– Мам, а почему мы едем к бабушке Вале? Мне не хочется, там скучно.
Я посмотрела на Лизу через зеркало заднего вида. Дочь сидела на заднем сиденье, уткнувшись в свой розовый планшет, и даже не подняла глаз, когда спрашивала. Шесть лет, а уже научилась говорить таким тоном, будто делает одолжение самим фактом своего присутствия.
– Потому что сегодня день рождения у Коли, твоего двоюродного брата. Помнишь его?
– Помню. Он противный.
– Лиза! – я обернулась, но Александр положил руку мне на плечо.
– Не начинай, пожалуйста. Не сегодня.
Я посмотрела на мужа. Он сидел за рулем, весь напряженный, будто ехал не к своей семье на детский праздник, а на допрос. Костюм темно–синий, рубашка белая, выглаженная мной еще утром. Я потратила на эту рубашку полчаса, потому что знала: свекровь обязательно заметит любую помятость, любую складку. И сделает вид, что не заметила, но при этом как–то так посмотрит, что всем станет понятно, какая я плохая хозяйка.
– Я не начинаю, Саш. Просто объясняю ребенку, зачем мы туда едем.
– Ты объясняешь с таким тоном, что Лиза уже поняла: мы едем куда–то, где нам не рады.
– А мы там рады?
Он молчал. Впереди замигал светофор, переходя с зеленого на желтый, и Саша притормозил. Машина остановилась, и в наступившей тишине стало слышно, как Лиза играет в какую–то игру на планшете, где пищат и звенят виртуальные монетки.
– Слушай, давай договоримся, – начал он, не глядя на меня. – Мы приедем, поздравим Колю, посидим часа два, максимум три, и уедем. Никаких разговоров о прошлом, никаких претензий, никаких выяснений. Просто семейный праздник. Можем?
Я хотела сказать, что не уверена, можем ли мы. Что каждый раз обещаем себе именно это, именно так и поступить, а в итоге получается, что я сижу на кухне у свекрови и выслушиваю очередную лекцию о том, как надо воспитывать детей. Или о том, что я слишком много работаю и мало времени уделяю семье. Или о том, что моя мама, царствие ей небесное, не научила меня готовить так, как готовит Валентина Петровна.
Но я промолчала. Просто кивнула и отвернулась к окну. За стеклом плыли майские улицы, залитые солнцем. Женщины в легких платьях, мужчины в рубашках с короткими рукавами, дети с мороженым. Обычный субботний день, когда хочется гулять в парке или сидеть на балконе с книжкой, а не ехать через весь город к людям, которые тебя не любят.
– Мам, а Коле подарят много подарков? – Лиза оторвалась наконец от планшета.
– Наверное, подарят. У него день рождения.
– А мне тоже подарят?
Я снова обернулась. Дочь смотрела на меня своими большими карими глазами, в которых уже читалось ожидание. Она привыкла, что на любом празднике ей обязательно что–то достанется. Я сама ее к этому приучила, теперь понимала. Каждый Новый год, каждая елка в детском саду, каждый поход в гости к моим подругам заканчивался тем, что Лиза получала игрушку или сладости.
– Лизонька, сегодня день рождения не у тебя. Сегодня у Коли. Ему будут дарить подарки.
– Но мне тоже хочется!
– Лиза, в следующий раз на твой день рождения тебе подарят. А сегодня мы сами дарим Коле подарок. Помнишь, мы вчера покупали ему конструктор?
– Помню. Но я тоже хочу конструктор!
– У тебя дома целая комната игрушек, – не выдержал Александр. – Можешь потерпеть один день?
Лиза надулась и снова уткнулась в планшет. Я посмотрела на Сашу. Он стиснул руль так, что побелели костяшки пальцев. Я знала, о чем он думает. Он думает о том, что его мать обязательно заметит, если Лиза устроит истерику. Что она скажет потом, когда мы уедем. Что она скажет Елене, его сестре. Что обе они будут обсуждать меня и мое воспитание недели две, а то и месяц.
Мы молчали всю оставшуюся дорогу. Двадцать минут тишины, нарушаемой только звуками игры в планшете и шумом машин за окном. Я смотрела на дома, на деревья, на облака, и думала о том, что три года назад я поклялась себе больше никогда не приезжать в этот дом. Три года назад, после той ссоры, когда Валентина Петровна сказала мне прямо в лицо, что я не умею быть женой и матерью.
Тогда я ушла, хлопнув дверью. Саша догнал меня на улице, уговаривал вернуться, извиниться. Я не вернулась. Мы ехали домой в такси, и он всю дорогу молчал, а я смотрела в окно и думала, что, может быть, это конец. Может быть, мне пора собирать вещи и уезжать к сестре в Тверь.
Но я не уехала. Потому что любила его. Потому что у нас Лиза. Потому что я не привыкла сдаваться.
После той ссоры мы не виделись с его семьей почти год. Потом Саша стал уговаривать меня поехать на Новый год. Я отказалась. Потом он попросил приехать хотя бы на Пасху. Я снова отказалась. И только когда Валентина Петровна легла в больницу с сердцем, я согласилась навестить ее. Мы пришли с Лизой, принесли фрукты и цветы. Свекровь лежала бледная, постаревшая, и я почувствовала что–то похожее на жалость.
Она поблагодарила за фрукты. Погладила Лизу по голове. Сказала, что соскучилась по внучке. И ни слова об извинениях. Ни слова о той ссоре. Будто ничего не было.
Я тогда подумала: ну что же, может быть, так и надо. Может быть, мы просто сделаем вид, что ничего не случилось, и жизнь потечет дальше. Может быть, это и есть взрослость, умение проглатывать обиды и улыбаться.
Но сегодня, когда Саша сообщил мне вчера вечером, что нас пригласили на день рождения Коли, я поняла, что ничего не забыла. Что обида сидит во мне, как заноза, и при каждом удобном случае дает о себе знать.
– Приехали, – сказал Александр, и я вздрогнула, возвращаясь в настоящее.
Мы стояли возле знакомой девятиэтажки на окраине Южного района. Дом, в котором Саша вырос, в котором его мать прожила сорок лет. Дом, где я всегда чувствовала себя чужой.
– Лиза, выключай планшет. Идем, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.
Мы вышли из машины. Саша достал из багажника коробку с подарком, большой яркий пакет, в котором лежал конструктор для восьмилетнего мальчика. Мы вчера выбирали его целый час, я настаивала на чем–то скромном, Саша говорил, что надо купить что–то приличное.
– Что значит приличное? – спросила я тогда, стоя между стеллажами детского магазина.
– Ну, чтобы не выглядело, будто мы пожадничали.
– Саша, это подарок ребенку, а не демонстрация нашего благосостояния.
– Я знаю. Но мама заметит. И Лена заметит.
Я сдалась. Мы купили конструктор за пять тысяч, хотя я считала, что это слишком дорого. Но Саша был прав: его семья всегда замечала такие вещи. Сколько стоит подарок, какой марки твоя сумка, где ты покупаешь продукты. Все имело значение.
Мы поднялись на четвертый этаж. Лифт, как всегда, не работал. Лиза хныкала, что устала, и я взяла ее за руку, почти волоча за собой. Саша шел впереди, неся подарок, и я видела, как напряжена его спина под пиджаком.
На площадке четвертого этажа он остановился, обернулся ко мне.
– Ты готова?
Я хотела сказать, что нет, не готова. Что хочу развернуться и уйти. Что не хочу снова притворяться, что все хорошо, когда все плохо. Но вместо этого я кивнула и выдавила улыбку.
– Готова.
Он позвонил в дверь. Изнутри донеслись голоса, смех, музыка. Праздник уже начался. Мы опоздали, хотя Саша специально рассчитал время так, чтобы приехать не первыми.
Дверь распахнулась, и на пороге появилась Елена, сестра Саши. Она была на два года младше его, но выглядела старше: коротко стриженные волосы, крашенные в темно–рыжий цвет, резкие черты лица, тонкие губы, сжатые в подобие улыбки.
– О, вы приехали! Наконец–то! – она посторонилась, пропуская нас. – Заходите, заходите. Мы уже начали без вас.
– Привет, Лен, – Саша поцеловал сестру в щеку. – Извини, пробки были.
– Ну да, конечно, пробки, – Елена перевела взгляд на меня. – Привет, Оля.
– Привет.
Мы обменялись формальными поцелуями, и я почувствовала холод ее кожи. Или это мне показалось. Или это я сама была холодной.
– А это кто у нас такая большая? Лизонька? – Елена присела на корточки перед дочерью. – Ты так выросла! Я тебя не узнала!
Лиза молчала, прячась за мою юбку. Она не помнила тетю Лену. Последний раз они виделись, когда Лизе было три года.
– Ну что ты молчишь, скажи здравствуйте, – я подтолкнула дочь вперед.
– Здравствуйте, – прошептала Лиза и снова спряталась за меня.
– Ой, какая стеснительная, – Елена выпрямилась. – Ну ладно, проходите. Мама на кухне, Коля в зале с гостями. Сейчас будем торт резать.
Мы прошли в квартиру, и меня сразу окутал знакомый запах: что–то среднее между лавандой и пирогами. Валентина Петровна всегда держала в шкафах саше с травами и всегда пекла по субботам. Сегодня, судя по запаху, она испекла что–то с яблоками.
В прихожей стояло несколько пар обуви: детские кроссовки, женские туфли, мужские ботинки. Значит, гости уже собрались. Я сняла свои лакированные босоножки, которые купила специально для этого визита, и переобулась в балетки. Лиза капризничала, не хотела снимать сандалии, и я молча стянула их с ее ног, стараясь не обращать внимания на то, как Елена смотрит на нас.
– Саша, иди в зал, там Коля ждет дядю Сашу, – сказала Елена. – А вы, девочки, идите на кухню, мама там.
Девочки. Я поморщилась. Мне сорок два года, я замужем девятнадцать лет, у меня ребенок, я работаю главным бухгалтером в строительной компании, я плачу ипотеку и налоги, а она называет меня девочкой.
Саша посмотрел на меня, и в его глазах было что–то вроде мольбы. Я кивнула. Он пошел в зал, неся подарок, а я взяла Лизу за руку и направилась на кухню.
Кухня была большой, светлой, с окном во двор. На подоконнике стояли горшки с геранью, на стенах висели расшитые полотенца, на столе лежала кружевная скатерть. Все, как всегда. Все, как двадцать лет назад, когда я впервые пришла сюда в гости.
За столом сидела Валентина Петровна. Она разговаривала с какой–то женщиной, которую я не знала, и обе они смеялись. Когда мы вошли, свекровь подняла голову, и улыбка на ее лице стала немного более натянутой.
– Оля! Как хорошо, что ты приехала! – она встала, и я увидела, что она постарела. Волосы совсем седые, хотя она их красила раньше. Морщины глубже. Спина чуть согнута.
Но взгляд такой же. Острый, оценивающий, пронизывающий.
– Здравствуйте, Валентина Петровна, – я подошла, и мы обнялись формально, едва соприкоснувшись.
– Здравствуй, доченька. А это кто? Это моя внученька? – она присела перед Лизой. – Ой, какая красавица! Вылитая бабушка!
Лиза снова спряталась за меня, и я погладила ее по голове.
– Лиза, поздоровайся с бабушкой.
– Не хочу.
Повисла неловкая пауза. Валентина Петровна медленно выпрямилась, и я видела, как что–то мелькнуло в ее глазах. Что–то похожее на разочарование. Или на осуждение.
– Ну что же, дети такие, – сказала она наконец. – Стесняются. Это нормально.
Но тон ее говорил, что это не нормально. Что воспитанный ребенок должен здороваться со старшими. Что я, как мать, должна была научить дочь элементарной вежливости.
– Она просто устала с дороги, – сказала я, хотя знала, что это звучит как оправдание.
– Конечно, конечно. Садитесь, я сейчас чай налью. Или кофе хотите? У меня есть хороший кофе, привезли из Италии.
– Чай, спасибо.
Я села за стол, Лизу усадила рядом с собой. Незнакомая женщина улыбнулась мне.
– Я Марина, подруга Валентины Петровны, – представилась она. – Очень приятно.
– Оля. Приятно познакомиться.
Валентина Петровна суетилась у плиты, доставала чашки, наливала кипяток из чайника. Я смотрела на ее спину и думала, о чем они говорили до нашего прихода. О детях? О погоде? Или обо мне?
– Как жизнь, Оленька? – спросила свекровь, не оборачиваясь. – Работаешь еще на том же месте?
– Да, работаю.
– И как там? Много работы?
– Достаточно.
– А Лизу кто забирает из садика, если ты до вечера на работе?
Вот оно. Началось. Я сделала глубокий вдох.
– Я забираю. У меня гибкий график.
– А, ну хорошо, хорошо. А то я думала, может, няню наняли. Сейчас многие нанимают.
– Нет, мы справляемся сами.
Валентина Петровна поставила передо мной чашку с чаем и села напротив. Посмотрела на меня долгим взглядом.
– Ты похудела.
– Нет, я в той же форме.
– Нет, похудела. Лицо осунулось. Надо больше есть, Оленька. Мужчины любят, когда женщина в теле.
Я сжала губы. Это тоже было знакомо. Комментарии о моей внешности, о моем весе, о моей одежде. Всегда с улыбкой, всегда с заботой в голосе, но с подтекстом, который невозможно было не уловить.
– Я в порядке, спасибо.
– Ну–ну. Я просто волнуюсь. Ты же знаешь, я вас люблю, как своих детей. Саша мне вчера звонил, говорил, что вы приедете. Я так обрадовалась! Думала, может, вы уже совсем забыли дорогу к нам.
– Мы были заняты, – сказала я ровным тоном. – У Лизы садик, кружки, у нас работа.
– Конечно, конечно. Все заняты. Только семью забывать нельзя, Оленька. Семья, это же главное.
Я молчала. Пила чай, обжигая губы. Лиза ерзала на стуле, ей было скучно.
– Мам, а можно мне пойти посмотреть, что там в другой комнате? – шепнула она мне на ухо.
– Иди, только тихо себя веди.
Лиза соскочила со стула и выбежала из кухни. Валентина Петровна проводила ее взглядом.
– Шустрая девочка. Прям как Саша в детстве был. Не усидит на месте.
– Да, активная.
– А как она в садике? Слушается воспитателей?
– В основном слушается.
– В основном, – повторила свекровь. – А что, бывает, не слушается?
Я поставила чашку на стол.
– Бывает. Она ребенок.
– Ну да, дети все разные. Вот Коля, например, очень послушный мальчик. Лена его хорошо воспитала. Он и в школе учится отлично, и дома помогает. Золотой ребенок.
Подруга Валентины Петровны, Марина, кивнула.
– Да, я видела, какой он молодец. Сам гостей встречает, всем спасибо говорит за подарки. Воспитанный очень.
Я чувствовала, как во мне закипает злость. Они не говорили прямо, но смысл был ясен: Коля хороший, воспитанный, а Лиза какая–то не такая. И это моя вина.
Из зала донесся детский смех и голос Саши. Он что–то рассказывал, и дети хохотали. Я представила, как он там стоит, улыбается, делает вид, что все прекрасно, что мы одна большая дружная семья.
– Валентина Петровна, а можно мне посмотреть на Колю? Поздравить его, – сказала я, вставая.
– Конечно, иди, иди. Он там, в зале. Только мы скоро торт будем резать, так что далеко не уходи.
Я вышла из кухни, чувствуя на себе их взгляды. В коридоре было тихо, только из зала доносились голоса. Я прислонилась к стене, закрыла глаза. Десять минут. Мы здесь всего десять минут, а я уже хочу бежать.
Телефон в кармане моего платья завибрировал. Я достала его. Сообщение от Саши: «Как ты?»
Я набрала: «Нормально», и отправила. Ложь, но что еще я могла написать? Что его мать уже успела сделать три колких замечания? Что я чувствую себя так, будто сдаю экзамен, который заранее провалила?
Из зала вышел мужчина лет пятидесяти, незнакомый мне. Он кивнул мне и направился в сторону туалета. Я стояла, прислонившись к стене, и думала о том, сколько еще мне здесь быть. Два часа? Три?
– Тетя Оля?
Я обернулась. На пороге зала стоял мальчик в нарядной рубашке и брюках. Коля. Именинник. Я видела его фотографии, которые Саше иногда присылала Елена, но вживую встречала его в последний раз, когда ему было пять.
– Привет, Коля. С днем рождения!
– Спасибо, – он улыбнулся. – Дядя Саша сказал, что вы мне подарок привезли.
– Да, привезли. Он там, наверное, в зале.
– Ага, я видел. Большая коробка. Это конструктор?
– Сюрприз, – я улыбнулась. – Скоро узнаешь.
Он кивнул и убежал обратно в зал. Воспитанный ребенок. Вежливый. Такой, каким должна быть Лиза, если верить Валентине Петровне.
Я вздохнула и пошла в зал. Надо было показаться, поздороваться с остальными гостями, сделать вид, что я рада быть здесь.
В зале было человек двенадцать. Взрослые сидели на диване и в креслах, дети бегали вокруг стола, на котором стояли тарелки с пирогами, салатами, нарезками. В углу стояла стопка подарков, ярких коробок разного размера. Я узнала несколько лиц: двоюродная сестра Саши, ее муж, еще какие–то родственники. Все они смотрели на меня с любопытством.
Саша сидел на диване, разговаривал с мужчиной средних лет. Увидев меня, он встал.
– Вот и Оля пришла. Знакомьтесь, это моя жена.
Я поздоровалась, пожала несколько рук, выслушала несколько фраз вроде «Наконец–то познакомились» и «Саша столько о вас рассказывал». Ложь. Саша никогда не рассказывал о нас своим родственникам. Он вообще старался как можно меньше говорить о семейной жизни в присутствии матери.
Лиза сидела в углу, снова уткнувшись в планшет. Я подошла к ней.
– Лиз, убери планшет. Некрасиво сидеть в гостях с гаджетом.
– Не хочу. Мне скучно.
– Лиза.
– Ну мам!
Несколько человек обернулись на наши голоса. Я почувствовала, как краснею.
– Убери планшет, я сказала.
Лиза надулась, но послушалась. Сунула планшет в мою сумку и снова забилась в угол. Я села рядом с ней, чувствуя на себе взгляды. Неодобрительные, осуждающие. Вот, мол, не может справиться с ребенком.
Елена вошла в зал с подносом, на котором стояли бокалы с вином и соком.
– Так, гости дорогие, давайте выпьем за именинника! Коля, иди сюда, сынок!
Коля подошел к матери, и Елена обняла его за плечи. Они стояли рядом, улыбались, и все начали доставать телефоны, чтобы сфотографировать.
– За нашего мальчика! – сказал кто–то из гостей, подняв бокал. – Чтобы рос здоровым, умным, счастливым!
– Чтобы учился на пятерки!
– Чтобы родителей радовал!
Все выпили. Я пригубила вино, кислое, дешевое. Саша стоял рядом со мной, и я чувствовала, как он напряжен.
– А теперь подарки! – объявила Елена. – Коля, садись, тебе сейчас будут вручать подарки!
Коля сел на стул в центре комнаты, и гости начали по очереди подходить к нему с коробками. Первой была какая–то тетя, которая подарила набор для рисования. Коля вежливо поблагодарил, развернул подарок, показал всем.
Потом подошел двоюродный дядя с большой коробкой. Внутри оказался робот на радиоуправлении. Дети ахнули, Коля просиял.
– Ух ты! Спасибо, дядя Вова! Это то, что я хотел!
Потом еще подарки: книги, конструкторы, настольные игры, одежда. С каждым подарком гора коробок рядом с Колей росла. Он благодарил, улыбался, обнимал дарителей. Идеальный ребенок.
Я краем глаза посмотрела на Лизу. Она сидела, уставившись на подарки, и в ее глазах было что–то, что мне не понравилось. Жадность. Зависть.
– Лиза, – шепнула я, – не смотри так.
– Почему ему так много подарков? – прошептала она в ответ.
– Потому что у него день рождения.
– А когда у меня будет день рождения?
– Через четыре месяца. В октябре. Ты же знаешь.
– Это долго!
– Тише. Не сейчас.
Саша подошел к Коле со своим подарком. Большая яркая коробка, перевязанная лентой. Коля развернул ее, и ахнул.
– Ого! Это же набор «СуперТехник–3000»! Мам, смотри, это же который я хотел!
Елена улыбнулась.
– Ну конечно, дядя Саша и тетя Оля знали, что тебе подарить. Спасибо вам огромное!
Коля вскочил и обнял Сашу. Потом подошел ко мне, неуверенно, и тоже обнял.
– Спасибо, тетя Оля.
– Пожалуйста, Коля. Играй с удовольствием.
Гости зашумели, обсуждая подарки. Кто–то сказал, что такой конструктор стоит дорого. Кто–то добавил, что это очень хороший подарок, развивающий. Валентина Петровна, которая зашла в зал, кивнула с одобрением.
– Молодцы, что не пожалели денег на племянника.
Я сжала кулаки. Не пожалели денег. Будто это какая–то милость с нашей стороны.
Лиза потянула меня за рукав.
– Мам, а мне тоже дадут подарок?
Я наклонилась к ней.
– Нет, Лиза. Сегодня не тебе дарят подарки.
– Но почему? Я тоже хочу!
– Лиза, помолчи, пожалуйста.
Но она не послушалась. Она встала, подошла к Коле и сказала громко, на весь зал:
– Коля, а можно мне один твой подарок?
Все замолчали. Повернулись к ней. Коля смотрел на Лизу с недоумением.
– Что?
– Ну у тебя их так много. Можно мне один?
Я вскочила, подбежала к дочери, схватила ее за руку.
– Лиза, пошли отсюда. Сейчас же.
– Но я хочу подарок! Мне тоже хочется!
– Лиза!
Она вырвала руку и заплакала. Громко, в голос, так, что все в комнате замерли.
– Я хочу подарок! Хочу! Почему ему дарят, а мне нет? Я тоже хочу конструктор! Хочу робота! Хочу!
Лицо Елены вытянулось. Валентина Петровна сложила руки на груди, и в ее глазах читалось торжество. Вот, мол, я же говорила, что ребенок невоспитанный.
Саша подошел, попытался успокоить дочь.
– Лизонька, ну что ты. Давай выйдем, я тебе объясню.
– Не надо объяснять! Я хочу подарок!
Она упала на пол, начала колотить ногами по ковру. Истерика. Настоящая, полноценная истерика, с криками, слезами, соплями.
Я стояла над ней, чувствуя, как весь зал смотрит на меня. Осуждает. Презирает.
И что–то во мне сломалось.
– Лиза, встань. Немедленно. Мы уходим.
Я схватила ее за руку, подняла с пола. Она вырывалась, кричала, но я держала крепко.
– Оля, подожди, – начал Саша, но я не слушала.
Я потащила Лизу к выходу, но Валентина Петровна преградила мне путь.
– Ольга, может, не надо так резко? Посидите, успокойте ребенка.
Я посмотрела ей в глаза. И сказала то, что не собиралась говорить. То, что копилось во мне три года.
– Знаете что, Валентина Петровна? Может, если бы вы не внушали своим детям, что подарки, это способ показать, кто в семье главнее, моя дочь не устраивала бы истерик!
Она побледнела.
– Что ты сказала?
– Я сказала то, что думаю. Вы всегда придавали значение тому, кто сколько потратил, кто что подарил, кто как выглядит. Вы сами создали эту атмосферу! А теперь смотрите на мою дочь и осуждаете, что она хочет того же внимания!
– Оля, перестань! – Саша схватил меня за плечо, но я стряхнула его руку.
– Нет, не перестану! Я молчала три года! Три года я терпела ваши намеки, ваши взгляды, ваши комментарии! Я не такая хозяйка, не такая мать, не такая жена! Знаете что? Мне надоело!
Елена шагнула вперед.
– Ты себя слышишь? Ты пришла в наш дом, и устраиваешь скандал!
– Я не устраиваю скандал! Я говорю правду!
– Какую правду? Что мы виноваты в том, что твой ребенок не умеет себя вести?
– Мой ребенок просто хочет внимания! Того же внимания, которое вы всю жизнь дарили Коле, а не Лизе! Потому что Коля, это ребенок вашей любимой дочери, а Лиза, это ребенок той невестки, которая вам никогда не нравилась!
Валентина Петровна всплеснула руками.
– Господи, да о чем ты говоришь? Мы всегда относились к Лизе хорошо!
– Хорошо? Вы видели ее три раза за три года! Три раза! Вы даже на ее день рождения в прошлом году не пришли, сославшись на то, что у вас болит голова! А на день рождения Коли вы собрали весь род!
– Мы не пришли, потому что ты сама не хотела нас видеть!
– Я не хотела, потому что каждый раз, когда вы приходили, вы умудрялись сказать что–то такое, что я потом неделю не могла спать!
Гости в зале притихли. Кто–то вышел на кухню, кто–то смотрел в пол. Лиза перестала плакать, стояла рядом со мной, держась за мою юбку, и всхлипывала.
Саша стоял посередине, бледный, растерянный.
– Оля, хватит. Пожалуйста.
Я посмотрела на него. На его лицо, на котором читалась мольба. Он хотел, чтобы я замолчала. Чтобы я проглотила все обратно, извинилась, сделала вид, что ничего не произошло.
Но я не могла.
– Саша, я устала. Я устала притворяться, что все нормально. Я устала быть виноватой во всем. Я устала от того, что твоя семья смотрит на меня, как на чужую!
– Никто не смотрит на тебя как на чужую!
– Смотрят! Всегда смотрели! С самого первого дня, когда ты привел меня сюда, твоя мать сказала мне: «Надеюсь, ты будешь достойна моего сына». Достойна! Будто я какая–то претендентка на трон!
Валентина Петровна покачала головой.
– Я не это имела в виду.
– Вы имели в виду именно это. И с тех пор каждый раз, когда мы встречаемся, вы проверяете, достойна ли я. И знаете что? Мне все равно. Потому что я не собираюсь доказывать вам ничего.
Елена фыркнула.
– Да кто ты такая, чтобы так разговаривать с нашей матерью?
– Я жена ее сына. И мать ее внучки. И я имею право на уважение.
– Уважение надо заслужить, – отрезала Елена.
– Заслужить? Я девятнадцать лет в браке с вашим братом. Я родила ребенка. Я работаю, я веду дом, я воспитываю дочь. Чего еще вам надо?
– Нам надо, чтобы ты вела себя прилично! – Валентина Петровна повысила голос. – Чтобы ты не устраивала сцен на детском празднике! Чтобы ты не обвиняла нас в том, в чем мы не виноваты!
– Вы виноваты, – я сказала тихо, но твердо. – Вы виноваты в том, что разделили семью. Вы виноваты в том, что Саша разрывается между нами. Вы виноваты в том, что моя дочь чувствует себя ненужной в этом доме.
Саша закрыл лицо руками.
– Боже, Оля, остановись.
Но я не могла остановиться. Слова лились из меня, как вода из прорванной плотины. Все, что я держала в себе три года, все обиды, все боли, все невысказанное.
– Ты хочешь, чтобы я остановилась? Хорошо. Я остановлюсь. Мы уходим. Лиза, пошли.
Я взяла дочь за руку и направилась к выходу. Саша преградил мне дорогу.
– Куда ты идешь?
– Домой.
– Оля, подожди. Давай обсудим.
– Обсуждать нечего. Я сказала все, что думаю. Больше я сюда не приду.
– Ты не можешь просто уйти!
– Могу. И ухожу.
Я обошла его, прошла в прихожую. Стала обувать Лизу, которая плакала тихо, уткнувшись мне в плечо.
Саша вышел следом за мной. Валентина Петровна тоже.
– Ольга, если ты сейчас уйдешь, не жди, что я когда–нибудь забуду это, – сказала свекровь.
Я обернулась.
– Я и не жду. Живите, как хотите. Но без нас.
– Оля! – Саша схватил меня за руку. – Ты же понимаешь, что говоришь?
– Понимаю. Я говорю, что я больше не намерена терпеть это. Либо ты выбираешь нас, либо их.
Он побледнел.
– Ты ставишь меня перед выбором?
– Ты сам себя поставил, Саш. Много лет назад. Когда ты молчал, пока твоя мать унижала меня. Когда ты делал вид, что не замечаешь, как твоя сестра язвит в мой адрес. Когда ты просил меня терпеть, вместо того чтобы защитить.
Он молчал. Стоял, опустив голову, и молчал.
– Вот и все, – сказала я. – Пойдем, Лиза.
Мы вышли из квартиры. Я захлопнула дверь и пошла к лестнице. Лиза плакала, я тоже плакала, но шла вперед, не оглядываясь.
На улице я остановилась, достала телефон, вызвала такси. Минут через пять подъехала машина. Мы сели, и я назвала адрес.
Водитель посмотрел на меня в зеркало.
– Все в порядке?
– Да. Спасибо.
Мы ехали через город. Лиза уснула у меня на коленях, всхлипывая во сне. Я гладила ее по голове и смотрела в окно на проплывающие мимо дома, деревья, людей.
Мой телефон звонил. Саша. Я сбросила звонок. Он позвонил снова. Я снова сбросила. На третий раз я выключила телефон.
Дома я уложила Лизу на диван, накрыла пледом. Села рядом, смотрела на нее. Она спала, сопя носом, и на ее лице были следы слез.
Моя девочка. Моя избалованная, капризная, но такая любимая девочка.
Я знала, что была не права, позволяя ей капризничать. Я знала, что балую ее слишком сильно. Но я не могла иначе. Потому что хотела дать ей то, чего не было у меня в детстве. Внимание. Заботу. Уверенность в том, что ее любят.
Но где та грань, за которой забота превращается в потакание? Где тот момент, когда любовь становится слабостью?
Я не знала ответа.
Часа через два я услышала звук ключа в замке. Саша вернулся. Я встала, вышла в прихожую. Он стоял у двери, снимал ботинки, и не смотрел на меня.
– Привет, – сказала я.
– Привет.
Мы прошли на кухню. Я поставила чайник. Он сел за стол, положил руки на столешницу.
– Она спит?
– Да.
Молчание. Долгое, тяжелое.
– Мама очень расстроилась, – сказал он наконец.
– Знаю.
– Лена сказала, что ты вела себя неадекватно.
– Возможно.
– Оля, ты понимаешь, что наговорила?
Я налила кипяток в чашки, положила чайные пакетики.
– Понимаю. Я сказала правду.
– Какую правду? Ты обвинила мою мать в том, что она плохо относится к Лизе!
– Потому что это так.
– Это не так! Она любит Лизу!
– Саша, она видела ее три раза за три года. Три раза. Ты называешь это любовью?
Он провел рукой по лицу.
– Она пожилая. У нее здоровье не очень. Ей трудно ездить к нам.
– Но к Елене она ездит каждую неделю.
– Елена живет в том же районе!
– А мы живем в сорока минутах езды. Это не край света, Саш.
Он замолчал. Я села напротив него, обхватила чашку руками.
– Послушай, я не хочу ссориться. Но я больше не могу притворяться, что меня устраивает эта ситуация.
– Какая ситуация?
– То, что твоя семья меня не принимает. То, что они смотрят на меня сверху вниз. То, что каждый наш визит превращается в экзамен, который я заведомо проваливаю.
– Ты преувеличиваешь.
– Нет, не преувеличиваю. Ты просто не замечаешь. Или не хочешь замечать.
Он посмотрел на меня.
– Что ты хочешь, чтобы я сделал?
– Я хочу, чтобы ты был на моей стороне. Не посередине, а на моей стороне. Чтобы когда твоя мать говорит что–то обидное, ты не молчал, а защищал меня.
– Я защищаю тебя!
– Нет, Саш. Ты пытаешься всех примирить. А это невозможно. Потому что твоя мать не хочет мириться. Она хочет, чтобы я была такой, какой она меня видит. Послушной, тихой, удобной.
– Моя мать просто из другого поколения. У нее свои взгляды.
– И эти взгляды мне не подходят. Я не буду подстраиваться под них.
Он вздохнул.
– Значит, ты хочешь, чтобы я выбрал между вами?
– Я хочу, чтобы ты выбрал свою семью. Меня и Лизу. Мы, твоя семья, а не твоя мать.
– Она тоже моя семья!
– Она твоя мать. Но я, твоя жена. И у меня есть право на то, чтобы мой муж меня поддерживал.
Мы сидели молча. Чай остывал в чашках. За окном темнело.
– Я не знаю, что делать, – сказал он тихо.
– Я тоже не знаю.
– Ты правда хочешь, чтобы мы больше не общались с моей семьей?
Я задумалась. Хотела ли я этого? Честно, не знала. Я хотела покоя. Я хотела, чтобы меня уважали. Я хотела, чтобы моя дочь не чувствовала себя ненужной.
– Я хочу, чтобы если мы общаемся, то на равных. Чтобы твоя мать не считала, что имеет право указывать мне, как жить. Чтобы твоя сестра не позволяла себе колкости в мой адрес. Чтобы к Лизе относились так же, как к Коле.
– А если они не согласятся?
– Тогда мы не общаемся.
Он покачал головой.
– Ты ставишь ультиматум.
– Я ставлю границы. Есть разница.
Саша встал, подошел к окну. Стоял, глядя во двор, где в свете фонарей гуляли люди с собаками.
– Знаешь, – сказал он, не оборачиваясь, – я всю жизнь пытался быть хорошим сыном. Слушался маму, помогал ей, заботился. И мне казалось, что это правильно.
– Это правильно.
– Но теперь я понимаю, что где–то по пути я перестал быть хорошим мужем. Потому что пытаясь угодить ей, я игнорировал тебя.
Я встала, подошла к нему. Обняла сзади, прижалась лбом к его спине.
– Саш, я не хочу, чтобы ты переставал общаться с матерью. Я просто хочу, чтобы у нас были здоровые отношения. Чтобы она понимала, что у тебя своя жизнь, своя семья, свои правила.
– А если она не поймет?
– Тогда это ее выбор. Но наш выбор, жить так, как мы считаем нужным.
Он обернулся, обнял меня. Мы стояли так, прижавшись друг к другу, и я чувствовала, как бьется его сердце.
– Я люблю тебя, – сказал он.
– Я тебя тоже.
– Но я не знаю, как это исправить.
– Я тоже не знаю. Но мы найдем способ.
Мы разошлись, я пошла проверить Лизу. Она спала, раскинув руки. Я накрыла ее получше, поцеловала в лоб.
Моя девочка. Из–за нее все началось. Или не из–за нее, а из–за меня, из–за моего неумения сказать «нет», из–за моего желания компенсировать ей нехватку внимания со стороны бабушки.
Я вернулась на кухню. Саша сидел за столом, уткнувшись в телефон.
– Мама пишет, – сказал он. – Просит приехать, поговорить.
– Когда?
– Завтра.
Я села напротив.
– Ты хочешь поехать?
– Не знаю. Ты поедешь?
Я подумала. Поеду ли я? Смогу ли я сесть снова за тот стол, посмотреть в глаза Валентине Петровне, выслушать ее упреки?
– Если поеду, то только вместе с тобой. И только если ты пообещаешь, что будешь на моей стороне.
Он кивнул.
– Обещаю.
– Тогда поеду.
Мы сидели молча. Я думала о завтрашнем разговоре. О том, что я скажу. О том, что скажет она. О том, возможно ли вообще найти общий язык с человеком, который убежден в своей правоте.
Телефон Саши снова завибрировал. Он посмотрел на экран.
– Лена тоже пишет. Говорит, что Коля расстроился. Что праздник испорчен.
Мне стало стыдно. Я испортила ребенку день рождения. Из–за меня, из–за моей неспособности сдержаться, мальчик запомнит этот день не подарками и тортом, а скандалом.
– Напиши ей, что я извинюсь перед Колей. Позвоню ему завтра.
Саша набрал сообщение. Потом положил телефон на стол и посмотрел на меня.
– А перед мамой извинишься?
Я задумалась. Извинюсь ли? За что? За то, что сказала правду? За то, что не сдержалась?
– Извинюсь за форму. Но не за содержание.
Он кивнул.
– Наверное, это справедливо.
Мы снова замолчали. Я смотрела на него, на его усталое лицо, на серые волосы у висков, которых еще несколько лет назад не было. Мой муж. Отец моей дочери. Человек, с которым я прожила девятнадцать лет.
Неужели из–за сегодняшнего дня все может рухнуть?
– Саш, а ты думал когда–нибудь о том, чтобы мы развелись?
Он вздрогнул.
– Что? Оля, при чем тут развод?
– Ну, если мы не найдем решения. Если твоя мать не примет меня. Если мы будем и дальше жить в этом напряжении.
Он встал, подошел ко мне, взял за руки.
– Слушай меня внимательно. Я не хочу развода. Никогда не хотел. Да, у нас проблемы. Да, я облажался, не защищая тебя. Но я люблю тебя. И люблю Лизу. И я сделаю все, чтобы это исправить.
– Но как?
– Не знаю. Но найду способ.
Я хотела верить ему. Хотела верить, что все наладится, что мы найдем выход, что семья не развалится.
Но страх оставался. Страх того, что Валентина Петровна никогда не примет меня. Что Саша так и будет разрываться между нами. Что Лиза вырастет, чувствуя себя нелюбимой внучкой.
– Давай ляжем спать, – сказал Саша. – Завтра разберемся.
Я кивнула. Мы перенесли Лизу в ее комнату, уложили в кровать. Я переодела ее в пижаму, она даже не проснулась. Поцеловала на ночь.
В спальне я легла, уставившись в потолок. Саша лег рядом, обнял меня.
– Все будет хорошо, – прошептал он.
– Откуда ты знаешь?
– Не знаю. Но хочу верить.
Я закрыла глаза. Засыпала долго, прокручивая в голове сегодняшний день. Слова, которые я сказала. Лица, которые видела. Слезы Лизы. Лицо Валентины Петровны.
Утром я проснулась от того, что Лиза забралась ко мне в кровать.
– Мам, а мы больше не пойдем к бабушке? – спросила она тихо.
Я погладила ее по голове.
– Не знаю, солнышко. Может быть, пойдем. А может, нет.
– Я не хочу туда идти. Там было страшно.
– Почему страшно?
– Ты кричала. И все смотрели на меня.
Мне стало больно. Я прижала дочь к себе.
– Прости, Лизонька. Прости, что я так повела себя.
– А почему ты кричала на бабушку?
Как объяснить шестилетнему ребенку, что иногда взрослые не могут договориться? Что иногда обиды копятся годами, а потом выплескиваются в один миг?
– Потому что я устала, дочка. Устала от того, что бабушка говорила мне неприятные вещи.
– А что она говорила?
– Взрослые вещи. Ты не поймешь.
Лиза помолчала.
– Мам, а я правда плохо себя вела?
Я вздохнула.
– Да, Лиз. Плохо. Нельзя требовать подарки на чужом дне рождения.
– Но я так хотела!
– Я знаю. Но иногда надо уметь ждать. Твой день рождения будет через четыре месяца. Тогда тебе подарят подарки.
– А много?
– Столько, сколько захотят те, кто тебя любит.
Она задумалась.
– А бабушка меня любит?
Я не знала, что ответить. Любит ли Валентина Петровна Лизу? Наверное, да. По–своему. Но этой любви недостаточно, чтобы преодолеть неприязнь к матери ребенка.
– Любит, – сказала я наконец. – Просто не умеет это показывать.
Лиза кивнула и уткнулась мне в плечо. Мы лежали так, обнявшись, пока не вошел Саша с подносом.
– Завтрак в постель для моих любимых девочек, – объявил он.
На подносе были блины, сметана, варенье, чай. Мы сели, стали есть. Лиза развеселилась, смеялась, мазала блины вареньем. Обычное субботнее утро. Будто вчера ничего не было.
Но я знала, что было. И знала, что впереди разговор, которого я боялась.
После завтрака Саша сказал:
– Я позвонил маме. Она ждет нас в два часа.
Я кивнула.
– Хорошо.
– Ты точно готова?
– Нет. Но поеду.
Мы собирались молча. Я надела то же платье, что и вчера. Саша, ту же рубашку. Лизу оставили дома, с моей сестрой, которая согласилась посидеть с ней.
В машине мы молчали. Я смотрела в окно, на те же улицы, что и вчера. Только сегодня было пасмурно, небо затянуто облаками.
Мы приехали. Поднялись на четвертый этаж. Саша позвонил.
Дверь открыла Валентина Петровна. Она была бледной, осунувшейся. Посмотрела на меня долгим взглядом.
– Проходите.
Мы прошли на кухню. Села за стол, тот же, что и вчера. Валентина Петровна села напротив.
– Хотите чаю?
– Нет, спасибо.
Молчание.
– Ну, – сказала она наконец. – Я слушаю.
Я сделала глубокий вдох.
– Валентина Петровна, я хочу извиниться за то, как повела себя вчера. Я не должна была кричать. Это было неправильно.
Она кивнула.
– Принято.
– Но, – продолжила я, – я не извиняюсь за то, что сказала. Потому что это правда. Вы действительно относитесь ко мне предвзято. И к Лизе тоже.
Ее лицо окаменело.
– Я не согласна.
– Вы не замечаете. Но это так. Каждый раз, когда мы встречаемся, вы находите способ сказать что–то обидное. Про мою работу, про мой вес, про мое воспитание Лизы.
– Я просто высказываю свое мнение.
– Ваше мнение звучит как критика.
Она помолчала.
– Может быть, я действительно бываю резкой. Но это не значит, что я вас не люблю.
– Валентина Петровна, любовь, это не только слова. Это поступки. Это внимание. Это уважение.
– Я уважаю вас!
– Нет. Вы уважаете Сашу. А меня вы терпите. И это чувствуется.
Она отвернулась к окну.
– Может быть, я не умею выражать чувства. Может быть, я слишком требовательная. Но я хочу лучшего для своего сына и для своей внучки.
– Лучшее для них, это счастливая семья. А не семья, в которой все время напряжение.
Она посмотрела на Сашу.
– Ты согласен с ней?
Он кивнул.
– Да, мам. Я согласен. Оля права. Мы не можем так жить дальше.
– И что вы предлагаете?
– Я предлагаю начать с чистого листа, – сказала я. – Забыть старые обиды. Строить отношения заново. Но на равных. Не как свекровь и невестка, а как две взрослые женщины, у которых есть общая цель, благополучие этой семьи.
Валентина Петровна долго молчала. Потом вздохнула.
– Хорошо. Попробуем.
– Правда? – я не поверила своим ушам.
– Правда. Но и ты должна понять, что я не изменюсь за один день. Я такая, какая есть.
– Я понимаю. Я тоже не идеальна.
Мы посмотрели друг на друга. И впервые за много лет я увидела в ее глазах не осуждение, а что–то похожее на понимание.
Саша взял нас обеих за руки.
– Спасибо. Спасибо вам обеим.
Мы посидели еще немного, поговорили о Лизе, о Коле, о планах на лето. Разговор был осторожным, натянутым, но это было начало.
Когда мы уходили, Валентина Петровна обняла меня. Не формально, а по–настоящему.
– Приезжайте с Лизой в следующую субботу. Я испеку пирог.
– Приедем.
В машине Саша взял меня за руку.
– Ну как?
– Не знаю, – призналась я. – Посмотрим. Может, получится. А может, нет.
– А ты веришь, что получится?
Я посмотрела на него. На его лицо, в котором читалась надежда.
– Хочу верить.
Мы ехали домой, и я думала о том, что жизнь, это череда компромиссов. Что идеальных семей не бывает. Что главное, не избегать конфликтов, а уметь их решать.
Дома нас встретила Лиза, радостная, с рисунком в руках.
– Мам, смотри, я нарисовала нашу семью!
На рисунке были я, Саша, Лиза. И рядом, чуть в стороне, бабушка и дедушка. Все держались за руки.
– Красиво, – сказала я, обнимая дочь. – Очень красиво.
И в этот момент я подумала, что, может быть, все действительно будет хорошо. Не сразу, не легко, но со временем.
Вечером, когда Лиза легла спать, мы с Сашей сидели на кухне, пили чай.
– Как думаешь, что будет дальше? – спросил он.
Я пожала плечами.
– Не знаю, Саш. Честно. Может, мы найдем общий язык с твоей мамой. Может, нет. Но я знаю одно: мы попытаемся.
– Этого достаточно?
– Надеюсь.
Он обнял меня, и мы сидели так, обнявшись, слушая тишину квартиры.
За окном стемнело. Город засыпал. А мы сидели на кухне и думали о завтрашнем дне.
– И что теперь будет? – спросила я, глядя на свои руки.
Саша помолчал, потом ответил тихо:
– Не знаю. Просто дай мне время.
– Время у нас есть, Саш. Вопрос в том, есть ли у нас силы.
