Вероника открыла глаза и недовольно нахмурилась. В спальни она была одна, Захара рядом не было. А ведь сегодня выходной. Плюс ко всему, сегодня их годовщина. Неужели он забыл? Девушка приподнялась на локте, прислушалась, надеясь, что муж уже встал и просто пошёл готовить завтрак. Но в квартире было слишком тихо.
А потом Вероника вдруг улыбнулась.
– Наверное, поехал за подарком. В конце концов, сегодня исполняется ровно пять лет, как мы стали одной семьей. Он ведь знает, как для меня это важно.
Улыбка получилась лёгкая, почти детская, в ней было столько надежды, столько ожидания маленького чуда, что Вероника сама себе показалась смешной – и тут же чуть покраснела, будто кто-то мог её подслушать. Но тут же подумала: “А почему бы и нет? Он ведь иногда умеет удивлять”. В груди от этой мысли разлилось приятное, щекочущее тепло, как от первого глотка горячего шоколада в морозный день.
Она встала, потянулась, чувствуя, как по телу разливается приятное предвкушение, и тут же, не удержавшись, тихонько хихикнула – сама над собой, над этой своей глупой, но такой приятной детской радостью. В голове уже складывался идеальный день: завтрак вдвоём, потом прогулка по набережной – они так любили там гулять, когда город ещё не успел проснуться и наполниться шумом. А вечером – ресторан, свечи, тихая музыка, может быть, даже танец. Она уже приготовила сюрприз: купила мужу новый телефон, о котором он давно мечтал, но покупать отказывался, говоря, что дорого.
Пока она готовила завтрак, мысли кружились вокруг Захара, как пчёлы вокруг цветка. Она то улыбалась, то вздыхала, то вдруг ловила себя на том, что напевает какую-то старую песню, которую они оба любили. девушка бросила взгляд на часы и понемногу стала тревожиться. Что-то долго Захара нет… Куда же он ушёл?
И тут внезапно зазвонил телефон. Номер был незнакомый, и Вероника сначала отвечать не хотела. Но когда тот же самый номер позвонил во второй раз, девушка решила всё же взять трубку. А вдруг это звонит Захар? Может быть, у него просто телефон сел, и он взял у друга, чтобы ей позвонить?
– Алло?
– Вероника, это Иван. Ты меня помнишь? Я друг Захара.
– Да, конечно, помню. Что-то случилось? – Девушка всерьез разволновалась. А Ваню напомнило, это действительно хороший друг Захара. Но учитывая, насколько Захар у неё ревнивый, его друзья ни разу ей не звонили и старались без причины с ней не общаться.
– Захар попал в аварию. Сейчас он в больнице. Состояние довольно тяжёлое, врачи не дают никаких гарантий… Тебе лучше приехать как можно быстрее.
Вероника стояла посреди кухни, держа телефон у уха, и не могла пошевелиться. В голове шумело, ноги дрожали, перед глазами всё расплывалось… Она словно попала в самый страшный свой сон! Авария… Больница… Тяжелое состояние… Она вспомнила, как десять лет назад ей позвонили и сказали, что её отец попал в аварию. Тогда тоже никто не давал гарантий! Тогда тоже всё казалось нереальным, будто это происходит не с ней, а с кем-то другим, в каком-то другом фильме, где всё обязательно закончится хорошо. Но не закончилось. Отец умер через три дня, не приходя в сознание. С тех пор любая новость, связанная с авариями, вызывала у неё панику, которая накатывала волнами, сбивая с ног.
Вероника опустилась на стул, телефон выскользнул из рук и упал на пол, но она этого даже не заметила. Её трясло, руки и ноги дрожали так сильно, что казалось, будто она стоит на вибрирующей платформе. В горле стоял ком, который мешал дышать, а в глазах темнело. Она пыталась сказать хоть что-то, но слова не шли, застревали где-то посередине, превращаясь в тихий стон, похожий на всхлип.
Собравшись с силами, она подняла телефон и набрала номер брата. Женя ответил почти сразу, будто ждал её звонка, и от этого короткого “алло” ей вдруг стало чуть легче, будто она уже не одна.
– Жень, пожалуйста, приезжай. Захар попал в аварию. Он в больнице, друг сказал – состояние тяжёлое. Я не могу… я не могу сама… – её голос срывался, слова путались, она плакала и пыталась одновременно говорить, дышать и не упасть…
– Я уже выезжаю. Сиди там, никуда не ходи, я скоро буду, – голос Жени был твёрдым, спокойным, как якорь в шторм, и она вцепилась в эти слова, как в спасательный круг.
Через двадцать минут он был у неё. Зашёл, быстро оглядел комнату, будто оценивал ситуацию, потом подошёл к Веронике, обнял её, прижал к себе, пока она плакала, уткнувшись ему в плечо, и слёзы лились так, будто прорвало плотину. Потом он налил ей чашку чая, добавил туда что-то из аптечки – какое-то успокаивающее средство, о котором она даже не спросила, но послушно выпила, потому что сил спорить не было. Она пила маленькими глотками, чувствуя, как тепло постепенно разливается по телу, но страх не уходил, он просто прятался где-то внутри, готовый снова вырваться наружу при первом же поводе, как дикий зверь, который только притворяется спящим.
Женя позвонил в больницу, спросил, поступал ли к ним Захар, какой у него диагноз. Но ему отказались давать какую-либо информацию – сказали, что могут сообщить что-то только родственникам. Вероника хотела закричать от отчаяния: “Я же его жена! Я имею право знать!” – но вместо этого только крепче сжала чашку в руках, так что побелели костяшки пальцев, и ногти впились в ладони, но она даже не почувствовала боли.
Они сели в машину. Вероника сидела, сжавшись в комок, смотрела в окно, но ничего не видела. Город мелькал мимо, как кадры старого фильма, размытые и нечёткие, и ей казалось, что она смотрит не на улицу, а на чьи-то чужие воспоминания. Женя вёл машину аккуратно, не превышая скорость, будто понимал, что сейчас любое резкое движение может сломать Веронику окончательно. Он пытался говорить с ней, отвлечь, но она не слушала, кивала, иногда выдавливала из себя “угу”, но мысли её были там, в больнице, рядом с Захаром…
Когда они подъехали к больнице, Вероника почувствовала, как страх снова накрывает её с головой. Она вышла из машины, ноги подкашивались, будто из них вынули кости, и каждый шаг давался с трудом, как будто она шла по зыбучим пескам. Женя взял её под руку, поддерживал, не давая упасть, и она цеплялась за его руку, как за последнюю опору в этом рушащемся мире. Они вошли в здание, прошли через холл, и тут их встретил Иван – он был бледный, встревоженный, глаза красные, будто он не спал всю ночь, и в них читалась такая усталость, что Веронике на секунду даже стало его жаль. Он провёл их до палаты, остановился перед дверью, посмотрел на Веронику так, будто хотел сказать что-то важное, но не находил слов, и в этой немоте было что-то особенно страшное.
– Будь готова, – прошептал он, и эти слова прозвучали как приговор, тяжёлый и неотвратимый, и у Вероники внутри всё оборвалось.
Веронике стало ещё страшнее. Она почувствовала, как земля уходит из-под ног, как всё вокруг начинает кружиться, и если бы не Женя, она бы точно упала. Женя подхватил её, удержал, не дал упасть, и она стояла, вцепившись в его руку, и думала: “Только бы не потерять сознание. Только бы дойти до него”, будто дойти до двери палаты было самым важным делом в её жизни.
Дверь открылась. Она шагнула вперёд, увидела Захара на кровати. Он был бледный, на голове бинт, лицо какое-то чужое, незнакомое, будто это был не её Захар, а кто-то похожий на него, но чужой. Рядом стоял мужчина в белом халате, врач, с лицом, на котором читалась усталость и какая-то затаённая грусть, и от этого становилось ещё страшнее, будто за этой грустью скрывалось что-то непоправимое.
Врач посмотрел на Веронику, сделал паузу, будто собирался с мыслями, и вдруг… рассмеялся. Смех был резким, неожиданным, он ударил по нервам, как удар хлыста, и Вероника вздрогнула всем телом, будто её обожгли.
– Ваш ресторан придётся перенести на пару дней. Пока Захар на ноги не встанет, – сказал он, и в его голосе не было ни капли сочувствия, только какая-то странная весёлость, от которой становилось не по себе. И тут Вероника узнала этого врача. Один из друзей Захара.
Вероника замерла. В голове звенело. Она не могла понять, что происходит. А потом Захар сел на кровати, улыбнулся и сказал:
– Да, авария была, но совсем небольшая. Самая серьёзная травма – это ссадина на голове и лёгкое сотрясение. Ничего серьёзного, я поправлюсь за несколько дней, и всё будет замечательно. Я просто решил тебя немного разыграть. Ну как, тебе стало легче? Вот он я, сижу, живой, почти здоровый.
Вероника стояла и смотрела на него, будто видела впервые. В её голове не укладывалось, как такое возможно! Как он может сидеть, улыбаться, говорить, что всё в порядке, когда она только что пережила самый страшный кошмар в своей жизни! Она вспомнила отца, вспомнила все свои страхи, все те бессонные ночи, когда она лежала и слушала, не вернётся ли Захар, не случится ли с ним что-то! И вот теперь он сидит и улыбается, будто ничего не произошло, будто её страх – это просто пустяк, который можно смахнуть, как пылинку.
Мысли метались, сталкивались друг с другом, не находя выхода. Она чувствовала, как внутри поднимается волна гнева, такая сильная, что ей казалось, будто она сейчас взорвётся, и эта волна сметала всё на своём пути – и любовь, и нежность, и все те тёплые воспоминания, которые она так бережно хранила. Она сделала несколько шагов вперёд, ноги подкашивались, но она шла, не отрывая взгляда от Захара. И вдруг, не в силах сдержать себя, подняла руку и ударила его по лицу. Звук пощёчины прозвучал в тишине палаты, и на секунду все замерли, будто время остановилось.
Захар отшатнулся, на лице появилось выражение обиды и недоумения, и в этот момент он вдруг стал похож на обиженного ребёнка, которого несправедливо наказали.
– Ты что, с ума сошла? – выкрикнул он, потирая щёку. – Я тут лежу, чуть не разбился, а ты меня бьёшь? Да ты хоть понимаешь, что мне и так плохо?
Иван шагнул вперёд, выставил руку, будто хотел удержать Веронику, хотя она уже стояла неподвижно, тяжело дыша, и в груди у неё всё ходило ходуном, как во время грозы.
– Эй, полегче! – в голосе Ивана звучало раздражение, смешанное с тревогой. – Ты вообще соображаешь, что делаешь? Он живой, целый, ну поцарапался немного – и что? Ты должна радоваться, что вообще ничего серьёзного! А ты истерику устраиваешь!
Рядом с Иваном стоял ещё один друг Захара – Артём. Он шумно выдохнул, покачал головой и добавил:
– Серьёзно, Ника, ты как с цепи сорвалась. Захар в рубашке родился! Могло быть в сто раз хуже. А ты вместо того, чтобы обнять, сразу с кулаками… Это вообще нормально?
Вероника не смотрела на них. Её взгляд был прикован к Захару, будто только он один имел значение, и в этом взгляде было столько боли, что он мог бы прожечь дыру в стене.
– Он знал, – проговорила она тихо, но в этом тихом голосе было столько боли и злости, что все в палате невольно замерли, будто услышали что-то по-настоящему страшное. – Он знал, как я боюсь аварий! Знал, что с отцом было. Знал каждую мою бессонную ночь, когда я жду, вернётся ли он. И всё равно…
Захар махнул рукой, будто отмахивался от назойливой мухи, и в этом жесте было столько легкомыслия, что Веронике стало по-настоящему больно, будто её снова ударили.
– Да ладно тебе, не драматизируй. Ну, пошутил неудачно, извини. Но ты-то чего? Всё же хорошо закончилось! Ты должна быть счастлива, что я живой. Это такой терапевтический эффект должно было дать. Мол, ты думала, что со мной всё плохо, а со мной всё хорошо!
– Пошутил? – Вероника чуть наклонила голову, будто пыталась разглядеть в нём того человека, которого любила, но видела только кого-то чужого, беспечного, равнодушного к её боли. – Это не шутка. Это издевательство! Ты играл моими страхами, потому что тебе было весело!
Иван фыркнул, скрестил руки на груди, и в его позе было столько уверенности в собственной правоте, что Веронике захотелось закричать.
– Ну вот, опять ты всё усложняешь. Да никто ни над кем не издевался. Просто ситуация дурацкая получилась, вот и всё. Ты бы лучше порадовалась, что обошлось.
Артём кивнул, поддержал:
– Точно. Ты сейчас на ровном месте скандал разводишь. Захар живой, здоровый, через пару дней выйдет отсюда. Что ещё надо?
Вероника покачала головой, будто пыталась стряхнуть с себя эти слова, как капли воды, но они прилипали, въедались в кожу, делали боль ещё сильнее.
– Вы не понимаете. Или не хотите понимать. Для меня это не пустяк. Для меня это… – она запнулась, не смогла подобрать слова, которые смогли бы передать всю глубину своего ужаса, и на глазах снова выступили слёзы, горячие и злые.
Тут вперёд вышел Женя. Его лицо было спокойным, но в глазах читалась твёрдость, которую Вероника знала с детства – когда брат решал что-то, его невозможно было переубедить, и сейчас эта твёрдость была ей нужна, как воздух.
– За такие шутки могут быть последствия. Я забираю сестру домой, и чтобы я больше никого из вас рядом с ней не видел, – его голос звучал совершенно ровно, но от этого был ещё страшнее, и никто не посмел с ним спорить.
Захар начал оправдываться, говорить, что он хотел как лучше, что это была просто шутка, что авария действительно была пустяковой, и он хотел её успокоить, показать, что всё хорошо. Но Вероника слышала совсем другое. То, что муж, который знал о её страхах, не воспринимал их всерьез. Он считал это глупостью, которую можно излечить вот так, по щелчку пальцев! Просто взяв и сильно напугав…
Она стояла, покачиваясь, чувствуя, как силы покидают её, будто из неё вынули стержень, на котором держалось всё. Женя подошёл, взял её за руку, повёл к выходу. Она шла, не оглядываясь, будто боялась, что если посмотрит назад, то либо заплачет, либо снова ударит Захара, и тогда уже не сможет остановиться. В коридоре она остановилась на секунду, прислонилась к стене, закрыла глаза. Женя стоял рядом, не отпускал её руку, будто боялся, что она исчезнет, растворится в воздухе, и это его прикосновение было единственным, что держало её в реальности.
Дома, в квартире родителей, где она выросла, Вероника наконец-то позволила себе заплакать. Слёзы лились ручьём, смывая остатки напряжения, но оставляя после себя пустоту и горечь, и она плакала не только из-за Захара, а из-за всего сразу: из-за страха, из-за обиды, из-за того, что её боль так легко назвали пустяком. Мама принесла ей тёплый плед, Женя остался с ней, не уходил, хотя она просила его идти домой, говорила, что с ней всё в порядке. Но он только качал головой и говорил: “Я посижу ещё немного. Ты не должна быть одна”, и от этих простых слов ей становилось чуть легче…
*********************
Дни тянулись медленно, каждый час казался вечностью. Вероника не выходила из дома, не отвечала на звонки, не читала сообщения. Квартира будто стала её убежищем и одновременно клеткой. Она передвигалась по комнатам бесшумно, иногда останавливалась у зеркала и смотрела на себя, не узнавая: в глазах застыла пустота, а в плечах появилась какая-то непривычная жёсткость, будто тело само решило защищаться от всего, что может снова причинить боль.
Телефон лежал на кухонном столе экраном вниз, как будто так он становился менее опасным, и она иногда смотрела на него с такой ненавистью, будто это он был виноват во всём. Но он то и дело вибрировал, и эти вибрации отдавались в груди неприятным, колючим ощущением, и каждый раз ей казалось, что внутри что-то сжимается, как пружина, готовая вот-вот сорваться. Сначала она ещё тянулась к нему, думая, что это Женя, что он просто хочет сказать: “Я рядом, если что”. Но чаще всего на экране высвечивались имена подруг – Кати, Лены, Насти. И тогда Вероника снова опускала руку, не брала трубку, не хотела слышать ни утешений, ни уговоров, ни чьих-то попыток всё “объяснить” и “исправить”.
В самый первый вечер, когда телефон зазвонил в пятый раз подряд, она всё-таки ответила – просто чтобы ей перестали назвать и дали успокоиться.
– Ника, ну скажи хоть слово! Я уже три сообщения написала, ты ни на одно не ответила! – голос Кати звучал взволнованно. – Я с ума схожу, честно. Ты не пишешь, не отвечаешь, я не знаю, что и думать.
– Я не хочу сейчас разговаривать, – тихо сказала Вероника. – Оставьте меня уже в покое, пожалуйста. Хотя бы на несколько дней.
– Да я понимаю, что ты не хочешь. Но ты сидишь там одна, я чувствую, что ты там просто сходишь с ума. Расскажи хоть, что там у вас произошло. Ну, может, он правда просто неудачно пошутил… Ты же знаешь Захара, у него ужасное чувство юмора.
Вероника сжала телефон так, что пальцы побелели, и костяшки хрустнули, но она этого даже не заметила.
– Он знал, Катя! Он знал, как я боюсь аварий! Знал, что с отцом было! Знал – и всё равно решил “пошутить”. Для меня это не неудачная шутка. Это предательство!
Катя на секунду замолчала, И Вероника прям могла представить, как сейчас подруга закатывает глаза и шепчет – “хватит драматизировать”.
– Прости. Просто скажи, что мне делать. Хочешь, я вообще больше не буду про него. Хочешь, буду присылать тебе только котиков и глупые мемы, чтобы ты хоть раз улыбнулась. Или вообще ничего. Только скажи, что тебе сейчас нужно.
– Мне нужно, чтобы меня просто оставили в покое. Не потому, что я злюсь на тебя, нет. Я просто хочу побыть немного одна. Вот и всё.
– Ладно, – голос Кати дрогнул, но она не стала давить. – Ладно. Я не буду. Но знай: я тут. Если тебе станет совсем плохо – позвони. Хоть в три ночи. Хоть просто чтобы я посидела с тобой на линии и молчала. Договорились?
– Договорились, – прошептала Вероника и нажала “отбой”.
Честно говоря, девушка была уверена, что Катя сообщит остальным подругам, чтобы они оставили Веронику в покое. Но, увы, этого не произошло.
На следующий день настойчивее всех была Лена. Она не звонила, а прислала длинное голосовое сообщение, и Вероника слушала его стоя у окна, наблюдая, как беспечно играют дети во дворе.
“Вероника, я понимаю, тебе сейчас очень больно. Правда, понимаю! Но послушай меня как подругу: не руби с плеча. Захар ведь не злой человек. Да, глупость сделал, да, обидно, но разве это повод всё бросать? Ты сама столько раз говорила, что в отношениях надо уметь прощать. Ну вот это как раз тот случай, когда надо сесть и поговорить. Не по телефону, не в сообщениях, а глаза в глаза. Просто скажи ему, как тебе было страшно, пусть он поймёт, что перешёл черту. Я уверена, он раскаивается. Просто не умеет это красиво сказать. Он вообще не умеет красиво говорить, ты же знаешь. Но это не значит, что ему всё равно. Пожалуйста, не делай сейчас того, о чём потом будешь жалеть”.
Вероника дослушала до конца, потом тихо прошептала в пустоту комнаты:
– Он не раскаивается. Он до сих пор считает, что я “слишком остро отреагировала”. Что я должна радоваться, что всё обошлось. А я не могу радоваться. У меня внутри всё выгорело.
А потом начались звонки подряд. Сначала Катя, потом Лена, потом снова Катя, потом Настя. Они будто договорились между собой: если не получится у одной, получится у другой. И в какой-то момент Вероника всё-таки взяла трубку – просто хотела сказать подругу пару ласковых. Отключить телефон она не может! В любой момент может позвонить мама или Женя и если она не ответит, они будут очень сильно переживать.
– Ты опять не отвечаешь! – Настя говорила быстро, будто боялась, что Вероника снова сбросит вызов. – Ника, я серьёзно, я сейчас приеду. Мы просто посидим, попьём чаю, ты не обязана ничего рассказывать. Но сидеть одной и копить это в себе – это только хуже. Я видела, как ты после смерти папы месяц вообще ни с кем не разговаривала, и мне тогда казалось, что ты исчезаешь. Я не хочу, чтобы это снова происходило.
Вероника прислонилась лбом к холодному стеклу окна, и холод немного отрезвил, дал ей силы сказать ровно, без крика:
– Не надо приезжать. Мне сейчас никого не хочется видеть.
– Почему? Потому что ты думаешь, что мы будем тебя уговаривать его простить? Да, будем. Потому что мы тебя любим и не хотим, чтобы ты теряла то, что строила столько лет. Сейчас ты вся на эмоциях и просто не можешь думать рационально. А через несколько недель ты наконец осознаешь, какую ошибку совершила. Но боюсь, будет уже слишком поздно. Захар не будет ждать тебя вечно!
– А мне и не надо, чтобы он меня ждал, – в голосе Вероники звучал холод. И эти люди называют себя ее подругами? – Ты помнишь, как мне было плохо после смерти отца? Ты хоть представляешь, в каком состоянии я была, пока мы ехали в больницу? Ваня же не просто так сказал, что Захар попал в больницу, нет. Он сказал, что состояние очень серьезное и врачи не дают никаких гарантий! Я за эти полчаса дороги чуть с ума не сошла! И Ваня знал, что будет все именно так! Он лично наблюдал, как я дико пугаюсь известий об авариях со знакомыми людьми! Он всё знал и всё равно так жестоко со мной обошёлся! И я должна его простить? Серьёзно?
После этого она просто взяла и отправила номера подруг в черный список. Она не хотела с ними общаться. Почему-то они все дружно встали на сторону Захара, совершенно ее не понимая…
Все её мысли возвращались к одному и тому же: к тому, как Захар улыбался на больничной койке, к словам друзей, которые твердили, что она должна радоваться, что “всё обошлось”, к тому, как легко они отмахивались от её страха, будто он был чем-то незначительным, чем-то, что можно просто “перерасти”. И каждый раз, вспоминая это, она чувствовала, как внутри снова поднимается холодная волна обиды, тяжёлая, как мокрый песок, который тянет ко дну.
Захар знал о её страхах! Знал, что случилось с её отцом, знал, как она переживает из-за каждой поездки, из-за каждого сообщения о ДТП в новостях. И несмотря на это, он решил пошутить. Для неё это было не просто шуткой, это было предательством – таким глубоким, что никакими “прости” его не залечить…
Все чувства, которые она когда-либо испытывала к этому мужчине, угасли. Захар стал для нее совершенно посторонним человеком! Более того, она стала его ненавидеть. Ненавидеть за то, что так сильно её испугал и почти довёл до нервного срыва. За то, что легкомысленно решил излечить ее страхи. За то, что предал её…
