Марина услышала скрип замка в половине шестого вечера, когда резала лук для ужина.
Ключ поворачивался медленно, будто кто-то боялся, что его услышат. Она вытерла руки о полотенце и вышла в прихожую.
— Валентина Петровна?
Свекровь уже стояла на пороге, в своем неизменном твидовом пальто, с сумкой на плече, точно вернулась из магазина в собственную квартиру. Дверь она за собой не закрыла.
— Это еще что такое? — произнесла Марина, глядя на связку чужих ключей в руке гостьи.
— А это еще что такое, я тебя спрашиваю! — Валентина Петровна кивнула на пол, туда, где у батареи стояла пара огромных мужских ботинок, сорок пятого размера, не меньше, с налипшей уличной грязью.
Марина посмотрела на ботинки, потом на свекровь.
— Откуда у вас ключи?
— Дубликат. Я его еще при Игоре сделала, на всякий случай. Мало ли что.
— Мало ли что уже случилось год назад, Валентина Петровна. Мы развелись.
— Развелись, развелись! — свекровь всплеснула руками, и сумка соскользнула у нее с плеча, повисла на локте. — А квартира чья, я тебя спрашиваю? Кто ее покупал? Кто первый взнос вносил? Мой Игорь, вот кто!
Марина скрестила руки на груди и прислонилась к косяку кухонной двери.
— Ипотека была на нас двоих. И после развода Игорь от нее отказался. Сам, добровольно, у нотариуса. Теперь плачу я одна, каждый месяц, из своей зарплаты.
— Знаю я, как ты платишь, — свекровь прищурилась и опять посмотрела на ботинки. — А это чьи? Чьи ботинки в моей… в его квартире?
— В моей квартире, — спокойно поправила Марина. — Это ботинки моего жильца.
— Жильца! — Валентина Петровна произнесла это слово так, будто оно было ругательством. — Ты сдаешь квартиру моего сына постороннему мужчине?
— Свою квартиру. И да, сдаю комнату. Мне нужно платить ипотеку, Валентина Петровна, а зарплата не резиновая.
Свекровь шагнула вперед, в глубь прихожей, и Марина невольно отступила на полшага, освобождая проход, хотя внутренне тут же обругала себя за это движение.
— Комнату сдает! А кто он, этот твой жилец? Ты вообще знаешь, кого в дом пускаешь?
— Знаю. Его зовут Лев Борисович. Пенсионер, бывший военный музыкант.
— Военный музыкант, — повторила свекровь с каким-то особым, ядовитым нажимом, будто эти два слова сами по себе были подозрительны. — И ты, значит, решила, что раз мужа моего сына рядом нет, можно устраивать тут… не знаю что. Хахаля себе завела?
— Валентина Петровна.
— Что «Валентина Петровна»! Я тебя насквозь вижу. Развелась и сразу мужика в дом притащила, а еще говорила, устала она, отдохнуть ей надо было!
Марина почувствовала, как в груди привычно, знакомо поднимается волна усталости. Не злости даже, именно усталости, тяжелой, вязкой, как патока.
Сколько раз уже было так: свекровь приходит без приглашения, свекровь говорит за нее, свекровь решает, что можно, а что нельзя в этой квартире, где Марина живет одна вот уже год.
— Никакого хахаля у меня нет, — сказала она ровно. — Есть жилец, который снимает комнату по договору, платит вовремя и в мою личную жизнь не лезет. В отличие от некоторых.
Свекровь замерла на секунду, будто не ожидала такого ответа, потом снова пришла в движение, теперь уже решительно направляясь в глубь квартиры.
— Ну так я сама посмотрю, что там за жилец.
— Валентина Петровна, стойте.
Но было поздно. Свекровь уже шла по коридору, мимо вешалки с курткой Марины, мимо старого зеркала в резной раме, доставшегося еще от бабушки Марины, к двери бывшего кабинета Игоря, который теперь занимал Лев Борисович.
Марина стояла в прихожей и смотрела, как удаляется твидовая спина свекрови, и думала о том, что вот опять, опять свекровь пришла без приглашения, как вор, с запасным ключом, и опять чувствует себя здесь полноправной хозяйкой, хотя не была здесь уже двенадцать месяцев.
За дверью кабинета послышался странный низкий звук, будто кто-то настраивал огромный музыкальный инструмент.
Валентина Петровна на мгновение замерла перед дверью, потом решительно взялась за ручку.
Марина бросилась следом, но не успела.
Дверь распахнулась, и свекровь застыла на пороге с открытым ртом.
Посреди комнаты, там, где раньше стоял письменный стол Игоря с его компьютером и стопками нечитаных книг по менеджменту, теперь возвышался крупный, широкоплечий мужчина лет сорока пяти, с седыми висками и военной выправкой, державший в руках блестящий тромбон.
Он опустил инструмент и с интересом взглянул на непрошеную гостью.
— Добрый вечер, — произнес он спокойно, без малейшего удивления в голосе, будто визиты незнакомых пожилых женщин в его комнату случались у него регулярно.
Валентина Петровна молчала, переводя взгляд с мужчины на инструмент и обратно.
— Вы… — начала она и замолчала.
— Лев Борисович, — представился мужчина и слегка склонил голову. — А вы, полагаю, мама бывшего супруга Марины Сергеевны?
— Откуда вы знаете?
— Марина Сергеевна рассказывала. Портрет получился весьма живописный.
Марина, стоявшая теперь у него за спиной, прикрыла лицо ладонью, пытаясь скрыть невольную улыбку.
Валентина Петровна, кажется, начала приходить в себя от первого потрясения, и на смену растерянности пришло привычное, боевое выражение лица.
— Молодой человек, я не понимаю, что здесь происходит, но мне нужно поговорить с невесткой наедине.
— Бывшей невесткой, — мягко поправил Лев Борисович.
— Вы вообще кто такой, чтобы поправлять меня в этом доме?
— Я арендатор, — так же спокойно ответил он. — Снимаю эту комнату по договору с законной владелицей квартиры. У меня, кстати, и договор имеется, могу показать, если вам интересно, там все прописано: срок аренды, обязанности сторон, порядок расторжения.
— Мне неинтересен ваш договор!
— Тогда, боюсь, не совсем понимаю цель вашего визита в мою комнату.
Валентина Петровна повернулась к Марине.
— Ты допустила постороннего мужчину в кабинет моего сына!
— В свою комнату, которую я сдаю, чтобы платить ипотеку за свою квартиру, — терпеливо повторила Марина, чувствуя, что повторяет это уже в третий раз за пять минут, и с каждым разом собственные слова звучат для нее самой все увереннее.
Лев Борисович тем временем аккуратно поставил тромбон на специальную подставку у стены и присел на край кровати, скрестив руки на груди с видом человека, который решил понаблюдать за представлением с комфортом.
— Валентина Петровна, если я правильно понимаю ситуацию, — произнес он неторопливо, — вы полагали застать здесь совсем другую картину.
— Не ваше дело, что я полагала!
— Возможно. Но раз уж вы здесь, позвольте вас успокоить: никакого романа, никакого тайного сожителя. Обычная сдача комнаты одинокого пенсионера, который вышел на пенсию из военного оркестра и теперь подрабатывает уроками музыки, а заодно снимает жилье поближе к консерватории, где преподает.
— Мне не нужны ваши объяснения!
— Тогда извольте, я продолжу репетицию, — Лев Борисович снова взял тромбон в руки. — У меня через час ученик, мне нужно разогреть губной аппарат.
— Что вы себе позволяете!
Свекровь развернулась и почти выбежала из комнаты, задев плечом косяк.
Марина хотела было пойти за ней, но обернулась на прощание к жильцу.
— Простите за это, Лев Борисович.
— Ничего страшного, Марина Сергеевна. В моей прежней профессии случались визиты и похуже. Однажды на репетицию оркестра ворвался разгневанный отец солистки, требуя объяснений по поводу дочкиной прически.
Марина невольно фыркнула, несмотря на всю неловкость ситуации, и поспешила в прихожую, где уже бушевала Валентина Петровна.
— Я этого так не оставлю! — заявила свекровь, стоя посреди прихожей и не думая уходить, хотя, казалось бы, дело было закрыто, никакого любовника не обнаружилось, только пожилой музыкант с тромбоном.
Но ей, видимо, требовалось найти хоть какой-то повод, чтобы скандал не закончился впустую.
— Что именно вы не оставите, Валентина Петровна?
— Ты пустила чужого мужчину в квартиру моего сына! Ты хоть понимаешь, что о тебе люди говорить будут?
— Люди уже год как ничего не говорят, потому что уже год как никому дела нет, — Марина устало прислонилась к стене. — А квартира моя. Была общая, стала моя, после развода, по всем документам. Хотите, покажу выписку из реестра?
— Не нужна мне твоя выписка! Я и без бумажек знаю правду!
— Какую правду?
— Что без моего Игоря ты бы никогда эту квартиру не потянула! Первый взнос он вносил, мебель он покупал, а ты теперь чужих мужиков водишь!
Марина почувствовала, как внутри что-то натянулось, как струна, готовая вот-вот лопнуть.
Она подумала о том, сколько раз за годы брака слышала эту песню, конфликт из-за квартиры после развода начался, конечно, не сегодня, он тлел все эти двенадцать месяцев, свекровь то звонила с претензиями, то присылала сообщения о том, что Игорь якобы жалеет о разводе, то являлась без предупреждения проверить, не продала ли невестка мебель.
— Валентина Петровна, — сказала Марина медленно, тщательно подбирая слова, — я хочу, чтобы вы меня услышали. Один раз, внимательно.
Свекровь фыркнула, но замолчала, скрестив руки на груди в точности так же, как минуту назад это делал Лев Борисович в комнате.
— Первый взнос был общий, из накопленных нами обоими денег. Игорь вносил половину, я вносила половину, мы оба работали все эти годы. После развода ипотека и квартира по соглашению остались за мной, потому что Игорь сам сказал, что не хочет больше с этим возиться, что ему проще начать с чистого листа. Он подписал отказ у нотариуса. Добровольно. Никто его не заставлял.
— Он говорил, что ты его заставила!
— Он вам многое чего говорил, Валентина Петровна, но давайте честно: за последний год вы хоть раз спросили у него самого, при свидетелях, готов ли он вернуться в эту квартиру и снова платить ипотеку? Спросили?
Свекровь замялась, отвела взгляд.
— Он занят. У него теперь новая жизнь, новая работа.
— Вот именно. Новая жизнь. А я осталась разбираться со старой квартирой, старой мебелью и старыми долгами. Одна. И справляюсь, между прочим, неплохо, потому что нашла способ платить ипотеку без чужой помощи.
— Сдавая комнату мужчине!
— Сдавая комнату жильцу, который платит аккуратно каждое пятнадцатое число, не устраивает вечеринок и, в отличие от вас, всегда предупреждает, если ему нужно зайти в общие помещения квартиры позже десяти вечера.
Марина сама удивилась, насколько ровным и твердым получился ее голос. Обычно в разговорах со свекровью она сбивалась, начинала оправдываться, извиняться за вещи, за которые извиняться было вовсе не обязательно.
Но сегодня что-то было иначе.
Может быть, потому что впервые за долгое время рядом, в соседней комнате, оказался кто-то, кто просто спокойно жил своей жизнью, не боясь Валентины Петровны, не подстраиваясь под ее визиты, не считая нужным перед ней оправдываться.
Свекровь молчала, разглядывая прихожую так, будто видела ее впервые: старую вешалку, зеркало, коврик у двери, слегка потертый.
— Тут все обветшало, — произнесла она наконец, но уже не с прежним напором, а с какой-то странной растерянностью в голосе.
— Тут все так, как я могу себе позволить, — ответила Марина. — Обои те же, что были при Игоре, потому что менять их дорого, а мебель я подкопила и заменила там, где совсем разваливалась.
— А кабинет…
— В кабинете теперь живет Лев Борисович. Уже полгода. Аккуратный человек, вежливый, помогает иногда с лампочками и с розетками, потому что руки у него, оказывается, золотые, не только для тромбона.
Валентина Петровна снова нахмурилась, но уже без прежней ярости, скорее с каким-то смущением.
— Ты могла бы предупредить меня, что сдаешь комнату.
— Валентина Петровна, — Марина покачала головой, почти с сочувствием, — я не обязана вам ничего сообщать о своей квартире. Мы больше не родственники. Развод состоялся год назад. У меня своя жизнь, свои решения, и я имею на них полное право, без вашего одобрения.
— Но ты же была моей невесткой!
— Была. Теперь я просто Марина, которая живет по соседству с вашей бывшей семьей и иногда еще получает от вас звонки с претензиями.
Из комнаты снова донесся низкий, протяжный звук тромбона, будто музыкант разминал инструмент перед серьезной игрой.
Валентина Петровна вздрогнула и посмотрела в сторону закрытой двери.
— Он там что, каждый день так… играет?
— По расписанию. С шести до семи вечера разминка, потом уроки, если есть ученики. Все согласовано заранее, шум умеренный, соседи не жалуются, я проверяла закон о допустимом шуме в дневное время, там четко все прописано.
— Закон о шуме, — Валентина Петровна произнесла это с легким недоумением, будто впервые слышала о существовании подобных законов.
— Именно. С восьми утра до десяти вечера играть можно, если не превышать норму децибел. Лев Борисович, кстати, следит за этим строже, чем сама я слежу за временем.
Свекровь молча стояла посреди прихожей, и на ее лице отражалась целая гамма чувств: досада, растерянность, обида и что-то еще, что Марина не сразу смогла определить.
Может быть, впервые за долгое время Валентина Петровна почувствовала себя здесь по-настоящему чужой.
Не гостьей, не почетной родственницей, а просто посторонним человеком, вторгшимся на чужую территорию.
— Ты специально это все устроила, чтобы меня выставить дурой, — произнесла она наконец, но в голосе уже не было прежней уверенности.
— Я ничего не устраивала, Валентина Петровна. Я просто живу свою жизнь. А дурой вы себя выставили сами, когда решили влезть в чужую квартиру с запасным ключом и устроить обыск в поисках несуществующего любовника.
Молчание повисло в прихожей, тяжелое, неловкое.
Из комнаты Льва Борисовича теперь доносились уже более стройные, мелодичные звуки, он, кажется, играл что-то знакомое, может быть, старый вальс, и эта музыка странным образом смягчала напряжение в воздухе.
— Отдай ключи, — сказала вдруг Марина, протягивая руку.
— Что?
— Ключи от моей квартиры. Отдайте, пожалуйста.
Валентина Петровна поколебалась, сжимая связку в кулаке.
— Это же на всякий случай было. Мало ли что случится.
— Ничего не случится, что требовало бы вашего внезапного визита без предупреждения. Если что-то действительно произойдет серьезное, я сама вам позвоню. А пока прошу вернуть ключи.
— А если я не отдам?
Марина посмотрела на свекровь прямо, без злости, но твердо.
— Тогда мне придется сменить замок. Это будет стоить денег, но выбора вы мне особо не оставляете.
Что-то в этой фразе, произнесенной спокойно и без всякого надрыва, видимо, окончательно доломало последнюю опору внутренней уверенности Валентины Петровны.
Она разжала кулак, посмотрела на связку ключей в своей ладони так, будто видела ее впервые, потом резким движением бросила ключи на тумбочку у зеркала.
Ключи звякнули, скользнули по полированной поверхности и остановились у самого края.
— Забирай, — процедила Валентина Петровна. — Была бы честь предложена.
— Спасибо, — ровно ответила Марина.
Свекровь схватила сумку, которая все это время висела у нее на локте, и решительным шагом направилась к двери.
На пороге она обернулась.
— Ты хоть понимаешь, что творишь? Как поставить свекровь на место, да? Этому теперь дети учатся, вместо того чтобы уважение проявлять.
— Я не ставлю вас на место, Валентина Петровна. Я просто защищаю свою территорию. Это моя квартира, моя жизнь, и я имею право решать, кто в ней живет и на каких условиях.
— Территорию, — фыркнула свекровь. — Раньше это домом называлось, семьей. А теперь территория.
— Раньше это был общий дом, Валентина Петровна. Теперь его нет. Есть моя квартира и мои личные границы, которые я, к сожалению, слишком долго позволяла нарушать.
Валентина Петровна не нашлась, что ответить. Она постояла еще секунду на пороге, будто ожидая, что Марина передумает, попросит остаться, предложит чаю, как бывало раньше, в те годы, когда еще существовал брак и общая семья.
Но Марина молчала, и в этом молчании было столько спокойной уверенности, что свекровь наконец развернулась и вышла, громко хлопнув дверью.
Марина осталась стоять в прихожей одна.
Из комнаты Льва Борисовича доносилась музыка, теперь уже совсем мирная, спокойная, будто и не было только что никакого скандала.
Она подошла к тумбочке, взяла связку ключей, взвесила ее на ладони.
Странное чувство поднималось в груди, не радость даже, а что-то более глубокое и тихое, похожее на облегчение после долгой болезни.
Она заперла входную дверь на оба замка, чего обычно не делала днем, а потом еще и накинула цепочку, которую год назад установила сама, своими руками, следуя инструкции с видеохостинга, потому что мастер по установке дверных цепочек оказался слишком дорогим удовольствием.
Впервые за долгое время эта квартира казалась ей по-настоящему своей.
Не общей, не наследством от бывшего брака, не территорией, которую нужно было делить с призраком прежней семейной жизни, а просто своим домом, где решения принимает она одна.
Дверь комнаты приоткрылась, и на пороге появился Лев Борисович, уже без тромбона, в домашней вязаной кофте.
— Буря миновала? — поинтересовался он с легкой усмешкой.
— Миновала, — Марина улыбнулась, но улыбка получилась усталой. — Простите еще раз за это вторжение. Не должна была она так врываться.
— Марина Сергеевна, за тридцать лет службы в военном оркестре я повидал столько внезапных проверок и незапланированных инспекций, что визит одной решительной дамы меня не сильно выбил из колеи.
— Все равно, спасибо, что не стали устраивать скандал в ответ.
— А зачем? — он пожал плечами. — У меня договор аренды, у меня есть право находиться в этой комнате в разумное время суток, и я его использую. Все остальное, простите за прямоту, ваше семейное дело, в которое я предпочитаю не лезть, разве что послужить, так сказать, музыкальным аккомпанементом финальной сцены.
Марина рассмеялась, впервые за этот вечер по-настоящему, без напряжения.
— Кстати говоря, о финальной сцене, — Лев Борисович кивнул на телефон, который в этот момент завибрировал на тумбочке рядом с ключами. — По-моему, у вас звонок.
Марина посмотрела на экран. Высветилось имя: «Игорь».
Она несколько секунд смотрела на вибрирующий телефон, потом взяла его в руки.
Раньше, год назад, звонок бывшего мужа заставил бы ее сердце сжаться от беспокойства, заставил бы гадать, что случилось, зачем он звонит, не передумал ли, не хочет ли вернуться, не устроит ли новый скандал из-за какой-нибудь мелочи.
Сегодня она просто смотрела на экран и чувствовала странное спокойствие.
— Не будете отвечать? — спросил Лев Борисович.
— Отвечу, конечно, — Марина нажала на зеленую иконку и поднесла телефон к уху. — Слушаю.
В трубке раздался знакомый, слегка суетливый голос:
— Марина, что там у вас случилось? Мама звонила, кричит, что ты пустила в квартиру какого-то мужика, что там скандал был!
— Игорь, привет. Скандал устроила твоя мама, когда без предупреждения вломилась в мою квартиру с дубликатом ключей, который сделала еще при тебе.
— Она беспокоится, ты же понимаешь, квартира все-таки…
— Квартира моя, Игорь. Полностью моя, по документам, с твоей же подписью у нотариуса, если ты помнишь.
На том конце возникла пауза.
— Ну да, помню, конечно.
— Вот и хорошо, что помнишь. Так что впредь, если у твоей мамы возникнет желание меня проверить, попроси ее, пожалуйста, звонить заранее. А еще лучше, вообще не приходить, потому что я поменяю замок, если это повторится.
— Марина, зачем ты так…
— Игорь, — она произнесла его имя мягко, но твердо, — я не сержусь на тебя лично. Просто хочу, чтобы это наконец прекратилось. Развод состоялся год назад. У меня своя жизнь, у тебя своя. Пусть каждый живет так, как считает нужным, без вторжений на чужую территорию.
— Хорошо, хорошо, я поговорю с мамой.
— Спасибо. Хорошего вечера, Игорь.
Она положила трубку, не дожидаясь дальнейших возражений, и почувствовала, как что-то внутри, какая-то давняя тяжесть, наконец сдвигается с места.
Лев Борисович, стоявший все это время неподалеку, одобрительно кивнул.
— Хорошо сказано, Марина Сергеевна. Коротко и по существу, без лишних объяснений. У нас в оркестре так с дирижером разговаривали только самые опытные музыканты.
— Спасибо за комплимент, Лев Борисович. Хотя, признаться, у меня руки до сих пор немного дрожат.
— Естественная реакция после серьезного разговора. Хотите чаю? У меня как раз чайник закипает, могу поделиться, а заодно расскажу, как однажды в оркестре у нас случилась похожая история с одним чрезмерно заботливым тестем контрабасиста.
Марина улыбнулась и кивнула, чувствуя, как усталость постепенно отступает, уступая место чему-то новому, незнакомому, но приятному.
Вечер продолжался обычной домашней рутиной: она вернулась на кухню дорезать лук для ужина, Лев Борисович заварил чай, где-то на подоконнике мурлыкал кот соседей, забредший через приоткрытое окно, и весь этот привычный шум жизни казался теперь особенно ценным именно потому, что был ее собственным, никем не навязанным и не контролируемым со стороны.
Она посмотрела в окно, на вечерний двор, где под фонарями уже начали собираться редкие прохожие, спешащие домой после рабочего дня, и подумала о том, что личные границы в семье, оказывается, вещь совсем не абстрактная.
Их можно провести буквально: замком на двери, отданными обратно ключами, спокойным голосом в телефонной трубке.
Валентина Петровна, конечно, не сдастся так легко. Марина хорошо это понимала. Наверняка последуют новые звонки, новые попытки достучаться через Игоря, новые претензии на правах бывшей свекрови, которая привыкла считать себя главной во всех вопросах, касающихся сына и его бывшей семьи.
Но что-то сегодня изменилось окончательно.
Марина больше не чувствовала себя обязанной оправдываться, объяснять свои решения, доказывать право распоряжаться собственной жизнью и собственной квартирой.
Ключи лежали теперь в ящике комода, в самом дальнем углу, среди старых квитанций и запасных лампочек, которые она давно собиралась выбросить, но так и не выбросила.
Может быть, завтра она все-таки поменяет замок. А может быть, оставит все как есть, просто зная, что теперь, если Валентина Петровна снова захочет прийти без предупреждения, ей придется для начала позвонить в дверь и подождать, пока хозяйка сама решит, открывать или нет.
За окном сгущались сумерки, где-то вдалеке лаяла собака, а из соседней комнаты доносился тихий, почти умиротворяющий звук настраиваемого тромбона, будто напоминание о том, что не всякое вторжение заканчивается победой того, кто его затевает.
Марина разлила чай по чашкам, одну поставила перед собой, вторую придвинула к месту, где обычно садился Лев Борисович, когда заходил на кухню поделиться дневными новостями или обсудить очередного ученика.
Она подумала о том, что, наверное, стоило бы позвонить подруге, рассказать о сегодняшнем происшествии, посмеяться вместе над картиной, как немолодая, но крайне решительная женщина застыла на пороге комнаты, увидев вместо ожидаемого любовника крупного мужчину с тромбоном.
Но пока ей хотелось просто посидеть в тишине собственной кухни, слушая обрывки мелодии из соседней комнаты, и ощущать эту непривычную легкость в теле, которую раньше заглушала постоянная тревога перед очередным звонком или визитом бывшей родни.
Телефон на столе снова завибрировал.
Марина посмотрела на экран: незнакомый номер, но код города совпадал с тем районом, где жила Валентина Петровна.
Она немного помедлила, раздумывая, отвечать или нет, потом все же взяла трубку.
— Алло.
В трубке послышалось знакомое покашливание, и через секунду раздался голос свекрови, но уже без прежнего напора, скорее сдержанный, почти официальный.
— Марина, это я. Хотела сказать… насчет сегодняшнего. Ключи я отдала.
— Да, я видела, спасибо.
— Больше приходить без звонка не буду.
Марина ждала продолжения, каких-нибудь новых претензий или скрытых упреков, но их не последовало.
— Хорошо, Валентина Петровна. Я это ценю.
Повисла короткая пауза, во время которой Марина слышала на том конце линии приглушенные звуки телевизора, работающего где-то в квартире свекрови.
— Тот мужчина, — произнесла наконец Валентина Петровна, — который на трубе играет…
— На тромбоне, — поправила Марина.
— На тромбоне, да. Он что, действительно просто квартирант?
— Действительно. Просто квартирант, вежливый, аккуратный, платит вовремя.
— Понятно, — снова пауза. — А ты как вообще, сама справляешься?
Вопрос прозвучал неожиданно, без привычной язвительности, и Марина не сразу нашлась с ответом.
— Справляюсь, Валентина Петровна. Тяжело, конечно, но справляюсь. Работаю, плачу ипотеку, комнату сдаю, чтобы легче было. Живу свою жизнь.
— Понятно, — в третий раз повторила свекровь, и в ее голосе на этот раз прозвучало что-то похожее на усталость, а может быть, даже на невольное уважение. — Ну ладно. До свидания тогда.
— До свидания, Валентина Петровна.
Разговор закончился, и Марина некоторое время смотрела на погасший экран телефона, не совсем понимая, что именно сейчас произошло.
Может быть, это было начало какого-то нового, более сдержанного этапа отношений с бывшей свекровью, а может быть, просто временное затишье перед следующей бурей.
Она не знала наверняка, да и не была уверена, что хочет знать.
Из комнаты вышел Лев Борисович, неся в руках нотную тетрадь, и с интересом посмотрел на задумчивое лицо Марины.
— Опять звонили?
— Свекровь. Бывшая, — Марина слабо улыбнулась. — Знаете, впервые за долгое время разговор прошел без крика.
— Прогресс, — Лев Борисович кивнул с видом знатока. — В музыке, как и в жизни, требуется время, чтобы привыкнуть к новой тональности. Сегодня был первый такт.
Марина рассмеялась, на этот раз легко, без всякого напряжения, и подумала о том, что, наверное, впервые за долгий год чувствует себя не бывшей женой, не бывшей невесткой, а просто собой, хозяйкой собственной квартиры и собственной жизни, где решения принимаются без оглядки на чужое одобрение.
Чай в чашках уже почти остыл, но она не спешила его подогревать. Вечер только начинался, а впереди было еще много времени, чтобы разобраться, что делать дальше: со свекровью, с квартирой, с собственными планами на будущее.
За окном совсем стемнело, зажглись фонари во дворе, и где-то в глубине дома снова зазвучал тромбон, теперь уже мягко, почти колыбельно, будто провожая этот непростой, но по-своему важный день.
