только к девяти открывается.
Елена кивнула. В груди было пусто. Она попыталась представить себе завтрашнее утро без спешки, без автобуса, без офиса, где ее ждали папки с отчетами и вечно ворчащий принтер. Не получилось. Там, в этом будущем, было какое-то серое пятно вместо привычной жизни.
Виктор вечером похлопал ее по плечу.
— Молодец. Правильно решила. Теперь хоть отдохнешь.
Елена легла спать рано, но уснуть не могла. Лежала в темноте, слушала, как Виктор сопит рядом, и думала о бабушке. Завтра надо к ней съездить, давно не была. Последний раз виделись недели две назад, бабушка жаловалась на давление, на то, что ноги плохо ходят. Надо купить ей лекарство, то, что доктор прописал, и пирожных, которые она любила, с кремом.
Утром, когда Елена варила кашу Темке, позвонила соседка бабушки, тетя Зоя.
— Леночка, ты к Анне Степановне собираешься?
— Да, сегодня хотела.
— Приезжай скорее, милая. Она плохо себя чувствует, я ей вчера суп принесла, а она почти не ест. Говорит, слабость такая.
Елена бросила все и поехала. В маршрутке тряслась, считала остановки. В груди стучало тревожно. Она знала, что бабушка уже не молодая, восемьдесят два года, но всегда казалось, что она вечная, что будет всегда. Как воздух.
Бабушка лежала в кровати, укрытая старым ватным одеялом. Лицо ее было бледным, глаза закрыты. Елена присела на край кровати, взяла за руку. Рука была холодной и легкой, как у птицы.
— Бабуль, это я.
Анна Степановна открыла глаза. Улыбнулась слабо.
— Леночка. Хорошо, что приехала.
— Как ты себя чувствуешь? Может, врача вызвать?
— Не надо, милая. Я устала просто. Пожила, хватит.
Елена почувствовала, как слезы подступают к горлу. Она сжала бабушкину руку сильнее.
— Не говори так. Ты еще поживешь, обязательно.
Бабушка покачала головой.
— Ты не плачь. Я рада, что ты здесь. Ты знаешь, я всегда тебя любила больше всех. Ты такая хорошая, Леночка. Только слишком мягкая. Обещай мне, что будешь о себе думать. Не только о других.
Елена кивнула, не в силах говорить. Они сидели так еще час, может, больше. Бабушка задремала, дыхание ее стало тихим, ровным. Елена гладила ее руку, смотрела на знакомое лицо, морщинистое, но такое родное. В комнате пахло старыми книгами, лавандой и чем-то еще, чего Елена не могла определить. Прошлым, наверное.
Когда бабушка умерла, это случилось тихо. Она просто не проснулась однажды утром. Елена приехала, как обычно, и застала тетю Зою у порога. Та плакала, прижимала к глазам платок. Елена вошла в квартиру и сразу поняла. Просто по тишине. По тому, как свет из окна падал на пол, на стол, на кровать, где лежала бабушка, укрытая все тем же одеялом.
Похороны прошли как во сне. Люди, цветы, запах ладана. Настя приехала, постояла у гроба, поплакала. Виктор держался рядом с Еленой, но она не чувствовала его присутствия. Она вообще ничего не чувствовала. Внутри была пустота, огромная и холодная.
После похорон они вернулись домой. Настя уехала, сославшись на работу. Виктор сел перед телевизором. Елена пошла на кухню, поставила чайник. Села за стол, положила руки на столешницу. Дерево было прохладным, гладким. Она смотрела на свои руки, на вены, которые проступали под кожей, на обручальное кольцо, которое носила тридцать пять лет. Замуж она вышла в двадцать один, сразу после института. Виктор тогда работал на заводе, был серьезным, надежным. Она думала, что это любовь. Может, и была. Тогда.
Через неделю Елена начала разбирать бабушкины вещи. Настя предложила помочь, но Елена отказалась. Хотела делать это сама. Она перебирала старые платья, платки, находила письма, фотографии. В шкафу лежала шкатулка с украшениями: бабушкино обручальное кольцо, брошка с янтарем, серьги. Елена взяла шкатулку, открыла. Внутри лежала записка, написанная бабушкиным крупным почерком: «Леночке. Не отдавай никому. Это твое».
Елена заплакала. Впервые после похорон. Она сидела на полу в бабушкиной квартире, сжимала в руках шкатулку и плакала, как ребенок. Слезы капали на пол, на старый паркет, который скрипел под ногами. Ей хотелось кричать, но не было сил. Хотелось, чтобы кто-то обнял ее, сказал, что все будет хорошо. Но никого не было.
Вечером того же дня, когда Елена вернулась домой, она услышала, как Виктор разговаривает по телефону. Он был в спальне, дверь приоткрыта. Елена собиралась пройти мимо, но услышала свое имя.
— Да понимаю я, — говорил Виктор раздраженно. — Но Лена сейчас вообще никакая. Ходит как неживая. Надо подождать немного, а потом поговорить. Квартира в центре, однокомнатная, но хорошая. Продадим, хоть деньги будут. Настьке на машину поможем, да и нам не помешает.
Елена остановилась. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всем доме. Она прислушалась.
— Нет, она не будет спорить. Она вообще никогда не спорит. Мягкая она, понимаешь? Я ей скажу, что так лучше, что деньги под проценты положим, вот она и согласится. Главное, пока она в прострации, договора все оформить.
Виктор замолчал, слушал кого-то на другом конце провода. Потом засмеялся.
— Ну да, я знаю. Ты права. Слушай, ладно, я скоро освобожусь. Созвонимся.
Елена отошла от двери. Ноги подкашивались. Она дошла до кухни, села на стул. Перед глазами плыло. Она не могла поверить в то, что услышала. Виктор. Ее муж. Тридцать пять лет вместе. Он обсуждает, как продать бабушкину квартиру. С кем-то. С женщиной, судя по тому, как он говорил. «Ты права». «Освобожусь».
Елена налила себе воды из-под крана, выпила залпом. Вода была холодной, резала горло. Она поставила стакан на стол, посмотрела на свои руки. Они дрожали.
Ночью она не спала. Лежала рядом с Виктором, который спал спокойно, посапывая. Она смотрела в потолок, на пятно от старой протечки, которое давно собирались закрасить, но все руки не доходили. Думала. Прокручивала в голове все, что слышала. Пыталась найти объяснение. Может, она ослышалась? Может, это был разговор с кем-то из друзей, и речь шла не о том?
Но она знала. Знала по тому холодку, который поселился внутри. Знала по тому, как муж говорил. Спокойно, деловито. Как о сделке. Не о памяти бабушки, не о том, что это наследство Елены. О деньгах. О машине для Насти. О процентах.
Утром Елена встала раньше всех. Сварила кофе, села у окна. На улице было серо, шел мелкий дождь. Люди спешили на остановки, прячась под зонтами. Обычное утро. А у нее внутри все разваливалось на части.
Виктор вышел на кухню, зевая.
— Лен, а кофе есть?
— Сварила. На плите.
Он налил себе, сел напротив.
— Слушай, я тут подумал. Насчет бабушкиной квартиры. Может, продадим ее? Зачем нам лишние хлопоты? Налоги платить, за коммуналку. А деньги в дело пустим, под проценты положим. Выгоднее будет.
Елена смотрела на него. На знакомое лицо, на седину в волосах, на морщины у глаз. Он выглядел усталым, обычным. Мужем, с которым прожила столько лет. И одновременно чужим.
— Я подумаю, — сказала она тихо.
— Да чего там думать? — Виктор пожал плечами. — Ты же умная. Сама понимаешь, что так лучше.
Елена кивнула. Промолчала. Внутри все сжималось, но она держала лицо спокойным. Он допил кофе, ушел в ванную. Она осталась сидеть у окна. Дождь усилился. По стеклу текли струйки воды, сливались, расходились. Как жизнь.
Настя приехала вечером, привезла Темку. Мальчик был капризным, хныкал. Настя вздохнула.
— Мам, я тебя очень прошу, посиди с ним сегодня. Мне надо на встречу, важная. Это по работе, понимаешь? Может, повышение дадут.
Елена взяла внука на руки, кивнула.
— Конечно, Настенька. Иди.
— Спасибо, мам! Ты лучшая!
Настя убежала. Елена осталась с Темкой. Уложила его спать, почитала сказку. Мальчик заснул, уткнувшись носом в подушку. Елена сидела рядом, гладила его по спине. Такой маленький, беззащитный. Она любила его, конечно. Но иногда ловила себя на мысли, что устала. Устала от того, что вся ее жизнь состоит из заботы о ком-то. Муж, дочь, внук. А она сама? Где она?
Через несколько дней Елена пошла к нотариусу. Узнала, как оформить наследство. Бабушка оставила квартиру ей, завещание было. Нотариус, пожилая женщина в очках, объяснила, что нужно собрать документы, подать заявление, подождать полгода.
— А если муж захочет продать квартиру? — спросила Елена.
— Это ваше наследство, — нотариус посмотрела на нее внимательно. — Он не имеет права ничего решать без вашего согласия.
Елена кивнула. Вышла из нотариальной конторы с ощущением, что узнала что-то важное. Что-то, что может изменить все.
Дома она достала документы на бабушкину квартиру, спрятала их в своем ящике, который Виктор никогда не открывал. Потом достала из шкафа коробку, где лежали ее старые вещи: дипломы, грамоты, фотографии. Там же лежала сберкнижка, на которую она когда-то, еще работая, откладывала деньги. Не много, но было. Она открыла книжку, посмотрела на цифры. Сумма была небольшая, но это были ее деньги. Заработанные ею.
Вечером за ужином Виктор снова заговорил о квартире.
— Лен, ну что ты молчишь? Я уже риелтора нашел, хорошего. Он говорит, можем быстро продать, цена нормальная будет.
Елена положила вилку.
— Витя, я не буду продавать квартиру.
Он посмотрел на нее удивленно.
— Почему?
— Потому что это память о бабушке. Я хочу сохранить ее.
— Сохранить? — Виктор нахмурился. — Зачем? Там жить никто не будет. Пустая квартира стоять будет.
— Возможно. Но это мое решение.
Виктор откинулся на спинку стула.
— Ты что, серьезно? Лена, мы семья. Мы вместе должны решать такие вопросы.
— Семья, — повторила Елена. — Да. Но квартира моя. Бабушка оставила ее мне.
— Ну и что? Мы же вместе живем, у нас общий бюджет.
— Общий бюджет? — Елена усмехнулась. — Витя, я работала тридцать лет. Деньги в семью приносила. Потом по вашей просьбе уволилась. Сижу теперь с внуком, помогаю дочери. А ты мне говоришь про общий бюджет?
Виктор побледнел.
— Ты о чем вообще?
— Я слышала твой разговор, — сказала Елена тихо. — Неделю назад. Ты обсуждал, как продать квартиру, пока я в прострации.
Виктор молчал. Лицо его было каменным.
— С кем ты говорил, Витя? С кем ты так обсуждал мою жизнь, мое наследство?
— Это не твое дело, — процедил он сквозь зубы.
— Не мое? — Елена встала. — Моя квартира, а не мое дело? Мой муж решает, как распорядиться моим имуществом, а мне не положено знать с кем?
Она вышла из кухни. Руки дрожали, сердце стучало. Она зашла в спальню, закрыла дверь. Села на кровать. В голове было пусто. Она только что поспорила с мужем. Впервые за столько лет. Она сказала ему «нет». И это было странно. Страшно. И одновременно освобождающе.
Ночью Виктор не пришел в спальню. Спал в гостиной, на диване. Елена лежала одна, смотрела в темноту. Вспоминала их первые годы. Как они снимали комнату в коммуналке, как радовались, когда получили эту квартиру, трешку в спальном районе. Как родилась Настя, маленькая, красная, кричащая. Как Виктор брал ее на руки, качал. Как они были счастливы. Или казались?
Утром Елена встала, оделась. Собрала сумку, положила туда документы, деньги. Написала записку: «Уехала на дачу. Вернусь через несколько дней». Оставила на столе и вышла.
Дача была в пригороде, в садовом товариществе. Участок небольшой, дом старый, деревянный, но ухоженный. Елена купила его на свои деньги, лет десять назад, когда еще работала. Виктор тогда не возражал. Говорил, что это хорошее вложение. Настя ездила туда летом с Темкой, жарила шашлыки.
Елена открыла калитку, прошла по дорожке. Яблони стояли голые, ветки черные. Земля была влажной, пахло прелой листвой. Она открыла дом, вошла. Внутри пахло деревом, затхлостью. Она открыла окна, проветрила. Потом затопила печку, поставила чайник.
Села у окна с чашкой чая. Смотрела на сад, на забор, на соседские участки. Тихо. Только ветер шумел в ветках, да птицы где-то далеко пели. Елена закрыла глаза. Ей хотелось плакать, но слез не было. Было только это странное чувство пустоты, которое заполняло все.
Она провела на даче три дня. Убиралась, готовила, читала старые книги, которые нашла на полке. Гуляла по участку, трогала кору яблонь, шершавую, холодную. Сидела вечером у печки, смотрела на огонь. Думала.
Она думала о том, что всю жизнь делала то, что от нее ждали. Училась, потому что родители хотели. Вышла замуж, потому что так полагалось. Родила ребенка, работала, вела дом. Потом уволилась, потому что дочь попросила. Сидела с внуком, потому что семья. А где же она сама? Елена. Не жена, не мать, не бабушка. Просто Елена.
На третий день позвонила Настя.
— Мам, где ты? Папа сказал, ты на даче. Ты что, серьезно? Сейчас же осень, там холодно!
— Настенька, у меня все хорошо. Печку топлю, тепло.
— Мам, что случилось? Вы с папой поссорились?
Елена помолчала.
— Можно сказать и так.
— Из-за чего?
— Из-за бабушкиной квартиры.
— А, ну да. Папа говорил, что хочет продать. Мам, он прав, зачем тебе лишние хлопоты? Продадите, деньги будут.
— Настя, это моя квартира. Мне бабушка оставила. Я решаю, что с ней делать.
— Ну мам, ты чего? Мы же семья. Надо вместе решать.
— Вместе, — повторила Елена. — Хорошо. А когда вы со мной советовались, когда просили меня уволиться? Или когда говорили, что мне пора на пенсию?
Настя замолчала.
— Мам, ты странно говоришь. Ты что, обиделась?
— Нет, Настенька. Я просто поняла кое-что.
— Что?
— Что я тоже имею право на свою жизнь. На свои решения.
Настя фыркнула.
— Ну ты даешь. Ладно, мам, мне некогда, я на работе. Приезжай домой, поговорим нормально.
Елена положила трубку. Посмотрела в окно. На улице моросил дождь. Капли стекали по стеклу, медленно, лениво. Она встала, надела куртку, вышла на улицу. Прошлась по участку. Земля хлюпала под ногами. Она дошла до забора, облокотилась на него. Смотрела на лес вдали, на серое небо. Дышала глубоко, полной грудью. Воздух был влажный, свежий, пах осенью.
Когда она вернулась домой, было поздно вечером. Виктор сидел на кухне, пил чай. Посмотрел на нее молча.
— Нагулялась?
Елена сняла куртку, повесила на крючок.
— Да.
— Лена, нам надо поговорить.
— Я знаю.
Она села напротив. Виктор налил ей чай, придвинул чашку. Елена взяла ее, но пить не стала. Просто держала в руках, согревалась.
— Лена, я понимаю, что ты расстроена. Бабушка умерла, тебе тяжело. Но ты не можешь так поступать. Мы семья. Мы должны держаться вместе.
— Вместе, — повторила Елена. — Ты все время говоришь это слово. Вместе. А что это значит, Витя?
— Ну как что? Мы вместе живем, вместе решаем вопросы.
— Кто с кем обсуждал продажу квартиры? Ты со мной? Нет. Ты с кем-то другим.
Виктор сжал губы.
— Это был разговор с приятелем. По работе.
— По работе? — Елена усмехнулась. — Витя, я не дура. Я слышала, как ты говорил. «Ты права». «Освобожусь». Это была женщина.
Виктор молчал. Елена смотрела на него, ждала. Она хотела, чтобы он объяснил. Сказал, что она ошиблась, что это недоразумение. Но он молчал.
— Кто она? — спросила Елена тихо.
— Никто, — Виктор отвел взгляд. — Просто коллега.
— Коллега, с которой ты обсуждаешь мою жизнь. С которой собираешься «освободиться».
— Лена, не надо…
— Не надо чего? Не надо правды? Не надо знать, с кем мой муж проводит время, пока я сижу с внуком? Пока я разбираю вещи моей умершей бабушки?
Виктор встал.
— Я не обязан тебе отчитываться.
— Обязан, — сказала Елена. — Ты мой муж. Тридцать пять лет вместе. Или это ничего не значит?
— Значит, — он повернулся к ней. — Но иногда люди устают. Устают от одного и того же. От быта, от рутины.
Елена почувствовала, как внутри все сжимается.
— И что ты предлагаешь?
— Не знаю, — Виктор пожал плечами. — Давай просто жить дальше. Как жили. Зачем все ворошить?
— Как жили, — повторила Елена. — Ты со своей коллегой, я с внуком. И квартиру продадим, конечно. Деньги в дело пустим. Так?
Виктор не ответил. Вышел из кухни. Елена осталась сидеть. Чай остыл. Она вылила его в раковину, ополоснула чашку. Потом пошла в спальню, легла. Смотрела в потолок. Слез не было. Было только это холодное спокойствие. Она поняла, что брак ее закончился. Может, давно. Может, он никогда и не начинался по-настоящему. Была привычка, был быт, были общие цели. Но любви не было. Или она умерла где-то по дороге, и никто не заметил.
Утром Елена пошла к юристу. Нашла в интернете адрес, записалась на прием. Юрист был молодым, лет сорока, в очках. Выслушал ее внимательно.
— Значит, вы хотите оформить наследство и защитить свои права на имущество?
— Да.
— Это можно сделать. Квартира по завещанию, это ваше личное имущество. Муж не имеет на нее никаких прав. Что касается дачи, если вы покупали ее на свои деньги, то нужно это доказать. Есть документы?
— Договор купли-продажи на мое имя. И расписка, что деньги вносила я.
— Отлично. Тогда дача тоже ваша. Если вы решите развестись, вам нужно будет подать заявление в суд. Имущество, нажитое в браке, делится пополам, но личное остается вашим.
— Я не знаю, хочу ли я развода, — сказала Елена тихо. — Просто хочу знать, что у меня есть выбор.
Юрист кивнул.
— Выбор у вас есть всегда. Главное, не бойтесь им воспользоваться.
Елена вышла из офиса с ощущением, что сделала шаг. Маленький, но важный. Она не знала, что будет дальше. Но знала, что не позволит решать за нее. Не мужу, не дочери. Никому.
Дома она начала жить по-другому. Не резко, не демонстративно. Просто стала делать то, что хотела. Купила себе новую кофточку, голубую, которую давно приметила в магазине, но не покупала, потому что казалось, что это расточительство. Пошла в парк, гуляла одна, слушала музыку в наушниках. Записалась на курсы рукоделия, которые всегда хотела посещать, но не было времени.
Виктор не препятствовал. Он вообще почти не разговаривал с ней. Приходил с работы, ужинал, уходил в гостиную, смотрел телевизор. Иногда уезжал на выходные, говорил, что на рыбалку. Елена не спрашивала. Ей было все равно.
Настя приезжала реже. Когда приезжала, смотрела на мать странно, недоуменно.
— Мам, ты какая-то другая стала.
— Какая другая?
— Не знаю. Холодная что ли.
Елена пожала плечами.
— Возможно. Или просто перестала быть удобной.
— Мам, ты чего? Я не понимаю. Ты обиделась на меня?
— Нет, Настенька. Просто устала быть для всех удобной. Для тебя, для папы. Хочу жить для себя.
Настя нахмурилась.
— А как же Темка? Ты же обещала помогать.
— Помогаю. Но не каждый день. У тебя есть муж, есть деньги на няню. Справишься.
— Мам, ты серьезно? А как же семья?
— Семья, — Елена улыбнулась грустно. — Знаешь, Настенька, я поняла одну вещь. Семья, это не когда один человек жертвует всем ради других. Это когда все уважают друг друга. Считаются с желаниями друг друга. А у нас этого нет.
Настя ушла, хлопнув дверью. Елена осталась сидеть на кухне. Пила чай, смотрела в окно. На душе было тяжело, но спокойно. Она знала, что поступает правильно. Пусть даже это больно.
Зимой Виктор съехал. Собрал вещи, сказал, что снял квартиру поближе к работе. Елена кивнула. Не спрашивала, с кем он там будет жить. Не хотела знать.
Осталась одна. В квартире стало тихо, непривычно. Она ходила из комнаты в комнату, слушала тишину. Иногда ей было страшно. Она просыпалась ночью, слушала темноту, и казалось, что она одна во всем мире. Но потом включала свет, вставала, заваривала чай. Садилась у окна, смотрела на ночной город. И страх проходил.
Она начала чаще ездить на дачу. Даже зимой. Приезжала на выходные, топила печку, читала книги. Гуляла по снегу, кормила птиц. В соседнем доме жила женщина ее возраста, Галина. Они познакомились случайно, у калитки. Галина пригласила на чай. Они разговорились.
— Я тоже одна живу, — сказала Галина. — Муж умер пять лет назад. Дети в Москве, далеко. Приезжают редко. Но знаешь, я привыкла. Даже нравится. Никто не командует, не требует. Живу, как хочу.
Елена кивнула.
— Я только учусь этому. Жить, как хочу.
— Научишься, — улыбнулась Галина. — Главное, не бояться. Одиночество, это не приговор. Это возможность найти себя.
Весной Елена оформила наследство. Получила свидетельство, зарегистрировала право собственности на бабушкину квартиру. Решила, что пока не будет ее продавать. Может, сдаст. Или будет приезжать туда иногда, сидеть на бабушкином диване, пить чай из бабушкиных чашек. Вспоминать.
Настя позвонила весной.
— Мам, привет. Как ты?
— Хорошо, Настенька.
— Слушай, мам. Я хотела извиниться. За то, что была такой эгоисткой. Не думала о тебе, о твоих чувствах. Прости.
Елена почувствовала, как сердце сжимается.
— Я не держу зла, Настенька. Просто хочу, чтобы ты понимала: у меня тоже есть своя жизнь. Я люблю тебя, люблю Темку. Но не могу жить только для вас.
— Понимаю, мам. Правда понимаю. Можно я приеду на выходных? С Темкой. Погуляем, поговорим.
— Конечно, приезжай.
В выходные они гуляли в парке. Темка бегал впереди, гонял голубей. Настя шла рядом с Еленой, молчала. Потом сказала:
— Мам, а ты счастлива?
Елена подумала.
— Не знаю, Настенька. Мне страшно иногда. Одиноко. Но я чувствую, что живу. Впервые за долгое время. И это что-то значит.
— А папа?
— Что папа?
— Ты его простила?
Елена покачала головой.
— Я не держу на него зла. Но вернуть все, как было, невозможно. Мы разные люди. И я поняла это слишком поздно. Или как раз вовремя.
Настя взяла ее под руку.
— Ты сильная, мам. Я раньше этого не видела. Думала, что ты просто мягкая. А ты сильная.
Елена улыбнулась.
— Учусь быть сильной. Это непросто.
Они сели на скамейку. Темка прибежал, забрался на колени к бабушке. Елена обняла его, прижала к себе. Тепло, родное. Он пах шампунем, детством.
— Бабушка, а почему ты теперь одна живешь?
Елена посмотрела на него.
— Потому что мне так спокойнее, Темочка.
— А тебе не грустно?
— Бывает. Но я справляюсь.
Мальчик кивнул серьезно.
— Когда я вырасту, я буду к тебе приезжать. Чтобы тебе не было грустно.
Елена почувствовала, как слезы подступают к горлу. Она поцеловала внука в макушку.
— Спасибо, солнышко.
Когда они ушли, Елена осталась сидеть на скамейке. Вокруг была весна. Почки на деревьях набухали, птицы пели, люди гуляли, улыбались. Жизнь продолжалась. И это было странно, и одновременно правильно.
Она вспомнила бабушку. Ее слова: «Леночка, ты слишком много слушаешь других. А себя послушай хоть раз». Она послушала. Наконец-то. И это был первый шаг. Маленький, неуверенный. Но ее собственный.
Елена встала, пошла домой. Шла медленно, вдыхала весенний воздух. Думала о том, что будет дальше. Может, найдет работу снова. Или займется чем-то новым. Может, будет больше времени проводить на даче, выращивать цветы, читать книги. Может, познакомится с кем-то. Или нет. Это не важно. Важно то, что теперь решать будет она сама.
Дома она заварила чай, села у окна. Посмотрела на свое отражение в стекле. Знакомое лицо. Морщинки у глаз, седина в волосах. Пятьдесят шесть лет. Казалось бы, много. А казалось, что жизнь только начинается. Странное ощущение. Пугающее и волнующее одновременно.
Елена взяла бабушкину шкатулку, которую хранила теперь у себя. Открыла, достала брошку с янтарем. Приколола к кофточке. Посмотрела в зеркало. Янтарь светился теплым медовым светом. Бабушка любила эту брошку. Говорила, что она приносит удачу.
— Спасибо, бабуль, — прошептала Елена. — За все.
Она села у окна с чаем, смотрела на улицу. Стемнело. Зажглись фонари. Люди спешили домой, к своим семьям, к своим жизням. А она сидела здесь, одна, с чашкой чая и янтарной брошкой на груди. И было тихо. Тихо и спокойно. Как никогда прежде.
Елена не знала, что будет завтра. Не знала, простит ли она когда-нибудь Виктора, наладятся ли отношения с Настей, найдет ли она себя в этой новой жизни. Но она знала одно: она больше не боится. Не боится одиночества, не боится перемен, не боится ошибок. Потому что это ее жизнь. Ее выбор. И она будет идти дальше, шаг за шагом, день за днем. Своим путем.
Она допила чай, поставила чашку на подоконник. Встала, подошла к окну. Прижалась лбом к холодному стеклу. Где-то далеко кричали дети, ехали машины, жила огромная, бесконечная жизнь. И она была частью этой жизни. Маленькой, незаметной, но настоящей. Своей.
