Телефон зазвонил в самый неподходящий момент. Светлана вытирала руки о кухонное полотенце, на плите дожаривались котлеты, из гостиной доносился голос ведущего какого-то вечернего шоу. Игорь полулежал на диване с планшетом, изредка хмыкал, читая что-то рабочее.
— Алло, — сказала она, зажав телефон плечом и снова потянувшись к сковородке.
— Девушка, вы дочь Тамары Ивановны? — голос был чужой, тревожный, женский.
— Да, а что случилось?
— Я Зинаида Петровна, соседка ваша по лестничной площадке. Вашей маме плохо. Очень плохо. Я скорую вызвала, они уже здесь, но врач говорит, надо родных срочно. Она без сознания.
Светлана выключила конфорку машинально, даже не глядя. Котлеты остались лежать в масле, темнея по краям.
— Как без сознания? Что с ней?
— Я не знаю, милая, я просто услышала стук, пришла, а она на полу. Лицо перекошено. Врач сказал, похоже на инсульт. Вы приедете?
— Да. Да, конечно. Сейчас.
Она положила трубку. Стояла посреди кухни и смотрела на сковородку, на полотенце в руках, на свет лампы над столом. Все было как всегда, но что-то внутри уже треснуло, беззвучно и окончательно.
— Игорь, — позвала она, выходя в гостиную.
Он не отрывался от экрана.
— Мне надо ехать к маме. Ей плохо. Инсульт, наверное.
Теперь он поднял глаза, но лицо его оставалось спокойным, даже слегка недовольным.
— Сейчас? Свет, уже девятый час. Ты же знаешь, у меня завтра с утра совещание.
— Игорь, ты слышал, что я сказала? Инсульт.
Он вздохнул, отложил планшет.
— Слышал. Но что ты сделаешь сейчас? Врачи там, они разберутся. Позвони утром, узнай, в какую больницу положили. Поедешь днем, спокойно.
Светлана смотрела на него и не узнавала. Хотя нет, узнавала. Именно таким он и был всегда: удобным, рациональным, чужим в моменты, когда требовалось что-то настоящее.
— Я поеду сейчас, — сказала она тихо.
— Как хочешь. Только не проси меня с тобой. У меня важная встреча. Разберешься сама, потом расскажешь.
Она кивнула, развернулась и пошла одеваться.
В электричке было почти пусто. Светлана сидела у окна, смотрела на мелькающие огни пригородов и пыталась вспомнить, когда последний раз видела мать. Месяца три назад? Четыре? Звонила редко, по праздникам, коротко: как дела, все нормально, до свидания. Мать никогда не жаловалась, не просила приехать, жила одна в своей хрущевке в Малиновке, в полутора часах езды от столицы. Светлане всегда казалось, что так удобнее для обеих: не мешать друг другу, не цепляться, не выяснять старые обиды.
Теперь она сидела в дребезжащем вагоне и понимала, что удобство это было ложным. Что за ним пряталась простая трусость: боязнь увидеть в матери себя через двадцать лет, боязнь признать, что связь между ними когда-то оборвалась и так и не срослась.
Больница встретила запахом хлорки и тишиной ночных коридоров. Дежурная медсестра, не поднимая глаз от журнала, ткнула пальцем в сторону реанимации.
— Тамара Ивановна Крылова? Четвертая палата. Но к ней нельзя, только завтра с утра.
— Я дочь.
— Ну и что? Врач скажет, когда можно.
Светлана села на жесткую скамейку в коридоре. Ждала час, может, больше. Потом вышел врач, молодой, уставший, с синяками под глазами.
— Родственники Крыловой?
Она вскочила.
— Я дочь.
Он кивнул, присел рядом, достал измятую пачку сигарет, но не закурил, просто повертел в руках.
— Обширный ишемический инсульт. Левая сторона парализована. Речь нарушена. Сознание ясное, но контакт затруднен. Ей семьдесят восемь, да?
— Да.
— В таком возрасте прогноз осторожный. Может восстановиться частично, может нет. Зависит от многих факторов. Сейчас стабилизируем, потом переведем в неврологию. А дальше… дальше вам решать.
— Что решать?
Он посмотрел на нее, и в его взгляде было что-то похожее на сочувствие.
— Реабилитация. Уход. Она сама жить не сможет. Кормить, одевать, в туалет водить, лекарства давать. Круглосуточно. Есть пансионаты, конечно, но там очередь и дорого. Дома будет очень тяжело. Вы готовы?
Светлана молчала. Она не знала, готова ли. Она вообще ничего не знала в эту минуту, кроме одного: что мать лежит там, за дверью, беспомощная и одинокая, и что больше некому.
— Можно мне к ней?
— Пять минут. Не волнуйте.
Палата была маленькой, на четыре койки, но занята только одна, у окна. Светлана подошла тихо, почти на цыпочках. Мать лежала на спине, глаза открыты, смотрят в потолок. Лицо перекошено, правая рука поверх одеяла, левая неподвижна. Капельница. Монитор над головой тихо попискивает.
— Мама, — позвала Светлана и присела на край кровати.
Тамара Ивановна медленно повернула голову. Узнала. В глазах мелькнуло что-то, удивление, может быть, или испуг. Губы шевельнулись, но звука не было, только невнятное мычание.
— Тише, тише, не надо говорить. Я здесь. Все будет хорошо.
Мать закрыла глаза. По щеке покатилась слеза. Светлана взяла ее за руку, за правую, теплую, живую, и сидела так, пока медсестра не выгнала ее в коридор.
Домой она вернулась только к обеду следующего дня. Игорь уже ушел на работу, оставил записку на холодильнике: «Позвони, как разберешься». Она скомкала бумажку, выбросила, поставила чайник. Села за стол и попыталась собрать мысли.
Врач сказал, что мать переведут через два дня. Потом выпишут, недели через три, если не будет осложнений. А дальше что? Везти ее обратно в Малиновку, в хрущевку на третьем этаже без лифта, где она точно не справится одна? Искать пансионат, про который все отзываются с ужасом? Нанять сиделку, на которую у Светланы нет денег?
Или забрать к себе.
Эта мысль пришла внезапно и засела занозой. Забрать сюда, в их трехкомнатную квартиру, в спальне поставить кровать, переоборудовать все под маму, самой ухаживать. Бросить работу. Изменить жизнь.
Когда Игорь пришел вечером, она уже решила.
— Я заберу ее к нам, — сказала она без предисловий.
Он застыл, снимая ботинки.
— Что?
— Маму. Я заберу ее сюда, когда выпишут. Ей некуда больше.
— Свет, ты понимаешь, о чем говоришь?
— Понимаю.
— Это значит, что ты бросишь работу, потому что за лежачим человеком нужен постоянный уход. Это значит, что наша жизнь превратится в больницу. Это значит…
Он осекся, провел рукой по лицу.
— Это значит конец всему.
— Она моя мать.
— Она взрослый человек, который прожил свою жизнь. А у тебя своя. У нас своя. Мы планировали ремонт, мы хотели летом в Грецию. Ты помнишь?
— Игорь, ей семьдесят восемь, и она умирает.
— Все умирают. Но это не значит, что ты должна губить себя.
Светлана смотрела на него и видела совершенно чужого человека. Наверное, он всегда был таким, просто она старалась не замечать. Двадцать три года брака, удобного, спокойного, без бурь и откровений. Он зарабатывал, она тоже работала, вечерами сидели перед телевизором, по выходным ездили в торговый центр. Детей не было, не получилось, и они как-то смирились, не обсуждая. Жизнь текла мимо, незаметно, и казалась нормальной.
Теперь Светлана понимала, что нормальность эта была пустотой.
— Я не прошу твоего разрешения, — сказала она тихо. — Я ставлю тебя в известность.
— Тогда ставлю в известность и я. Если ты это сделаешь, я съеду.
— Съезжай.
Он ушел через неделю. Собрал вещи, снял однокомнатную квартиру ближе к работе, перевел деньги на счет, немного, на первое время, как он выразился. Развод оформили позже, по-быстрому, без дележки, потому что делить было нечего: квартира съемная, машина его, накоплений никаких.
Мать выписали ровно через двадцать два дня после поступления. Светлана приехала на такси, вдвоем с водителем внесли ее на руках, потому что ходить Тамара Ивановна еще не могла, только сидеть с поддержкой. Врачи дали список лекарств, расписание процедур, контактный телефон невролога, пожелали терпения.
Так началась новая жизнь.
Первые недели были адом. Светлана просыпалась в шесть утра, меняла матери памперс, умывала, кормила из ложечки жидкой кашей, потому что глотать твердое было трудно. Давала таблетки: от давления, от тромбов, от отеков. Делала массаж парализованной руке и ноге, по двадцать минут каждой конечности, как показала медсестра в больнице. Потом обед, опять с ложечки. Прогулки по комнате на ходунках, три шага туда, три обратно, каждый шаг через боль и усилие. Вечером снова кормление, снова таблетки, переодевание, укладывание.
Ночью мать просыпалась, звала невнятным мычанием, и Светлана вскакивала, бежала, проверяла: то ли попить, то ли в туалет, то ли просто страшно одной.
На работу в «Стилкон» она, конечно, не вышла. Позвонила, объяснила ситуацию, начальница вздохнула, сказала, что понимает, но держать место не может. Светлана не обиделась. Она вообще почти ничего не чувствовала в те дни, только усталость, бесконечную, вязкую, которая сочилась в кости.
Спасала соседка, Лидия Петровна, пенсионерка с первого этажа. Она откуда-то узнала про ситуацию, может, от консьержки, и начала заходить. Сначала робко, с пирожками, потом смелее, с советами и помощью.
— Ты, девонька, совсем зачахнешь так, — говорила она, разглядывая Светлану критическим взглядом. — Дай я посижу с Тамарой Ивановной пару часов, а ты сходи в магазин, подыши воздухом. А то на себя посмотри, кожа да кости.
Светлана соглашалась благодарно. Выходила на улицу, шла до ближайшего супермаркета, покупала памперсы, детское питание, лекарства, и возвращалась. Мир снаружи казался ненастоящим, чужим, слишком громким и ярким.
С матерью она почти не разговаривала. То есть говорила, конечно, объясняла, что сейчас будет делать, спрашивала, не больно ли, удобно ли, но это были односложные фразы, дежурные, без попытки углубиться. Тамара Ивановна молчала, потому что говорить не могла, только мычала и смотрела. В ее взгляде читалось все: благодарность, стыд, вина, беспомощность. Светлане было больно встречаться с этим взглядом, и она старалась не смотреть в глаза, занималась руками, спиной, ногами, механически, как медсестра.
Прошел месяц. Потом второй. Тамара Ивановна начала ходить сама, с ходунками, медленно, шаркая левой ногой, но все-таки сама. Рука левая оставалась неподвижной, скрюченной, но правой она уже могла держать ложку, правда, половина еды падала мимо рта. Речь почти не восстанавливалась, только отдельные звуки, похожие на слова, которые Светлана училась понимать по контексту.
Денег не хватало катастрофически. Пенсия матери была копеечной, Игорь перестал переводить что-либо после второго месяца, ссылаясь на то, что у него тоже расходы. Светлана распродала почти все, что имело хоть какую-то ценность: старый ноутбук, украшения, которые когда-то дарил Игорь, даже зимнее пальто, почти новое.
Однажды ночью, когда мать наконец заснула, Светлана села на кухне с чашкой остывшего чая и заплакала. Беззвучно, чтобы не разбудить, зажав рот ладонью. Плакала от усталости, от безысходности, от того, что не видела конца этому тоннелю. Плакала от злости на себя, на мать, на весь мир.
Потом вытерла лицо, допила холодный чай и пошла спать на раскладушку в гостиной. Утром все началось снова.
Где-то на третьем месяце жизнь немного устоялась. Светлана нашла удаленную работу, точнее, ее нашла бывшая коллега из «Стилкона», Наташа. Написала в мессенджер, спросила, как дела, а потом предложила вести аккаунты в соцсетях для небольшой компании по продаже косметики. Платили немного, но хоть что-то. График свободный, можно было работать по ночам, когда мать спала.
Светлана согласилась и с головой окунулась в тексты про кремы, маски, сыворотки. Писала легко, на автомате, ее копирайтерский опыт никуда не делся, и даже находила в этом какое-то странное успокоение. Пока пальцы стучали по клавишам, мозг отдыхал от тревог.
Деньги стали поступать, небольшие, но регулярные. Хватало на еду, лекарства, памперсы. Даже оставалось немного на всякий случай.
Однажды утром, когда Светлана кормила мать овсянкой, в дверь позвонили. Открыла, на пороге стоял мужчина лет сорока пяти, в потертой куртке, с усталым, но добрым лицом.
— Здравствуйте, я Денис, водитель скорой. Мы вашу маму везли тогда, три месяца назад. Просто проезжал мимо, решил узнать, как она.
Светлана растерялась.
— Спасибо. Она… потихоньку.
Он кивнул, посмотрел через ее плечо в коридор, где виднелись ходунки.
— Тяжело одной, наверное.
— Справляюсь.
— Если что, звоните. Могу помочь, ну там поднять, перенести, если надо.
Он протянул визитку с телефоном, попрощался и ушел.
Светлана закрыла дверь, посмотрела на визитку. Имя, фамилия, номер. Ничего особенного. Но почему-то на душе стало чуть теплее.
Денис действительно помог, и не раз. Приходил раз в неделю, иногда чаще, помогал опустить мать в ванну, если надо было помыть, приносил какие-то приспособления для лежачих больных, которые доставались ему по знакомству. Не лез с расспросами, не жалел показно, просто делал, что нужно, и уходил.
Постепенно они начали разговаривать. Оказалось, что у него был похожий опыт: он два года ухаживал за отцом после инфаркта, пока тот не умер. Понимал, что такое бессонные ночи, страх, что не услышишь зов, отчаяние, когда кажется, что улучшений не будет никогда.
— Знаешь, — сказал он как-то, сидя на кухне с чаем, пока мать спала, — самое трудное это не физически. Устать можно, это ерунда. Самое трудное не озлобиться. Не начать ненавидеть того, за кем ухаживаешь. Потому что он забирает твою жизнь, и это факт. И от этого никуда не деться.
Светлана молчала, мешала сахар в чашке.
— Я иногда ненавижу, — призналась она тихо. — Маму. Себя. Все это.
— Это нормально. Главное потом прощать. Себя и ее.
Он допил чай, встал.
— Мне пора. Смена через час. Если что, звони.
После его ухода Светлана долго сидела на кухне. Думала про ненависть и прощение. Про то, что где-то глубоко внутри действительно живет злость на мать: за то, что заболела, за то, что теперь зависима, за то, что Светлане пришлось все бросить.
Но еще глубже, под злостью, жила вина. Старая, многолетняя. За то, что не приезжала, не звонила, не интересовалась. За то, что когда-то, еще в юности, сбежала из дома при первой возможности, вышла замуж за Игоря и старалась вычеркнуть прошлое. За то, что стыдилась матери: простой, немодной, с ее педагогическими привычками и старомодными платьями.
Теперь, глядя на беспомощную, сломленную болезнью женщину, Светлана видела не объект ухода, а человека. Со своей болью, своими страхами, своей гордостью, которую она глотала каждый раз, когда дочь меняла ей памперс или вытирала рот после еды.
Это открытие пришло не сразу, а постепенно, по крупицам. В какой-то момент Светлана поймала себя на том, что смотрит матери в глаза и не отводит взгляд. Что держит ее за руку не из обязанности, а потому что хочется. Что рассказывает ей вечером, перед сном, про свой день, про смешной пост, который написала для косметической компании, про Лидию Петровну, которая принесла пирог с капустой.
Тамара Ивановна слушала, кивала, улыбалась кривой улыбкой. Иногда пыталась что-то сказать, и Светлана терпеливо ждала, вслушивалась, угадывала.
Так прошло полгода.
Однажды, в начале весны, Светлана решила съездить в Малиновку, в мамину хрущевку. Надо было забрать кое-какие вещи, документы, заодно проверить, все ли в порядке. Мать оставила с Лидией Петровной, та с радостью согласилась посидеть.
Квартира встретила затхлостью и пылью. Светлана открыла окна, прошлась по комнатам. Все было как прежде: старый диван, покрытый пледом, комод с фотографиями, книжные полки. На подоконнике стоял фикус в большом горшке, почти засохший, листья пожелтели и осыпались.
Светлана подошла, потрогала землю. Сухая, как камень. Полила из-под крана, осторожно, понемногу. Фикус был мамин любимец, она за ним ухаживала двадцать лет, разговаривала с ним, протирала листья влажной тряпочкой.
— Заберу тебя, — сказала Светлана вслух. — Не пропадешь здесь.
Упаковала горшок в пакет, погрузила в сумку вместе с документами и вернулась домой.
Вечером, когда мать уже лежала в постели, Светлана поставила фикус на тумбочку рядом с кроватью.
— Смотри, кого я привезла.
Тамара Ивановна повернула голову, посмотрела. Глаза расширились, что-то дрогнуло в лице. Она протянула правую руку, коснулась листа, погладила, неловко, трясущимися пальцами. Потом посмотрела на Светлану, и по щекам потекли слезы.
— Ма, не плачь, — Светлана присела на край кровати, обняла ее. — Все хорошо. Он теперь здесь. Будем вместе за ним ухаживать.
Мать прижалась к ней, всхлипывала, и Светлана гладила ее по спине, по седым, редким волосам, и сама плакала, тихо, в темноте комнаты.
Той ночью что-то изменилось между ними. Какая-то невидимая стена рухнула окончательно.
На следующее утро, когда Светлана поливала фикус, мать смотрела на нее с кровати и вдруг сказала, медленно, с усилием, но четко:
— Спа… си… бо.
Первое слово за полгода. Корявое, растянутое, но слово.
Светлана замерла с лейкой в руках. Потом поставила ее на подоконник, подошла к матери, взяла за руку.
— Ты заговорила.
— Спа… си… бо, — повторила Тамара Ивановна и улыбнулась.
С этого дня началось восстановление. Медленное, трудное, но видимое. Мать начала произносить отдельные слова, потом короткие фразы. Левая рука оставалась слабой, но пальцы стали шевелиться. Ходила она все увереннее, уже почти без ходунков, опираясь только на трость.
Светлана записала ее к логопеду, на бесплатные занятия в поликлинике. Ездили дважды в неделю, мать старалась изо всех сил, повторяла упражнения, артикуляцию, и с каждым разом речь становилась все яснее.
Работы у Светланы прибавилось. Наташа привела еще двух клиентов, обе небольшие фирмы, одна по продаже детской одежды, другая по ремонту квартир. Платили немного, но вместе набиралась уже приличная сумма. Можно было не только выживать, но и откладывать понемногу.
Денис заходил все так же регулярно. Светлана привыкла к его присутствию, ждала его визитов, готовила чай заранее, пекла иногда простой пирог. Они сидели на кухне, разговаривали обо всем и ни о чем: про работу, про погоду, про новости. Он рассказывал случаи из практики, смешные и грустные, она про свои тексты, про очередного заказчика с безумными требованиями.
Однажды он спросил:
— А как твой муж? Совсем не появляется?
— Бывший. Развелись месяц назад. Не появляется. Пару раз звонил, спрашивал, как дела, но формально. Ему не интересно.
— Странно.
— Что странно?
— Бросить женщину, которая способна на такое.
Светлана посмотрела на него.
— На что именно?
— На жертву. На любовь. На силу. Я бы не бросил.
Она отвела взгляд, ощутила, как краснеют щеки.
— Это не жертва. Это просто то, что надо делать.
— Надо и хотят, это разные вещи. Ты хочешь за ней ухаживать. Я вижу.
Он допил чай, встал.
— Мне пора. В субботу свободен, если надо будет съездить куда, за продуктами или еще куда, зови.
— Спасибо.
Он ушел, а Светлана осталась сидеть на кухне, обдумывая его слова. Она действительно хотела ухаживать за матерью? Или просто смирилась, приняла как неизбежность?
Нет. Это было не смирение. Это было что-то другое. Что-то похожее на обретение смысла, на возвращение к себе настоящей, которую она потеряла двадцать лет назад в браке с Игорем, в офисе «Стилкона», в круговерти удобной, пустой жизни.
Ухаживая за матерью, она впервые за долгие годы чувствовала себя нужной. Не как сотрудник, которого легко заменить, не как жена, которую муж воспринимает как часть интерьера, а как человек, от которого зависит жизнь другого человека.
Это пугало и одновременно наполняло.
К лету мать уже могла разговаривать почти свободно, хотя некоторые слова давались с трудом. Она помогала Светлане по мелочам: чистила картошку правой рукой, складывала белье, поливала фикус. Это были простые, бытовые вещи, но для Тамары Ивановны каждая мелочь была победой.
Однажды вечером, когда они сидели на кухне за чаем, мать сказала:
— Света, прости меня.
— За что?
— За то, что стала обузой.
— Мам, не говори ерунды.
— Нет, послушай. Я понимаю, что ты из-за меня все бросила. Работу, мужа, жизнь свою.
Светлана покачала головой.
— Я ничего не бросила. Я от всего этого избавилась. Работа была неинтересной, муж чужим. Жизнь… жизнь была ненастоящей.
— А сейчас настоящая?
— Сейчас я хотя бы живу. По-настоящему. Чувствую, понимаешь?
Мать молчала, смотрела в чашку.
— Я тоже чувствую, — сказала она тихо. — Вину. За то, что когда-то не смогла быть тебе ближе. Когда ты была маленькая, я работала, вечно уставшая, вечно занятая. Потом ты выросла, уехала, и я не удержала. Не позвала. Думала, ты счастлива там, без меня.
Светлана протянула руку через стол, накрыла мамину ладонь своей.
— Мы обе ошибались. Но сейчас у нас есть шанс все исправить.
Тамара Ивановна кивнула, сжала ее пальцы.
— У нас есть шанс.
Они сидели так, держась за руки, и за окном медленно садилось солнце, окрашивая кухню в мягкий золотистый свет.
В августе позвонил Игорь. Светлана не ожидала, долго смотрела на высветившееся имя на экране, прежде чем ответить.
— Алло.
— Привет, Свет. Как дела?
— Нормально.
— Слушай, я тут подумал… может, встретимся? Поговорим.
— О чем?
— Ну… о нас. Может, мы поторопились с разводом. Может, стоило подождать, все обдумать.
Светлана усмехнулась.
— Игорь, прошло восемь месяцев. Какой смысл обдумывать?
— Я скучаю. По тебе. По нашей жизни.
— По удобству, ты хотел сказать.
— Света, ну зачем ты так? Я правда хочу попробовать снова.
— А как же мама? Она никуда не делась. Она живет со мной и будет жить.
Пауза.
— Ну… может, уже лучше ей? Может, она сама справится?
— Нет, не справится. И я не собираюсь ее бросать.
— Тогда извини, но я не могу. Я не могу жить в больнице.
— Я не прошу. Живи, как хочешь. Но без меня.
Она положила трубку, и на душе было спокойно. Ни сожаления, ни горечи. Только легкое удивление: как она вообще могла двадцать три года прожить с этим человеком?
Осень пришла незаметно. Листья за окном желтели и облетали, воздух становился прохладнее. Светлана купила маме теплый халат, мягкие тапочки на меху. Фикус на тумбочке пустил новые побеги, зеленые, упругие.
Денис продолжал заходить. Теперь уже не только с предложением помощи, но просто так, поговорить, попить чаю. Светлана заметила, что ждет его визитов, что прислушивается к звонку в дверь, что улыбается, когда он появляется на пороге.
Однажды, в конце октября, он привез коляску.
— Нашел по объявлению, почти даром, — сказал он, внося ее в прихожую. — Подумал, может, вашей маме пригодится. Гулять удобнее будет.
Светлана растерялась.
— Денис, это слишком. Ты и так столько помогаешь.
— Ерунда. Мне приятно. Правда.
Мать действительно обрадовалась коляске. Она еще не могла ходить на большие расстояния, уставала быстро, а так можно было выезжать во двор, сидеть на лавочке, дышать свежим воздухом.
Светлана начала выводить ее каждый день, по часу, иногда больше. Сидели вместе на скамейке у подъезда, смотрели, как играют дети, как проходят мимо люди, как качаются ветви деревьев.
Мать говорила мало, но Светлана видела, что ей хорошо. Лицо становилось спокойным, почти счастливым. Она закрывала глаза, подставляла лицо ветру, и казалось, что она впитывает жизнь всеми порами.
Однажды мать сказала:
— Знаешь, я думала, что умру одинокой. В той хрущевке, на полу. И никто не узнает.
— Мам, не надо.
— Нет, послушай. Я правда так думала. И даже смирилась. А потом случился инсульт, и я лежала, и думала: вот оно, конец. И вдруг ты приехала. Села рядом, взяла за руку. И я поняла, что не одна.
Светлана молчала, чувствуя, как подступают слезы.
— Я благодарна тебе, доченька. За все. За то, что не бросила. За то, что простила.
— Я тебя люблю, мам.
— И я тебя. Всегда любила. Просто не умела показать.
Они сидели на лавочке, прижавшись друг к другу, и плакали тихо, от счастья и облегчения.
К зиме жизнь устоялась окончательно. У Светланы было уже пять постоянных клиентов, работы хватало, денег тоже. Она даже начала откладывать на ремонт в квартире: хотелось сделать пандус у входа, поручни в ванной, переоборудовать все так, чтобы маме было удобно и безопасно.
Лидия Петровна стала почти членом семьи. Заходила каждый день, то с пирогом, то с вареньем, сидела с Тамарой Ивановной, когда Светлане надо было отлучиться. Они подружились, две пожилые женщины, обсуждали сериалы, вязали, пили чай с баранками.
Денис тоже был рядом. Он уже не спрашивал, нужна ли помощь, просто приходил и делал что надо: чинил кран, вешал полки, возил Светлану и мать на машине в поликлинику.
Между ними возникло что-то теплое, невысказанное. Светлана ловила себя на том, что думает о нем, когда он уходит, что вспоминает его улыбку, его руки, его голос.
Однажды, когда они снова сидели на кухне за чаем, он спросил:
— Света, а ты никогда не жалеешь?
— О чем?
— Ну, что так получилось. Что пришлось все изменить.
Она задумалась.
— Знаешь, поначалу жалела. Очень. Казалось, что жизнь кончилась. А потом поняла, что она только началась. Настоящая.
— Я рад, что ты так думаешь.
— А ты? Жалеешь о своем отце?
— Нет. Это были тяжелые два года, но именно тогда я понял, что такое любовь. Не на словах, а на деле. Когда отдаешь, не ожидая ничего взамен.
Светлана кивнула.
— Да. Именно так.
Он протянул руку через стол, накрыл ее ладонь своей.
— Ты сильная, Света. И красивая. И настоящая.
Она не убрала руку. Сидела, чувствуя тепло его кожи, и понимала, что это начало чего-то нового. Чего-то, что пугает и манит одновременно.
— Спасибо, — прошептала она.
Он улыбнулся.
— Не за что.
Зима выдалась снежной. Светлана каждое утро расчищала дорожку у подъезда, чтобы коляску можно было вывезти. Мать кутали в плед, надевали теплую шапку, и они ездили во двор, смотрели на снег, на детей, катающихся на санках.
К Новому году Светлана решила сделать небольшой праздник. Купила елку, маленькую, искусственную, украсила игрушками. Приготовила салаты, запекла курицу. Пригласила Лидию Петровну и Дениса.
Сидели вчетвером за столом, смеялись, рассказывали истории. Мать была счастлива, глаза блестели, она даже спела куплет старой новогодней песни, немного фальшиво, но от души.
В полночь Светлана вышла на балкон, посмотрела на город, на огни, на салюты вдали. Денис вышел следом.
— Загадай желание, — сказал он.
— Уже загадала.
— И что?
— Чтобы все оставалось так, как есть. Чтобы мама была рядом. Чтобы ты не пропадал.
Он обнял ее за плечи.
— Не пропаду. Обещаю.
Она прижалась к нему, и они стояли так, молча, под звездным небом, слушая далекие взрывы фейерверков.
Весна пришла рано. Снег сошел быстро, появились первые проталины, запахло землей и свежестью.
Светлана начала готовить планы на лето. Хотела вывозить мать на дачу, которую Денис обещал одолжить у знакомых. Там была одноэтажная постройка, без порогов, удобная для коляски, и небольшой сад.
— Представляешь, мам, будем сидеть под яблоней, варенье варить, — говорила она, и мать улыбалась, кивала.
— Я соскучилась по земле, — призналась Тамара Ивановна. — По зелени, по цветам.
— Скоро, совсем скоро.
Но в апреле произошел рецидив. Мать упала ночью, пытаясь дойти до туалета, и снова частично парализовало левую сторону. Скорая, больница, капельницы, страх.
Светлана не отходила от кровати, держала за руку, шептала слова поддержки. Денис приезжал каждый день, привозил еду, сидел рядом, молча.
Через неделю стало лучше. Мать снова начала двигаться, говорить. Врачи сказали, что это нормально, такие откаты бывают, главное не сдаваться.
— Не сдаемся, — сказала Светлана, глядя матери в глаза. — Правда?
— Не сдаемся, — повторила Тамара Ивановна.
Домой вернулись через две недели. Снова начались процедуры, массажи, упражнения. Мать старалась изо всех сил, и к концу мая уже снова могла ходить с тростью.
В июне они все-таки поехали на дачу. Денис приехал рано утром, помог погрузить вещи, усадил мать на переднее сиденье.
Дача была простая, деревянная, с верандой и палисадником. Кругом тишина, пение птиц, запах сирени.
Мать расплакалась от счастья, когда они вышли во двор.
— Как красиво, — шептала она. — Господи, как красиво.
Светлана обнимала ее, гладила по спине.
— Мы здесь останемся на все лето. Будем отдыхать.
— А как же работа?
— Работать могу и отсюда. Интернет есть.
Они прожили на даче два месяца. Это было лучшее время. Светлана работала по утрам, пока мать спала, потом они завтракали на веранде, гуляли по саду, собирали ягоды. Лидия Петровна приезжала на выходные, привозила пироги, рассаду. Денис тоже бывал, помогал по хозяйству, косил траву, чинил забор.
Вечерами они сидели втроем: Светлана, мать и Денис, пили чай, смотрели на закат. Разговаривали обо всем, строили планы, смеялись.
Однажды мать сказала:
— Денис, а ты что, никак не женишься? Такой хороший мужик пропадает.
Он усмехнулся.
— Да вот не встречалась та самая.
— А Светлана? Она разве не та самая?
Светлана покраснела.
— Мам, ну что ты?
— А что? Я старая, мне можно все говорить. Денис, ты моей дочке нравишься. И ей ты тоже. Я вижу.
Денис посмотрел на Светлану.
— Это правда?
Она кивнула, не в силах произнести ни слова.
— Тогда давайте попробуем, — сказал он просто. — Если ты не против.
— Не против, — прошептала Светлана.
Мать улыбнулась, довольная, и налила всем еще чаю.
С того вечера между Светланой и Денисом все изменилось. Они стали парой, тихо, без громких слов и клятв. Просто были рядом, понимали друг друга с полуслова, поддерживали.
В августе вернулись в город. Денис стал заходить чаще, иногда оставался ночевать. Они не торопились, не строили грандиозных планов, просто жили день за днем, ценя каждый момент.
Мать была счастлива. Она видела, что дочь наконец обрела покой, любовь, смысл. И это было лучшей наградой за все пережитое.
Осень снова пришла незаметно. Светлана работала стабильно, клиентов прибавилось, даже пришлось отказывать некоторым, не хватало времени. Мать помогала по дому, насколько могла, чувствовала себя нужной.
Денис предложил переехать к ним, но Светлана попросила подождать.
— Давай не будем торопиться, — сказала она. — Все и так хорошо.
— Как скажешь.
Он не обиделся, понял. Они оба понимали, что у них есть время.
К концу ноября мать снова начала уставать быстрее, появились головные боли. Врач сказал, что это возраст, последствия инсульта, посоветовал больше отдыхать.
Светлана сократила прогулки, старалась не нагружать. Мать не жаловалась, только однажды сказала:
— Я устала, доченька.
— От чего?
— От борьбы. Мне скоро восемьдесят. Может, пора отпустить.
— Не говори так.
— Нет, послушай. Я прожила хорошую жизнь. Последние два года были самыми счастливыми. Я увидела, что ты нашла себя. Что рядом с тобой есть хороший человек. Я спокойна.
Светлана обняла ее, зарылась лицом в плечо.
— Не уходи. Пожалуйста.
— Я не собираюсь. Просто хочу, чтобы ты знала: я счастлива. Что бы ни случилось.
Зимой мать слегла окончательно. Силы покидали ее, она почти не вставала, только сидела в кровати, смотрела в окно, на фикус, который по-прежнему стоял на тумбочке и зеленел.
Светлана ухаживала за ней с прежней нежностью, но теперь в каждом жесте, в каждом прикосновении была прощальная грусть.
Денис был рядом каждый день. Помогал, поддерживал, просто сидел молча, когда слов не требовалось.
В феврале, в один из тихих вечеров, мать позвала Светлану.
— Доченька, иди сюда.
Светлана подошла, села на край кровати.
— Что, мам?
— Спасибо тебе. За все. За то, что подарила мне эти два года. За то, что любила. За то, что простила.
— Мам, не надо так говорить.
— Надо. Я хочу, чтобы ты знала. Ты хороший человек, Света. Лучший, кого я знала. И я горжусь тобой.
Светлана плакала, держала мамину руку, целовала ее.
— Я тебя люблю. Очень.
— И я тебя. Всегда буду любить.
Мать закрыла глаза, улыбнулась. Задышала ровно, спокойно.
Светлана сидела рядом, гладила ее по руке, и понимала, что момент близок. Но не боялась. Потому что знала: они успели. Успели сказать все, что нужно. Успели простить и полюбить заново.
Мать умерла в марте, тихо, во сне. Светлана проснулась утром, подошла к кровати и поняла, что ее больше нет.
Не было ни крика, ни истерики. Только тихая, глубокая печаль и благодарность. За то, что было. За то, что успели.
Похороны прошли скромно. Пришли Лидия Петровна, Денис, несколько соседей, бывшие коллеги матери из школы. Светлана стояла у могилы, смотрела на памятник, на фотографию, и чувствовала странное спокойствие.
Мать прожила долгую жизнь. Последние два года были трудными, но счастливыми. Они обе получили шанс исправить ошибки, сблизиться, полюбить по-настоящему.
И этот шанс они не упустили.
После похорон Светлана вернулась в пустую квартиру. Ходила по комнатам, трогала вещи, фотографии. Остановилась у тумбочки, где стоял фикус. Он зеленел, как прежде, листья блестели.
Она полила его, протерла листья влажной тряпкой, как делала мать.
— Будем жить дальше, — сказала она вслух. — Правда?
Фикус молчал, но Светлане показалось, что он качнул листьями в ответ.
Вечером пришел Денис. Они сидели на кухне, пили чай, молчали. Потом он спросил:
— Как ты?
— Нормально. Грустно, конечно. Но спокойно.
— Это хорошо.
— Знаешь, я думала много. Про жизнь, про себя. Раньше мне казалось, что я все потеряла. Работу, мужа, свободу. А теперь понимаю, что нашла. Себя. Тебя. Смысл.
Он кивнул.
— Ты сильная, Света. И правильная.
— Не знаю насчет правильной. Просто живу, как чувствую.
— Это и есть правильно.
Они замолчали. За окном стемнело, зажглись фонари.
— Света, — сказал Денис тихо. — Хочешь, я останусь? Насовсем.
Она посмотрела на него, на его усталое, доброе лицо, на руки, которые столько раз помогали, поддерживали.
— Хочу.
Он улыбнулся.
— Тогда остаюсь.
Прошло несколько месяцев. Жизнь потихоньку наладилась. Денис переехал, они обустроили квартиру заново, убрали медицинскую кровать, поручни, оставили только фикус на прежнем месте.
Светлана продолжала работать удаленно, клиентов стало еще больше, пришлось нанять помощника. Денис работал на скорой, но теперь возвращался домой, где его ждали, любили, ценили.
Они не женились официально, просто жили вместе, как семья. Ездили на дачу, гуляли, строили планы.
Светлана часто думала о матери. Вспоминала ее улыбку, ее руки, ее голос. Иногда снилась, и Светлана просыпалась со слезами, но это были светлые слезы, без горечи.
Однажды весенним вечером они с Денисом сидели на балконе, пили чай, смотрели на город.
— Денис, — сказала она. — Помнишь дачу, где мы были с мамой?
— Конечно.
— Давай съездим туда снова. На выходные.
— Хорошая идея. Только там уже никого нет, хозяева продали.
— Жаль.
— Но я видел другую дачу, недалеко. Тоже сдают. С пандусом у входа, кстати. Вдруг пригодится.
Светлана усмехнулась.
— Кому пригодится?
— Ну, мало ли. Может, еще кому-то понадобится наша помощь. Или просто для удобства.
Она кивнула.
— Давай посмотрим. Завтра, если будет солнце, съездим?
Он взял ее за руку.
— Посмотрим. Надо погоду посмотреть.
Она улыбнулась, сжала его пальцы.
За окном догорал закат, окрашивая небо в розовые и золотые оттенки. Город шумел внизу, жизнь текла, как всегда, бесконечная, непредсказуемая.
Но здесь, на балконе, в этой маленькой квартире, было тепло и спокойно. Здесь был дом.
И Светлана знала, что как бы ни сложилась жизнь дальше, она справится. Потому что научилась главному: любить, прощать, не бояться трудностей, ценить каждый момент.
Она посмотрела на Дениса, на его профиль, освещенный закатным светом, и подумала, что счастье это не громкие слова и не грандиозные события. Счастье это вот так: сидеть рядом с близким человеком, держаться за руки, строить простые планы на завтра.
И быть благодарной за то, что есть.
