— Слушай, ну ты сама понимаешь, да? — Марина поправила лямку сумочки и посмотрела на мужа тем взглядом, который Андрей про себя называл «взглядом гвоздя». — Твой отец не может там сидеть. Вот просто не может, и всё.
Андрей молчал. Он стоял у окна их двушки на Щёлковской и смотрел на двор, где дворник скрёб по асфальту метлой, собирая прошлогодние листья в кучу. Листья не давались, разлетались обратно, и дворник скрёб снова, методично и без злости.
— Ты меня слышишь вообще? — Марина встала рядом, и Андрей почувствовал запах её духов. Дорогие, французские. Он подарил их на день рождения, влез в кредит ради этого флакончика. — Геннадий Павлович будет сидеть за столом с Виктором Борисовичем и кашлять. Просто кашлять. Ты себе это представляешь?
— Он немного простыл. Пройдёт.
— Андрюша, — Марина взяла его за руку, и голос её стал мягким, почти ласковым, что было гораздо страшнее обычного её тона. — Я тебя прошу. Один раз. Виктор Борисович смотрит на людей через лупу. Он замечает всё. Он замечает, как человек держит вилку, какие у него ботинки, как он смотрит на жену. И если он увидит твоего отца в этом его свитере с катышками…
— Это не просто свитер, — сказал Андрей. — Это его любимый свитер.
— Вот именно.
Андрей отвернулся от окна. Дворник наконец собрал листья и теперь пытался поджечь кучу зажигалкой, хотя это было строго запрещено. Листья не горели, только дымили чуть-чуть.
— И что ты предлагаешь? — спросил он, уже зная ответ.
— Я предлагаю, — Марина выпустила его руку и прошлась по комнате, — чтобы папа на эту неделю уехал куда-нибудь. Или мы поговорим с Верой Николаевной, она пустит его к себе.
— Вера Николаевна живёт в Мытищах.
— Ну и хорошо. Воздух там чистый.
Андрей посмотрел на жену. Марина была красивая. По-настоящему красивая, не просто ухоженная. Высокая, с тёмными волосами, с этой своей привычкой чуть наклонять голову вправо, когда слушает. Он влюбился в неё восемь лет назад на корпоративе, когда она наклонила голову и посмотрела на него именно так. Сейчас она наклоняла голову вправо и смотрела на него этим же взглядом, но теперь он знал, что за этим наклоном стоит не интерес, а ожидание капитуляции.
— Ладно, — сказал он. — Я поговорю с отцом.
— Вот умница, — Марина улыбнулась и пошла на кухню. — Чай будешь?
Геннадий Павлович жил в другом конце Москвы, в квартире на Фрунзенской набережной. Квартира была большая, старая, с высокими потолками и окнами на реку. Мебель там стояла ещё со времён, когда Геннадий Павлович работал главным кардиохирургом в институте. Не роскошная мебель, но добротная, из тёмного дерева, с кожаными креслами, в которых пахло табаком и чем-то немного медицинским, как будто стены помнили разговоры о диагнозах и операциях.
Андрей приехал в воскресенье утром. Позвонил снизу, поднялся на четвёртый этаж пешком, потому что лифт в доме чинили уже третью неделю. Отец открыл дверь в том самом свитере с катышками. Светло-голубой, растянутый на локтях, с маленькой дырочкой у ворота. Геннадий Павлович носил его с тех пор, как Андрей себя помнил.
— Заходи, — сказал отец. Кашлянул в кулак. — Чай поставлю.
Квартира пахла свежими яблоками. На кухне в миске лежали антоновки. Андрей сел за стол, где уже стояла пузатая сахарница с отколотым краем и два стакана в подстаканниках, советские ещё, с гербом.
— Пап, я хотел поговорить… — начал Андрей.
— Знаю, — отец поставил чайник на плиту и повернулся к нему. У него было хорошее лицо, у Геннадия Павловича. Не красивое, но хорошее. С глубокими морщинами, с серыми глазами, которые смотрели на людей очень прямо, без всякого лукавства. Хирурги так смотрят. Им нужно видеть правду, иначе нельзя. — Марина позвонила вчера.
Андрей почувствовал, как что-то в груди сжалось.
— Сама? — спросил он.
— Сама. Очень вежливо. Сказала, что у вас важный приём и она хотела бы, чтобы я подумал о временном переезде. — Отец говорил спокойно, без всякой горечи. Это было хуже, чем если бы он кричал. — К Вере Николаевне меня, значит.
— Пап…
— Нет, нет. Я не в претензии. — Геннадий Павлович сел напротив сына и положил руки на стол. Руки у него были хирургические, длинные, с тонкими пальцами. Немного дрожали теперь. Возраст. Семьдесят два года, как ни крути. — Я понимаю. Марина хочет, чтобы всё было красиво. Это её право.
— Это не её право, — сказал Андрей, но сказал тихо, почти себе.
— Андрюша. Я прожил долгую жизнь. Я видел всякое. — Чайник засвистел, и отец встал. — Говори, что нужно сделать.
И Андрей сказал. Он говорил долго, объяснял про Виктора Борисовича Рогова, про должность вице-президента, про то, что это шанс раз в жизни, что Марина очень переживает, что квартира на Фрунзенской произведёт впечатление, что они просто хотят принять гостей в хорошей обстановке. Геннадий Павлович слушал, помешивал чай и молчал. Потом сказал только:
— Хорошо.
— Ты не обидишься?
— Я не обижусь.
Это было две недели назад. Теперь стоял четверг, и завтра вечером должен был приехать Виктор Борисович Рогов со своей женой Ириной Семёновной. Марина уже три дня жила фактически на Фрунзенской, чтобы подготовить квартиру. Андрей приезжал туда каждый вечер после работы и каждый вечер видел новые перемены. Из гостиной убрали любимое кресло отца, заменив его банкеткой с атласным сиденьем. Со стен сняли фотографии. Их было много, этих фотографий. Отец с коллегами на конференции в Берлине. Отец с каким-то пациентом, молодым совсем парнем, на фоне больничного двора. Семейные снимки. Мама, которой уже восемь лет не было в живых.
— Куда фотографии дел? — спросил Андрей в первый вечер.
— В кладовку убрала. Они сюда не вписываются.
— Это квартира моего отца.
— На этой неделе она будет нашей квартирой, — отрезала Марина. — Всё?
Андрей промолчал. Он умел молчать. Это было его главное умение за восемь лет брака.
На следующий день он позвонил отцу. Трубку никто не брал долго, потом Геннадий Павлович откликнулся голосом чуть хрипловатым.
— Пап, как ты там?
— Нормально, сынок. Обживаюсь.
— Где ты сейчас?
Небольшая пауза.
— Здесь. На Химкинской.
Андрей знал этот адрес. Геннадий Павлович когда-то помогал соседу Кузьмичу с комнатой в коммунальной квартире в промышленном районе за кольцевой. Кузьмич умер два года назад, комната пустовала. Марина нашла это место. Она умела находить решения.
— Как там? — спросил Андрей.
— Комната нормальная. Соседи тихие. — Пауза. — Холодновато немного.
— Там нет нормального отопления?
— Есть, просто я к сквознякам не привык. Ничего. Куплю тёплый чай.
Андрей сидел в своём кабинете и смотрел на монитор. За окном был ноябрь, серый и промозглый. Он подумал, что надо бы съездить, посмотреть, как там. Потом подумал, что Марина скажет на это. Потом подумал, что на самом деле ему не нужно ни у кого спрашивать разрешения ехать к собственному отцу. Потом встала коллега Настя и сказала, что сегодня день рождения у Петрова из бухгалтерии, не забыл ли он сброситься. Он не забыл. Сбросился.
В пятницу Марина встала в шесть утра. Андрей слышал, как она ходит по квартире Фрунзенской, как звенит посудой, как что-то передвигает. В половину седьмого она пришла в спальню в халате с полотенцем на голове и сказала:
— Вставай. Нужно съездить за цветами до пробок.
— Марин, у меня работа до пяти.
— Я знаю. Цветы купишь на Разгуляе, там рынок открывается в восемь. Лилии белые, не меньше семи стеблей. И проверь вино, которое в холодильнике, оно должно быть правильной температуры.
— Марина.
— Что?
Андрей посмотрел на неё. Полотенце съехало, влажная прядь упала на лоб. Без макияжа она выглядела немного растерянной, почти по-детски. Он вспомнил, как любил её вот такую, ненакрашенную, со смешными ресницами.
— Ничего, — сказал он. — Лилии. Семь стеблей.
Виктор Борисович Рогов был человеком, которого Андрей боялся. Не трусливо, не так, как боятся громкого голоса или физической угрозы. Это был другой страх, уважительный и немного унизительный. Рогов умел смотреть на человека так, что тот сразу начинал ощущать, где он соврал, где слукавил, где недодумал. Шестьдесят пять лет, президент крупного медицинского холдинга, сухощавый, подтянутый, в очках с тонкой оправой. Говорил тихо. Те, кто работал с ним давно, знали, что чем тише он говорит, тем серьёзнее ситуация.
Должность вице-президента по развитию открылась три месяца назад. Андрей прошёл три тура собеседований. Оставался последний шаг. Рогов хотел познакомиться неформально, посмотреть на человека в домашней обстановке. Это была его манера. Он говорил, что кабинет может обмануть, но дом не соврёт.
Марина об этом знала. Именно поэтому она три недели назад начала смотреть на квартиру Фрунзенской другими глазами. Высокие потолки. Вид на реку. Мебель, которую, если немного освежить, можно было выдать за осознанный классический стиль. И никаких катышков на свитере, никакого кашля, никаких подстаканников с гербами.
К семи вечера квартира выглядела иначе. Не роскошно, но правильно. Белые лилии в высокой вазе, приглушённый свет, стол накрыт на четыре персоны. Марина была в тёмно-синем платье с жемчужным ожерельем. Она подошла к зеркалу, поправила серёжку и сказала:
— Хорошо. Мы готовы.
Рогов позвонил из машины в половину восьмого.
— Въезжаем во двор, — сообщил он. — Красивый дом. Набережная, говоришь?
— Да, Виктор Борисович. Фрунзенская.
— Люблю эти места. Моя жена тоже любит.
Ирина Семёновна Рогова оказалась совсем не такой, как представлял её Андрей. Он ожидал холёную женщину с вываренным взглядом, привычную к светским вечерам. Ирина Семёновна была маленькая, круглощёкая, с добрым смехом и с сумкой, где лежал вязаный кот. Она несла его в подарок каким-то детям и предупредила об этом сразу на пороге, чтобы не было недоразумений.
— Я про кота, — пояснила она, — чтоб вы не подумали, что я с кошкой пришла.
Марина засмеялась, и этот смех был живым, настоящим, первый раз за весь день.
Сели за стол. Рогов огляделся. Андрей следил за ним боковым зрением. Виктор Борисович смотрел на потолок, на окно, на стол. Взял бокал, покрутил в руках. Посмотрел на картину над камином, небольшой этюд с берёзами.
— Хорошая квартира, — сказал он наконец. — Старая. Я люблю старые квартиры. Они с характером.
— Спасибо, — сказала Марина. — Мы её любим.
— Давно тут живёте?
Крошечная пауза, которую мог заметить только тот, кто умел замечать.
— Давно, — сказал Андрей.
Ужин шёл хорошо. Марина была безупречна. Она знала, когда говорить, а когда молчать. Умела слушать так, что человек чувствовал себя интересным. Подкладывала Ирине Семёновне закуски и спрашивала про дочь, потому что заранее выяснила, что дочь у Роговых одна и они её очень любят.
— Леночка сейчас в Питере, — сказала Ирина Семёновна. — Работает в кардиологическом центре. Врач. Мы с Витей так гордимся.
— Кардиолог, — кивнул Рогов. — Хотя изначально мы боялись, что она вообще не выживет. В три года у неё был тяжёлый порок сердца. Нас тогда направили на операцию к одному хирургу. Я его имя до сих пор не могу произносить без… — Он сделал паузу. — Без благодарности, скажем так. Он дал нашей дочери жизнь.
— Геннадий Павлович, — вдруг сказала Ирина Семёновна очень тихо.
Андрей поднял голову. Ирина Семёновна смотрела не на него, не на Марину. Она смотрела на стену за Марининым плечом. Марина успела убрать все фотографии, но одну пропустила, маленькую, в простой рамке. Она висела в простенке между шкафом и дверью, и Марина, видимо, её не заметила в полумраке. На фотографии Геннадий Павлович стоял с каким-то коллегой на фоне операционной. Молодой ещё, лет сорока пяти. В белом халате, с той самой своей прямой посадкой головы.
— Простите? — переспросила Марина.
— Это… — Ирина Семёновна встала и подошла к стене. Взяла рамку в руки. — Это Геннадий Павлович Соколов. Боже мой. Это он.
Рогов тоже поднялся. Подошёл к жене. Взял фотографию.
— Соколов? — сказал он. И опустил очки на нос. — Погоди. Да. Это он. Это тот самый хирург.
Наступила тишина. Андрей слышал, как тикают на стене часы, отцовские, в деревянном корпусе. Марина сидела неподвижно.
— Вы знаете этого человека? — спросил Рогов, глядя на Андрея.
— Это мой отец, — сказал Андрей.
То, что произошло потом, он потом долго вспоминал. Не целиком, а кусками. Ирина Семёновна обняла фотографию обеими руками. Рогов снял очки и некоторое время молчал. Потом спросил:
— Как он? Где сейчас?
— В… — начал Андрей.
— В санатории, — быстро сказала Марина. — Он немного устал. Захотел отдохнуть. Мы отправили его подышать воздухом.
Рогов посмотрел на неё. Потом на Андрея.
— Санаторий, — повторил он. — Понятно.
— Он такой замечательный человек, — сказала Ирина Семёновна. Она всё ещё держала фотографию. — Вы знаете, он тогда оперировал Леночку восемь часов. Восемь часов. Я сидела в коридоре и думала, что… — Она не договорила. — Он потом вышел и сказал мне: «Всё хорошо, мамочка». Вот так и сказал. Я расплакалась прямо там. Он нас с Витей чаем напоил в своём кабинете. У него там всегда был чай с лимоном.
— Он легенда, — тихо сказал Рогов. — Я следил за его работой много лет. Он сделал пятьсот с лишним операций на открытом сердце и потерял на столе, кажется, семерых. Семерых за тридцать лет. Это невероятный результат. Я хотел бы с ним поговорить. Пожать ему руку.
— Виктор Борисович, он очень устал, — сказала Марина. — Возраст, понимаете. Он просил не беспокоить…
— Марина, — Андрей почувствовал, как голос у него стал чужим. — Не надо.
— Что?
В этот момент на столе завибрировал телефон Андрея, он лежал рядом с тарелкой на режиме громкой связи, потому что Марина попросила его не прятать телефон в карман. Чтобы не было подозрений. Телефон зазвонил, и включился сам, потому что Андрей несколько минут назад случайно нажал на кнопку. На экране высветился незнакомый номер.
— Алло? — Голос в трубке был женским, немолодым, с характерным пришепётыванием. — Это Зинаида Ивановна. Я ваша соседка, Химкинская, тридцать два. Там папаша ваш. Ему плохо стало. Скорую вызвали. Увезли уже. Вы не беспокойтесь, я с ним поехала, но вы бы подъехали…
Тишина в комнате была такая, что было слышно, как за окном по набережной проехала машина.
Рогов снял очки. Ирина Семёновна положила фотографию на стол. Очень аккуратно, лицом вверх.
— Какая Химкинская? — сказал Рогов тем тихим голосом, про который знавшие его люди понимали: вот сейчас серьёзно. — Тридцать два, это же промышленный район. Там коммуналки за кольцевой.
Андрей смотрел на телефон. Потом поднял глаза на Марину. Марина сидела прямо, с ровной спиной, только пальцы её левой руки чуть сжались на ножке бокала.
— Объясните мне, — сказал Рогов, и теперь в голосе его не было вопроса. — Вы привезли этого человека в коммунальную квартиру в ноябре, а сами принимаете гостей в его доме?
— Виктор Борисович, это не то, что вы думаете, — начала Марина.
— Я не думаю, — перебил Рогов. — Я слышу. Вот только что. С громкой связи.
Ирина Семёновна взяла сумку с вязаным котом и встала. Она больше ничего не говорила. Она просто встала и пошла к выходу. Рогов последовал за ней, но у двери остановился.
— Андрей, — сказал он. — Я думал, что вы другой человек. Я ошибся. — Он надел пальто. — Завтра вас отдел кадров уведомит об увольнении. Это первое. Второе: я в этом городе знаю всех, кто имеет отношение к медицинскому бизнесу. Рекомендаций вы не получите. Нигде. — Пауза. — Я желаю здоровья вашему отцу. Он этого заслуживает.
Дверь закрылась. Тихо, без хлопка. Это было почему-то хуже, чем если бы хлопнула.
Марина сидела. Потом медленно поставила бокал на стол. Андрей смотрел на неё и думал, что сейчас она что-нибудь скажет. Что-нибудь умное, что позволит ей остаться правой. Она умела это делать.
— Это всё из-за тебя, — сказала она наконец. — Ты не мог убрать телефон в карман. Я просила тебя убрать телефон в карман.
Андрей молчал.
— Андрей! — Марина встала. Голос её стал выше. — Ты понимаешь, что произошло? Это же… это же катастрофа! Рогов нас везде закроет! Мы не найдём работу! Мы останемся без ничего! Ты…
— Марина, — сказал Андрей. Он почувствовал странное спокойствие. Не холодное, не злое. Просто спокойствие, как у человека, который долго шёл куда-то в тумане и вдруг вышел на открытое место. — Хватит.
— Что «хватит»? — она смотрела на него с вызовом. Жемчужное ожерелье блеснуло под люстрой.
— Всего хватит. — Он взял телефон со стола. — Я еду в больницу.
— Андрей, мы должны сначала поговорить…
— Мне не о чем с тобой говорить. — Он взял куртку с вешалки у двери. Это был жест, который он никогда раньше не делал, этот простой жест, взять куртку, не дослушав, уйти. — Забери свои вещи из этой квартиры. Эта квартира не твоя.
— Что ты несёшь? — Марина пошла за ним в прихожую. — Ты серьёзно? Ты уходишь вот так? Из-за старика?
— Из-за отца, — поправил Андрей. — Да.
Он вышел и закрыл дверь. На этот раз она хлопнула.
На улице был ноябрь. Мокрый снег лепился к лицу. Андрей шёл к машине и думал, что надо позвонить Зинаиде Ивановне, узнать, в какую больницу отвезли отца. Телефон был в руке. Он набрал последний звонок.
— Это Андрей, сын. Скажите, в какую больницу?
— В тридцать шестую городскую, голубчик. Кардиология. Вы не переживайте так, они очень быстро приехали, и врачи сразу занялись…
— Спасибо.
Он сел в машину и поехал. Москва в ноябре ночью была чужой, мокрой, с жёлтыми пятнами фонарей на асфальте. Андрей ехал и думал об отце. О том, каким он был в детстве, большим и спокойным, с этими своими руками, которые умели делать чудеса. О том, как он брал маленького Андрея с собой на дежурства иногда, в ночное время, когда больше не с кем было оставить. Андрей спал на диванчике в ординаторской, а отец уходил в операционную, и Андрей просыпался от звука его шагов на возвращении, от звука, который говорил: всё кончилось, всё хорошо, спи.
В больнице было тихо. Не тишина покоя, а та специфическая больничная тишина, которая на самом деле полна шорохов и звуков, просто все они привычные и поэтому не слышатся. Запах. Этот запах, который Андрей знал с детства.
Дежурная медсестра сказала, что Соколов Геннадий Павлович поступил два часа назад, состояние стабилизировали, сейчас в реанимации под наблюдением, родственников пустят утром.
— Я могу хотя бы узнать, как он?
— Стабилен. Инфаркт некрупный. Должен справиться. — Медсестра посмотрела на него с обычным усталым сочувствием. — Вы его сын?
— Да.
— Тогда ждите утра.
Андрей сел на пластиковый стул в коридоре. Рядом сидела пожилая женщина с вязанием и мужчина лет тридцати, который смотрел в телефон. Под потолком горела лампа дневного света. Андрей закрыл глаза.
Зинаида Ивановна оказалась той самой женщиной с вязанием. Она пришла сюда вместе с отцом и осталась ждать, потому что, как она объяснила, «не могу просто уйти, он один же был».
— Он сам-то держался, — сказала она, не отрываясь от вязания. — Не жаловался. Только кашлял сильно. Я ему говорю, давайте я вам чаю сделаю, а он говорит, не беспокойтесь, Зинаида Ивановна. Воспитанный. Всё у него по-старинному, с уважением. — Спица мелькнула. — А ночью слышу, стучит. Я открыла, а он стоит, держится за стену. Я сразу скорую.
— Спасибо вам, — сказал Андрей.
— Бог с тобой. — Зинаида Ивановна поглядела на него поверх спиц. — Ты сын его?
— Да.
Она ничего не сказала больше. Только вязала.
Утро пришло в седьмом часу, серым светом из больничного окна. Отца перевели из реанимации в палату. Разрешили войти.
Геннадий Павлович лежал на кровати у окна. Без свитера с катышками, в больничной пижаме в мелкую клетку, с трубками и датчиками. Серый был. Худой. Андрей вдруг увидел его старым, по-настоящему старым, и это ударило как-то неожиданно, хотя он и знал, что отцу семьдесят два.
— Папа, — сказал Андрей и почему-то не смог сказать ничего больше.
Отец открыл глаза. Посмотрел на него. Молчал немного.
— Ты ездил? — спросил наконец.
— Куда?
— На Фрунзенскую. На приём свой.
— Да.
— Получилось?
Андрей сел на стул у кровати.
— Нет, пап. Не получилось.
Геннадий Павлович закрыл глаза. Долго молчал.
— Расскажи, — сказал он.
И Андрей рассказал. Всё. Про фотографию, которую Марина не увидела в простенке. Про Зинаиду Ивановну и громкую связь. Про то, что сказал Рогов перед уходом.
Отец слушал с закрытыми глазами. Лицо у него было спокойным. Только где-то в углах губ что-то шевельнулось, похожее не то на горечь, не то на усмешку.
— Ирина Семёновна, — сказал он наконец.
— Что?
— Это жена Рогова. Её зовут Ирина Семёновна?
— Да.
— Леночка. — Отец открыл глаза. — Их девочка. Такая маленькая была. Три килограмма после операции, и всё переживала. Я ей потом ещё письмо написал, они из Москвы уезжали. Она мне открытку на Новый год присылала несколько лет. Потом перестала, ну и ладно. Жизнь. — Он помолчал. — Она врачом стала?
— Кардиологом.
Геннадий Павлович ничего не сказал. Закрыл глаза опять. Потом:
— Ты где ночевал?
— Здесь. На стуле в коридоре.
— Дурак.
— Наверное.
Зинаида Ивановна ушла домой в восемь утра. Перед уходом сказала, что принесёт отцу домашнего борща, как только выпишут. Геннадий Павлович поблагодарил её так, как умел только он, с той старомодной церемонностью, которую Андрей помнил с детства. Зинаида Ивановна покраснела немного и ушла быстро, почти убежала.
Марина в ту ночь не звонила. Андрей проверил телефон в семь утра. Три пропущенных с незнакомого номера, которые оказались рекламными. Ничего от жены.
Днём он вышел из больницы и сидел на скамейке у входа. Ноябрь, голые деревья, мокро. Ему нужно было решить, куда ехать. На работу, с которой его уволят завтра или послезавтра. Домой, на Щёлковскую. Или никуда. Просто сидеть.
Телефон зазвонил. Марина.
— Ты где? — сказала она голосом, в котором было что-то новое. Не злость, не обвинение. Что-то усталое.
— У больницы. Сижу.
— Как отец?
— Живой. Стабилен.
Пауза.
— Андрей… — начала Марина.
— Не сейчас, — сказал он. — Правда, не сейчас.
— Мне надо забрать вещи с Фрунзенской.
— Забирай. Ключи у тебя есть.
— Андрей, я понимаю, что ты сейчас…
— Марина, — он закрыл глаза. — Пожалуйста. Не сейчас.
Она помолчала.
— Хорошо.
Она повесила трубку. Андрей посмотрел на экран телефона ещё немного, потом убрал его в карман и сидел дальше.
Через три дня позвонили из отдела кадров компании Рогова. Очень вежливо. Сослались на реструктуризацию. Предложили выходное пособие. Андрей согласился. После того как повесил трубку, он сидел в пустой квартире на Щёлковской и смотрел на стену. Марины здесь уже не было. Она уехала к своей маме в Красногорск на следующий день после приёма. Позвонила оттуда ещё раз. Сказала, что нам нужно поговорить о нашем дальнейшем. Он ответил: да, нужно. Они договорились встретиться через неделю.
Встреча получилась короткой. Они сидели на кухне, и Андрей заметил, что Марина приехала не из Красногорска, а из какого-то другого места, потому что пальто у неё было с запахом незнакомых духов, не её. Она, видимо, была у подруги. Это было неважно.
— Я хочу развестись, — сказал Андрей.
Марина подняла голову.
— Ты серьёзно.
— Да.
— Из-за этой истории с…
— Из-за многого, Марина. Не только из-за этой истории. Из-за восьми лет.
Она помолчала. Потом сказала что-то странное. Не обвинение, не слёзы. Она сказала:
— Я думала, ты никогда не решишься.
И в этих словах было что-то такое, что он понял: она знала. Давно знала, что он решится однажды. И даже, может быть, ждала.
Они развелись через полгода. Быстро, без скандала. Квартиру на Щёлковской они купили в равных долях, поделили её. Андрей остался там жить. Марина уехала куда-то на Юго-Запад, сняла комнату у какой-то дальней родственницы.
Но это всё было потом. А пока был ноябрь, и Геннадий Павлович лежал в больнице на Химкинском шоссе, и в палату к нему каждый день приходили разные люди.
Ирина Семёновна появилась на третий день. Без предупреждения. Просто пришла, принесла мандарины и маленькую свечу в стеклянном стакане, зажгла на подоконнике. Медсестра ворчала, что это не положено. Ирина Семёновна согласилась, что не положено, и свечу не убрала.
Она сидела у кровати часа два. Андрей вышел, чтобы не мешать. Когда вернулся, Геннадий Павлович лежал с таким видом, каким Андрей не видел его очень давно. Спокойным. Не просто тихим, а по-настоящему спокойным, как человек, которому сказали что-то важное.
— Она хочет пригласить меня после выписки, — сказал отец. — У них есть домик на Волге. Нижегородская область. Говорит, воздух там правильный.
— Ты согласился?
— Я подумаю.
Он подумал. Выписали его через двенадцать дней. Зинаида Ивановна принесла борщ прямо в палату в последний день, в судочке с крышкой. Геннадий Павлович съел, сказал, что это самый лучший борщ, который он ел с тысяча девятьсот восемьдесят третьего года. Зинаида Ивановна сказала, что это потому что она кладёт немного стебля сельдерея. Они разговаривали долго о борще, и Андрей сидел в сторонке и думал, что вот, оказывается, это и есть жизнь. Не приёмы, не карьерный успех, не белые лилии в высокой вазе. А борщ из судочка и разговор о стебле сельдерея.
Через неделю после выписки Геннадий Павлович согласился на предложение Ирины Семёновны. Она приехала за ним сама, на большой машине с водителем. Помогла упаковать вещи. Попросила взять тот самый свитер с катышками.
— Там холодно зимой у реки, — сказала она. — Такой свитер то, что нужно.
— Я возьму, — сказал отец.
Андрей помогал грузить чемоданы. Не было много вещей, отец жил скромно. Несколько книг, халат, чайник, подстаканники. Маленький радиоприёмник, который Андрей помнил с детства. Фотографии. Все, которые снимала Марина со стен, отец вернул на место сразу после выписки.
У машины они стояли немного.
— Пап, — сказал Андрей. — Ты вернёшься?
Геннадий Павлович посмотрел на него. Долго.
— Не знаю, — сказал он наконец. — Честно. Не знаю.
— Я позвоню.
— Звони.
Они обнялись. Отец был худее, чем раньше. Меньше как будто. Или это Андрей вырос немного за эти несколько недель, не в росте, а в чём-то другом.
Машина уехала.
Андрей стоял на улице долго. Потом пошёл домой.
Дома было пусто. Не в смысле вещей, вещи стояли на своих местах. Но в той пустоте, которая бывает, когда из квартиры уходит жизнь, а новая ещё не началась. Он сделал чай. Без подстаканника, в обычной кружке. Сел у окна.
Надо было думать о работе. О карьере. Рогов сказал, что закроет все двери, и Андрей знал, что это не пустые слова. У Рогова было влияние. Медицинский рынок в Москве был большой, но конкретный. Все друг друга знали.
Первые недели были именно такими, как он и предполагал. Несколько собеседований, вежливые отказы. Одно место почти получилось, но в последний момент позвонили и сказали, что вакансия закрыта. Может быть, случайность. Может быть, нет.
Он не пил. Это важно сказать, потому что потом разные люди говорили разное. Но он не пил. Он работал, искал, звонил, писал письма. Рассылал резюме. Иногда садился вечером с бутылкой пива и сидел перед телевизором, который не включал. Думал.
Думал об отце. Об этом ноябрьском вечере, о квартире на Фрунзенской, о белых лилиях, которые Марина потом, очевидно, выбросила. О том, что Геннадий Павлович ни разу не сказал: ты виноват. Ни разу не обвинил. Это было хуже, чем если бы обвинил.
Весной позвонила Ирина Семёновна.
— Андрей, — сказала она, — я хотела вам сообщить. Геннадий Павлович чувствует себя хорошо. Совсем хорошо. Воздух тут чудесный, он гуляет каждый день. У него тут знакомые завелись, дачники. Вчера ловил рыбу.
— Он никогда не рыбачил, — удивился Андрей.
— Вот именно. А сейчас удочку купил. — Ирина Семёновна помолчала. — Он просил передать, что получил ваш звонок. Он прослушал. Он пока не готов разговаривать.
Андрей почувствовал, как что-то сжалось в груди.
— Я понял.
— Подождите, — сказала Ирина Семёновна мягко. — Просто подождите.
Отец так и не позвонил сам. Андрей звонил раз в месяц. Оставлял голосовые сообщения. Короткие, без слёз, без объяснений, без просьб о прощении. Просто рассказывал, как дела. Нашёл работу в небольшой медицинской компании, не та позиция, что ждал, но нормальная. Получил немного денег от выходного пособия. Починил машину. Весной посадил на лоджии петунии, потому что надо же было что-то делать с лоджией.
Петунии выросли. Это казалось важным почему-то.
О Марине он слышал иногда через общих знакомых. Она пробовала войти в то общество, которое так долго строила. Некоторые из знакомых приняли её, некоторые нет. Рогов был человеком влиятельным, и история с приёмом стала известна людям, которые в подобных кругах общаются между собой. Не скандально известна, не громко, но известна. Этого оказалось достаточно.
Она продала часть платьев через год. Потом ещё часть. Потом позвонила Андрею и попросила о встрече.
Они встретились в кафе на Арбате, в обычном кафе, не в ресторане. Марина пришла в пальто, которое Андрей помнил, простом сером пальто, которое она носила до того, как у неё появились деньги на лучшее. Она похудела. Выглядела устало.
— Ты нормально? — спросил Андрей.
— Нормально. — Она помешала кофе. — Андрей, я хотела… — Она не договорила сразу, подбирала слова. Это было непохоже на неё. — Я хотела сказать, что понимаю теперь. Про отца. Про то, что мы сделали.
Андрей молчал.
— Я не прошу ничего, — сказала она быстро. — Не жду, что ты скажешь, ничего страшного. Просто хотела сказать. Это было неправильно. Я это знаю.
— Ты знала тогда тоже, — сказал он. Не со злостью, просто как факт.
Марина опустила глаза в чашку.
— Да, — сказала она тихо. — Знала.
Они помолчали.
— Как он? — спросила она.
— Хорошо. На Волге живёт. Рыбачит.
— Рыбачит? — что-то прошло по её лицу. Не усмешка, нет. Скорее что-то похожее на лёгкую боль. — Надо же.
Они выпили кофе и расстались у входа в кафе. Больше они не встречались.
Лето на той Волге было, по словам Ирины Семёновны, чудесным. Она звонила иногда, коротко, просто чтобы сообщить что-то хорошее. Геннадий Павлович поправился. Стал румянее. Ходил каждый день километров по пять. Местный врач, молодой совсем, узнал, кто к ним переехал, и стал заходить за советом. Геннадий Павлович консультировал. Говорил, что давно не чувствовал себя так полезным.
В июле пришло письмо. Бумажное, в конверте, написанное от руки. Отец всегда писал от руки, никогда не освоил привычку к электронной почте.
«Андрей. Живу хорошо. Здоровье стабильное. Воздух правильный. Леночка Рогова приезжала на неделю, осмотрела меня, сказала, что сердце работает на удивление прилично для моего возраста. Я думаю, она права. Зинаиде Ивановне напиши, если не забыл, она спрашивала о тебе. Хорошая женщина. Борщ у неё действительно превосходный».
Это всё. Никакого прощения. Никакого «приезжай». Но и не «не пиши».
Андрей прочитал письмо три раза. Потом написал ответ. Написал про петунии на лоджии. Про то, что взял кота из приюта, рыжего, назвал Борщом. Про то, что новая работа оказалась лучше, чем думал поначалу. Ничего важного. Просто жизнь.
Осенью позвонил отец. В первый раз. Андрей взял трубку и сказал «алло» и услышал голос отца, и несколько секунд не мог говорить.
— Ты там? — спросил отец.
— Здесь. Да. Здесь.
— Зима скоро. Ты тёплые вещи купил?
— Купил, пап.
— Хорошо. — Пауза. — Кот жив?
— Жив. Растолстел.
— Это хорошо, когда кот толстый. — Ещё пауза. — Приедешь на Новый год?
Андрей закрыл глаза.
— Приеду, пап. Если ты хочешь.
— Хочу. Ирина Семёновна говорит, надо позвать. Зинаиду Ивановну позвала тоже, она согласилась. Борщ обещала.
— Пап…
— Что?
Андрей хотел сказать что-то про прощение, про то, что он сожалеет, про ту ноябрьскую ночь и квартиру на Фрунзенской. Но слова оказались не нужны. Или нужны, но не сейчас. Или никогда. Он просто сказал:
— Ничего. Приеду. Спасибо.
— Ну и хорошо, — сказал отец. — Привет коту.
Он повесил трубку. Рыжий Борщ шёл через комнату, задрав хвост. Андрей посмотрел на кота, потом на окно. За окном был октябрь. Листья ещё не все облетели.
Жизнь шла дальше. Не так, как он планировал. Совсем не так. Должность вице-президента, квартира на Фрунзенской, белые лилии в высокой вазе. Ничего этого не было. Была двушка на Щёлковской, рыжий кот, работа в небольшой компании, где его ценили и называли по имени, а не по должности. Был октябрь за окном.
И была Волга, и домик, где отец рыбачил. Была Зинаида Ивановна с судочком борща. Была Леночка Рогова, которая выросла и стала кардиологом, потому что один хирург восемь часов не уходил из операционной и спас трёхлетнюю девочку.
Это тоже была жизнь. Просто другая.
О Марине Андрей не думал часто. Иногда только, когда видел в магазине похожее серое пальто или слышал запах тех французских духов. Он не знал в подробностях, как она живёт. Слышал краем уха, что работает где-то менеджером, что-то там связанное с организацией мероприятий. Не большое, не маленькое. Просто работа.
Она хотела жить во дворце. Она умела представить этот дворец, расставить мебель, выбрать цвет стен, поставить белые лилии в вазу. Она умела многое. Только не умела понять, что в том дворце, который она строила, не было места для тех, кто мог бы его наполнить.
Но это уже было её дело. Не его.
В ноябре Андрей поехал на Фрунзенскую. Надо было забрать оставшиеся вещи отца, которые не вошли в чемоданы. Несколько книг, запасное одеяло, старый будильник.
Квартира стояла пустоватой. Марина всё убрала и поставила обратно, когда уходила. Кресло вернулось на место. Фотографии висели на стенах.
Андрей ходил по комнатам. Потолки были высокими. Из окна была видна набережная, Москва-река, серая под ноябрьским небом. Красиво было, если честно. Красиво и спокойно.
Он взял будильник. Книги. Одеяло. У двери остановился и посмотрел на маленькую фотографию в простенке, ту самую. Отец в белом халате, молодой, сорок с небольшим. Стоит прямо, смотрит в объектив без улыбки, но без напряжения. Просто стоит. Просто смотрит.
Андрей снял фотографию со стены, завернул в газету и положил в сумку. Потом вышел, закрыл дверь на ключ.
На улице было холодно. Мокрый снег опять, ноябрь есть ноябрь. Андрей шёл к машине и думал, что через два месяца поедет на Волгу. Возьмёт кота. Нет, кот не любит машину. Оставит кота соседке. Возьмёт подарки. Что везут на Новый год к отцу, которому семьдесят два года и который научился рыбачить?
Он не знал пока. Придумает.
Машина стояла у самой набережной. Андрей положил сумку на заднее сиденье. Сел. Включил двигатель. Посидел ещё немного, смотрел на реку.
Год назад в это же самое время он везде покупал белые лилии и думал о должности вице-президента. Жизнь делает с людьми странные вещи. Иногда берёт то, что ты считал главным, и кладёт на стол рядом с чем-то другим. И ты видишь оба предмета одновременно и думаешь: вот оно что.
Он тронулся с места. Поехал по набережной. Москва-река была серой и плоской, и на дальнем берегу горели первые вечерние огни.
Марина в это время сидела в съёмной комнате у Октябрьского поля, маленькой, с одним окном на глухую стену. Хозяйка была тихой женщиной, которая по утрам варила гречку и смотрела телевизор на кухне. Марина снимала комнату уже восемь месяцев. Платила вовремя. Здоровалась в коридоре.
Подруги, те самые, которых она годами культивировала, которых водила в рестораны и возила на корпоративные мероприятия, как-то незаметно растворились. Не враждебно, нет. Просто перестали звонить. Марина понимала механику этого. Она сама так делала, она знала, как это работает. Люди дружат с теми, кто им полезен или хотя бы интересен. Когда человек перестаёт быть ни тем, ни другим, он становится просто знакомым. А потом и знакомым перестаёт.
Она не жаловалась. Некому было жаловаться. Мама в Красногорске приняла её тогда, в ноябре, но потом сказала что-то такое, что Марина уехала через три дня и больше надолго не возвращалась. Мама сказала: «Я всегда знала, что ты его не любила. Ты любила то, что за ним могло прийти». Мама была простой женщиной, работала почтальоном тридцать лет, никогда не стремилась ни к каким высотам. И она сказала это спокойно, за чаем, без осуждения, как говорят очевидную вещь.
Марина тогда встала и ушла в свою комнату. Легла на кровать. Лежала долго, смотрела в потолок. Мамина комната пахла старой мебелью и пирогами. Через стенку работал телевизор.
Она думала, что мама неправа. Потом думала, что мама права. Потом думала, что это не важно, права или нет, что это всё уже в прошлом.
Прошлое было красивым. У неё было красивое прошлое. Платья, рестораны, поездки, цветы, вечера. Она умела устроить вечер. Умела так поставить стол, что люди ахали с порога. Умела так выбрать вино, что разговор сразу становился другим, более живым. Это были настоящие умения, не придуманные.
Только оказалось, что всё это умение работает на чужой почве. На почве отцовской квартиры, на которую у неё не было прав. На почве чужой карьеры, чужих денег, чужого имени.
Своей почвы у неё не было.
Это была мысль, которая приходила редко, потому что думать её было некомфортно. Но она приходила.
На работе у неё сейчас было тихо. Небольшое агентство, организация конференций, она занималась координацией. Работа была нормальной, платили вовремя, коллеги были простыми и не задавали вопросов. Начальница, женщина лет пятидесяти по имени Ольга, пила чай из большой кружки с надписью «Зима — лучшее время» и никогда не повышала голоса.
Однажды Ольга спросила у неё за ланчем:
— Марин, ты раньше в каком направлении работала?
— В медицинском, — сказала Марина. — Развитие бизнеса.
— А, понятно. У тебя чувствуется школа. Ты умеешь с людьми.
— Спасибо.
— Не за что. — Ольга отпила чай. — Если хочешь, переведу тебя на клиентские мероприятия. Там интереснее. И платят больше.
— Хочу, — сказала Марина.
— Договорились.
Это был небольшой разговор. Маленький. Ничего значительного. Но Марина потом думала о нём. Думала о том, что это первый раз за долгое время, когда что-то пошло вперёд, а не назад.
Может быть, с этого и начинается. Не с дворцов. С маленького разговора за чаем.
Но она в этом не была уверена. И это тоже была правда.
В декабре Андрей поехал на Волгу. Кота оставил соседке Тамаре, которая обрадовалась. Тамара любила котов и кормила их всяким, что не положено, и поэтому они всегда к ней тянулись.
Дорога заняла шесть часов. Последний час он ехал по узкой дороге вдоль реки, уже замёрзшей у берега. Домик стоял на высоком берегу. Небольшой, деревянный, с синими ставнями. Дым шёл из трубы.
Геннадий Павлович открыл дверь раньше, чем Андрей успел постучать. Стоял на пороге в том самом свитере с катышками и смотрел, как сын идёт по дорожке с сумкой через плечо. Ничего не говорил. Андрей дошёл до крыльца, поставил сумку.
— Пап.
— Приехал, — сказал отец.
И отступил в сторону, давая войти.
В доме было тепло. Пахло деревом, едой и немного рекой, тем особенным речным запахом, который впитывается в стены прибрежных домов. На столе в большой комнате стояли тарелки. Зинаида Ивановна была уже там, сидела у печки с вязанием. Ирина Семёновна на кухне что-то помешивала.
— Явился! — сказала Зинаида Ивановна. — Садись, есть будем.
— Борщ? — спросил Андрей.
— А что же ещё.
Он снял куртку. Повесил на крючок у двери. Сел за стол.
Геннадий Павлович сел напротив. Смотрел на сына. Потом открыл рот и что-то хотел сказать. Потом закрыл. Потом снова открыл.
— Ты похудел, — сказал он.
— Немного, — согласился Андрей.
— Ешь плохо?
— Ем нормально. Просто хожу много.
— Ходьба — это хорошо, — одобрил отец. Помолчал. — Кот как?
— Толстый. У соседки.
— Это правильно. — Ещё пауза. — Работа?
— Нормально. Лучше, чем было.
— Хорошо. — Геннадий Павлович взял хлеб, отломил кусок. — Мне тут интересное письмо пришло. Из журнала медицинского. Хотят напечатать статью. Я написал про один метод, новый совсем. Думал, не возьмут. Взяли.
— Здорово, пап.
— Ну, — отец пожал плечами с той скромностью, которая была у него настоящей, не показной. — Семьдесят два года, а ещё что-то придумывается. Странно.
— Не странно, — сказал Андрей.
Ирина Семёновна принесла борщ. Большую кастрюлю поставила на стол. Разлила по тарелкам. Зинаида Ивановна отложила вязание. Запах поднялся над столом.
— Ну, — сказала Ирина Семёновна и подняла рюмочку с чем-то домашним. — За встречу.
— За встречу, — сказал Геннадий Павлович.
Они выпили. Андрей выпил тоже. Взял ложку. Попробовал борщ.
— Зинаида Ивановна, — сказал он, — вы правда кладёте стебель сельдерея?
— Непременно, — ответила она с достоинством.
— Это меняет всё.
Она засмеялась. Потом засмеялась Ирина Семёновна. Потом Андрей. Геннадий Павлович улыбнулся. Не широко, по-своему, уголками губ.
За окном была Волга. Тёмная, зимняя, с белым льдом у берегов. На том берегу горело несколько огней.
Новый год они встретили здесь. Не пышно, тихо. В двенадцать ночи вышли на крыльцо. Мороз был несильный, и небо над рекой было чистым, со звёздами.
— Пап, — сказал Андрей тихо.
— Что?
— Ничего. Просто так.
Геннадий Павлович кивнул. Они стояли рядом и смотрели на реку.
Потом отец кашлянул. Привычно, вполсилы. Не так, как той ноябрьской ночью.
— Зайдём, — сказал он. — Холодно.
Они зашли.
Жизнь шла дальше. Так бывает. Она всегда идёт дальше, даже когда кажется, что идти больше некуда, она берёт и идёт. Иногда туда, куда не ждали.
Весной Андрей поехал снова. Рыбачил с отцом на реке. Поймал одного окуня, отец поймал пятерых. Отец сказал, что у Андрея неправильная посадка удилища. Андрей сказал, что посадка нормальная. Поспорили немного, как спорят люди, которым хорошо вместе.
Приехали домой, Зинаида Ивановна уже жарила рыбу на сковородке. Запах шёл через весь двор.
Андрей сидел на ступеньке крыльца и смотрел на реку. Телефон лежал в кармане. Он не проверял его уже три часа. Это было хорошим признаком.
— Андрей! — позвал отец из дома. — Иди есть!
— Иду!
Он встал. Поднялся по ступенькам. Открыл дверь.
Внутри было тепло и пахло рыбой и укропом.
Через неделю после возвращения в Москву он зашёл к Тамаре за котом. Тамара не хотела отдавать. Сказала, что Борщ прижился и чувствует себя прекрасно.
— Он мой кот, Тамара.
— Он уже общий, — сказала Тамара. — Смотри, как он разлёгся.
Кот действительно разлёгся на тамарином диване с видом существа, которое никуда переезжать не собирается.
— Борщ, — позвал Андрей.
Кот приоткрыл один глаз. Посмотрел без интереса. Закрыл обратно.
— Предатель, — сказал Андрей.
Тамара засмеялась.
— Оставь его пока, — сказала она. — Мне не скучно с ним. А тебе съездить надо куда-нибудь.
— Куда?
— Не знаю. Куда хочешь. Ты молодой ещё, Андрей. Тридцать восемь лет, это вообще не возраст. Езди. Живи.
Он посмотрел на неё. Тамара была лет шестидесяти, бодрая, с короткой стрижкой, работала в библиотеке уже тридцать лет и говорила о жизни так просто, как будто это была очень несложная вещь.
— Хорошо, Тамара, — сказал он. — Оставляю кота.
Он вышел в подъезд. Постоял немного. Потом достал телефон и нашёл номер одной своей знакомой, Оли, с которой познакомился на конференции в марте. Они несколько раз пили кофе и разговаривали про работу и про книги. Она смеялась громко и читала Чехова.
Он написал ей: «Привет. Есть планы на выходные?»
Она ответила через две минуты: «Никаких. А что?»
Он написал: «Может, куда-нибудь съездим? Погулять».
Она написала: «С удовольствием. Куда?»
Он подумал немного. Потом написал: «Есть одно место на набережной. Там старые дома. Красиво».
Она написала: «Договорились».
Андрей убрал телефон в карман. Вышел из подъезда. На улице был май, первый по-настоящему тёплый, с запахом листьев и чего-то влажного, хорошего. На соседней лавочке сидела пожилая женщина и читала газету. Мимо прошли двое детей с мячом.
Он пошёл домой. Просто пошёл.
Отец позвонил вечером того же дня. Сам позвонил, первый раз в будний день, не в воскресенье, как обычно.
— Андрей.
— Да, пап?
— Статья вышла. В журнале. Я тебе пришлю ссылку.
— Здорово, пап. Поздравляю.
— Ну, — отец помолчал немного. — Я думал, не успею. В смысле. Думал, что уже время прошло. Что поздно. Ан нет. — Ещё пауза. — Это хорошо, понимаешь? Что не поздно.
— Понимаю, пап.
— Ну и хорошо.
Он повесил трубку. Короткий разговор. Но Андрей сидел с телефоном в руке ещё долго.
Рыжий Борщ в этот вечер вернулся сам. Пришёл под дверь и царапался, пока Андрей не открыл. Вошёл с видом человека, который принял взвешенное решение. Прошёл в комнату. Лёг на подоконник.
— Ну, — сказал Андрей. — Значит, всё-таки мой.
Кот не ответил. Смотрел в окно на майский вечер.
За окном был город. Обычный, шумный, с огнями и машинами, со своими людьми, каждый из которых нёс что-то своё, какую-то свою историю, какую-то свою ошибку или удачу, потерю или находку.
Город не знал ничего ни про Геннадия Павловича на берегу Волги с удочкой, ни про Марину в комнате на Октябрьском поле, ни про Ирину Семёновну с её мандаринами и свечой в стеклянном стакане. Город просто был. Большой, неостановимый, равнодушный и живой.
А жизнь шла дальше. Как всегда. Вперёд.
И может быть, где-то в ноябре следующего года Марина тоже откроет дверь в какую-то другую комнату. Или не откроет. Это было только её дело. Только её выбор женщины, которая однажды захотела слишком много чужого и осталась без своего.
Но это уже другая история.
А пока был май. Кот на подоконнике. Телефон с непрочитанным ответом Оли. Отец на Волге с удочкой. Борщ из судочка и стебель сельдерея.
И где-то на стене в квартире на Фрунзенской висела маленькая фотография в простенке, та, которую Андрей не забрал в последний раз. Геннадий Павлович в белом халате. Молодой, прямой, смотрит в объектив.
Просто стоит. Просто смотрит.
***
— Слушай, — сказала Оля в воскресенье, когда они шли по набережной мимо старых домов и Андрей молчал уже минут пять. — Ты о чём думаешь?
— О разном, — сказал Андрей. — Об отце. О том, что я давно не был на Фрунзенской.
— Там красиво?
— Да. Там высокие потолки. И вид на реку.
Оля кивнула. Они шли дальше.
— А твой отец… — начала она.
— Он на Волге сейчас, — сказал Андрей. — Рыбачит. — Он помолчал. — Он хороший человек. Лучший человек, которого я знаю.
— Это здорово, — сказала Оля просто. — Когда можно про отца так сказать.
Андрей посмотрел на реку. Потом на неё.
— Да, — сказал он. — Здорово.\
