– Мам, а чего ты в сарай кашу носишь? Кур-то у тебя нет!
Виктор стоял посреди двора, широко расставив ноги, как стоял всегда, когда задавал вопрос, на который уже знал половину ответа. В руках у него качались два тяжёлых пакета – сыр, макароны, городская колбаса в блестящей плёнке, – и от этих пакетов, и от его новой серой куртки, и от самого голоса во дворе у Анны Фёдоровны сделалось тесно, хотя двор был широкий, поросший гусиной травкой, с колодцем и старой грушей посередине.
Анна Фёдоровна, которую вся деревня Заречье по давней привычке звала бабой Нюрой, замерла на крыльце с эмалированной кастрюлькой в руках. Кастрюлька была тёплая, пахла гречкой и – чего уж греха таить – куриной печёнкой, которую она с утра тушила, пока сын досыпал на диване.
– Так это… – Она повела плечом, будто сгоняла с него муху. – Мышам, Витенька. Развелось их, окаянных, в сарае, прямо нашествие. Мешки погрызли, отцовы валенки в труху пустили. Я им кашки-то поставлю – они в дом и не лезут.
– Мышам. С печёнкой.
– А что? Мышь тоже живая тварь, ей мяса хочется.
Виктор посмотрел на мать долгим, тяжёлым взглядом. Ему было сорок четыре года, он работал в городе начальником какого-то отдела – баба Нюра так и не выучилась выговаривать, какого именно, – и взгляд этот он, видно, перенял у собственного начальства.
Потом перевёл глаза на сарай. Сарай стоял в углу двора, приземистый, почерневший, с перекошенной дверью и амбарным замком, который покойный Николай Степанович повесил ещё в год Олимпиады. Из-под двери тянулась узкая полоска тени. Больше ничего. Ни шороха, ни звука.
– Ладно, – сказал Виктор и шагнул на крыльцо. – Не до мышей мне. Идём в дом, мам. Мне с тобой серьёзно поговорить надо.
Баба Нюра пошла следом, и сердце у неё стучало где-то под самым горлом, неровно, как телега по гравийке. «Господи, – думала она, – только бы не чихнул. Только бы не вздохнул. Он же умный, он всё понимает…»
В избе Виктор первым делом достал из сумки тонометр, усадил мать на лавку и принялся накачивать грушу с таким видом, будто собирался её, эту грушу, наказать.
– Сто шестьдесят на девяносто. Мам, это что?
– Погода, сынок. Магнитные бури.
– Погода у неё. – Он сердито рванул липучку. – Весной в больнице лежала, забыла? Я тебе в сотый раз говорю: поедем ко мне. У нас комната тёплая, поликлиника во дворе, Лариса не против. А тут ты одна, как перст, в этой развалюхе. Упадёшь – и никто не узнает до субботы.
– Не упаду, – сказала баба Нюра.
– И чтоб ты запомнила, – Виктор поднял палец, – в доме у тебя должен быть покой. Никакой живности, мам. Ни кошек, ни собак, ни коз.
Она промолчала. Только руки в кармане фартука сжала так, что ногти в ладони впились.
К вечеру он уехал. Долго прощался у калитки, долго наказывал не поднимать вёдра, пить таблетки и позвонить во вторник. Уже сидя в машине, высунулся в окно:
– И замок на сарае смажь! Ржавый весь, смотреть противно!
Пыль за его машиной ещё не улеглась, а баба Нюра уже бежала к сараю – бегом, насколько позволяли больные колени.
А началось всё в среду, три дня назад. Ходила она на кладбище, к Николаю, – как ходила каждую среду с тех пор, как схоронила его два года тому. Принесла последние астры, обмела с оградки листья, посидела на лавочке, поговорила. Поговорить-то больше не с кем: в избе тихо, радио надоело, а Николай хоть и молчит, да слушает.
Возвращалась уже в сумерках, под мелким нудным дождём. Небо висело низко, как мокрая рогожа, дорога раскисла, и у моста, возле канавы, где весной стоит талая вода, она вдруг услышала звук. Даже не звук – выдох. Тяжёлый, хриплый, будто кто-то огромный устал жить.
В канаве лежала собака. Рыжая, косматая, с белым подпалом на груди – крупная, хоть и худая до того, что рёбра торчали, как обручи на рассохшейся бочке. На шее у неё была верёвка, глубоко въевшаяся в шерсть, к верёвке привязан обрывок троса: видно, кто-то вёл её, да не довёл, а может, и нарочно бросил. Задняя лапа была вывернута. Глаза – янтарные, мутные от боли – глянули на бабу Нюру без просьбы и без злобы. Просто глянули: мол, ты пришла, а я уж и не надеялся.
– Ну здравствуй, горемычный, – сказала баба Нюра. И сама удивилась, что голос не дрогнул.
Умом она понимала: возраст, давление, сердце, такую тяжесть ей поднимать нельзя. Сын сто раз говорил. Но ум – он как сосед через забор: советует, а руки всё равно делают по-своему. До дому было километр с гаком. Она дошла, выкатила со двора Николаеву тачку на одном колесе, вернулась к мосту, подложила под собаку доску и, кряхтя, причитая, поминая то Бога, то чёрта, перевалила рыжее тело в тачку. Собака не укусила. Не зарычала. Только раз всхлипнула, коротко, по-щенячьи, и затихла.
В избу бабе Нюре пришлось бы нести её через сени, а там, на комоде, стояла фотография Виктора в рамочке, и казалось, что сын смотрит оттуда и качает головой. Поэтому она повезла тачку в сарай. На солому, на старый Николаев полушубок, пропахший табаком и сеном. Принесла воды в тазике. Собака пила долго, жадно, давясь, потом положила голову на лапы и закрыла глаза.
– Тихон, – решила баба Нюра, глядя на неё. – Будешь Тихон. Всю дорогу, пока везла, ни разу не тявкнул.
Теперь, в субботу вечером, она отомкнула замок – ржавый, да, смотреть противно, – и вошла в тёплую, пахнущую псиной темноту. Тихон лежал на полушубке и смотрел на неё. Он слышал всё: и голос сына, и шаги, и стук двери. Он не шелохнулся. Только хвост – один раз, медленно – стукнул о солому.
– Умница, – прошептала баба Нюра и опустилась рядом на ящик. Колени дрожали. – Умница ты моя. Слышал, что сын сказал? Никаких животных…
Она ещё не знала, что до конца этой истории остаётся ровно три недели. И что Тихон подаст голос только тогда, когда этот голос будет стоить ей жизни.
Фельдшерица Зинаида
С воскресенья началась у бабы Нюры жизнь двойная, как подкладка в зимнем пальто: сверху одно, внутри другое.
Сверху всё было, как всегда. Вставала в пять, топила печь, ставила чайник, здоровалась через забор с соседками, ходила в магазин. А внутри, в углу двора, за ржавым замком, дышал тёплый тайный бок её нового горя и новой радости – и всё, что она делала, она делала теперь с оглядкой на этот сарай.
При свете дня Тихона удалось рассмотреть как следует. Лет ему было шесть, не меньше: зубы крепкие, жёлтые, морда у самых глаз седая. Лапа распухла, как тыква. Шерсть сбилась в колтуны, в репьях, в какой-то дряни. Есть он не ел – только пил да смотрел. Баба Нюра растерялась: чем лечить-то? Знала она одно – йод, зелёнку да подорожник, а подорожником такую беду не заклеишь.
Тут и вспомнила про Зинаиду.
Зинаида Петровна Лопатина жила через два двора и тридцать лет проработала в совхозе ветеринарным фельдшером. Язык у неё был как бритва «Нева», а сердце – как свежая ватрушка: снаружи подгорелое, внутри мягкое. Лет пять как овдовела, с тех пор держала козу Розку, кота Барсика и твёрдое мнение по любому вопросу.
– Нюрка, ты в своём уме? – Зинаида Петровна так стукнула чашкой о блюдце, что кот слетел с печки.
– Не бросать же, Зина. Лежит, дышит, а глаза… – Баба Нюра запнулась. – Он на меня так посмотрел. Не отпустил бы он меня, и всё.
Зинаида Петровна долго шарила глазами по клеёнке. Потом тяжело поднялась, полезла в буфет и достала жестяную коробку из-под монпансье: бинты, йод, ихтиоловая мазь, пара стеклянных шприцов, которым место было в музее.
– Пошли, горе луковое.
В сарае Тихон при виде чужой прижал уши и втянул голову в плечи, но не рыкнул, не оскалился – только замер, как замирает заяц в траве. Зинаида Петровна присела на корточки (колени у неё хрустнули, как сухие ветки) и заговорила с ним так, как говорила с быками на совхозной ферме, – грубо и ласково разом:
– Не трясись, окаянный, я тебя резать не буду. Я, бывало, жеребцов вязала. Лапу давай.
Пальцы у неё были жёсткие, узловатые, но точные. Она ощупала сустав, потянула, повернула, коротко и резко дёрнула – что-то щёлкнуло. Тихон дёрнулся всем телом, зубы его лязгнули в воздухе, но не издал он ни звука. Даже не пискнул.
– Вывих, – сказала Зинаида Петровна. – Не перелом. Повезло. Через неделю бегать будет. – Она подняла глаза, и в них мелькнуло что-то нехорошее, злое, не на собаку злое. – Слышь, Нюра. Он не лает?
– Ни разу.
– И не взвизгнул сейчас. Видала я таких. Кого за лай били – тот потом и от боли молчит. Так вот и выучивают.
Баба Нюра прижала ладонь ко рту. А Тихон смотрел на них обеих янтарными глазами и, кажется, понимал, что речь о нём.
– Кормить – не печёнкой, дура, – отрезала Зинаида Петровна, закрывая коробку. – Печёнка слабит. Рис на бульоне, потом гречку с мясом. Кости трубчатые не давать, подавится. И хватит ему лежать колодой, пусть ходит помаленьку.
– Так ведь всего-то до зимы, Зина, – соврала баба Нюра, сама не веря. – Подлечу, а там пристрою куда…
– Ну-ну, – сказала Зинаида Петровна, и в этом «ну-ну» вместилось всё, что она думала про бабу Нюру и про зиму.
Пошли дни – тихие, торопливые, шитые белыми нитками. Во вторник позвонил Виктор: «Как давление? Что ела? Таблетки пила?» – «Пила, пила, Витенька, всё хорошо». Он помолчал в трубку и спросил вдруг: «Мам, у тебя там что-то шуршит?» – «Это я бумагой, сынок. Газеты разбираю». А сама стояла в сенях и держала трубку, как гранату с выдернутой чекой.
В магазине продавщица Галка, круглая и любопытная, как пончик, ахнула:
– Баб Нюр, чего это ты мосолки да потроха берёшь? У тебя что, кошка о десяти желудках?
– Зинаиде, – не моргнув, сказала баба Нюра. – Она мне пирог за это обещала.
Вечерами она сидела с Тихоном. Приносила табуретку, ставила рядом с полушубком, вязала носок и говорила. Говорила то, чего не говорила никому два года: про Николая, про то, как он ночью вставал Тихон слушал. Сначала лежал, потом начал подтягиваться ближе.
– Вот так, – шептала она, гладя тёплую, шершавую морду. – Вот так, милый. Витька-то мой, знаешь, тоже когда-то был… Ему лет десять было, и пёс у них с отцом жил, Дозор. Ни на шаг от него! Спал с ним, ел с ним, с одной миски чуть не хлебал… А потом… – Она замолчала. –Помер Дозор. Странно: был пёс – и вдруг нет, и никто слова не молвил.
Она ещё долго сидела так, глядя в темноту, и какая-то мысль, смутная, как дым над трубой, стояла у неё в голове и не давалась. Но Тихон шевельнулся, и мысль растаяла.
В пятницу вечером он впервые встал и сам, прихрамывая, дошёл до порога. Постоял на пороге сарая, втянул носом холодный воздух с запахом дыма и мокрых листьев. Над крышей висели первые звёзды, крупные, как просо.
– Хорош, – сказала баба Нюра. – Завтра суббота. Переживём как-нибудь.
Она ещё не знала, что вторая суббота окажется потруднее первой.
Оценщик и коза
Виктор приехал в субботу не один. Из серой машины вслед за ним выбрался тощий человек в плаще, с планшетом под мышкой и блестящей штуковиной на ремешке, вроде кинокамеры для лилипутов.
– Знакомься, мам. Игорь Павлович, – сказал Виктор, не глядя ей в глаза. – Просто прикинуть, сколько дом стоит. Для ясности. Ничего ещё не решено.
Баба Нюра опустилась на лавку у крыльца, как подрубленная. Руки сами легли на колени, сложились одна на другую, и показалось ей, что это не колени, а крышка гроба.
Игорь Павлович ходил по двору деловито и бесшумно, как кот по чужой кухне. Мерил рулеткой, щёлкал своей штуковиной, стучал костяшкой пальца по стене, вздыхал и что-то набирал на планшете.
– Нижние венцы подгнили, – сообщал он, ни к кому не обращаясь. – Крыша под замену. Зато участок хороший, под ИЖС, газ по улице. Колодец, груша… груша – это плюс, это эмоциональная составляющая.
Каждое его слово входило в бабу Нюру, как гвоздь в сырую доску. «Нижние венцы». Это Николай, молодой, в одной майке, ставил их в семьдесят шестом, а она подавала ему мох для пазов. «Эмоциональная составляющая».
– А это что? – Игорь Павлович остановился. – Хозпостройка? Надо бы изнутри глянуть.
У бабы Нюры остановилось сердце. Не замерло – именно остановилось, как часы, которые забыли завести.
– Заперто там, – выговорила она.
– Так откройте.
– Ключ потеряла.
– Какой ключ? – Виктор подошёл, дёрнул ржавый замок. – Мам, он же висит. Отец его тут вешал, а ключ у тебя на гвоздике в сенях, я сто раз видел.
– Нету гвоздика. Нету ключа. Зинаида дрова брала, она, видно, и унесла…
Из сарая донёсся звук. Тихий, чуть слышный, низкий, как гул далёкого трактора. Игорь Павлович наклонил голову. Виктор нахмурился. Баба Нюра, не помня себя, схватила стоявшее у крыльца пустое ведро и с размаху поддала по нему ногой. Ведро покатилось, гремя, как танк.
– Ой! – вскрикнула она. – Ой, спина! Ой, спину прострелило!
Виктор ринулся к ней, забыв про сарай, подхватил под локоть, закричал: «Мам, мам, что? Таблетку? Сердце?» – и тут за забором, как труба Страшного суда, грянул голос Зинаиды Петровны:
– Витька! Игорёк! Ловите её, анафему! Она Нюрин огород сожрёт!
В калитку, обгоняя собственную тень, влетела коза Розка – белая, бородатая, с глазами, в которых плескалась такая пьяная радость свободы, какой не видывали в этих краях со времён отмены крепостного права. Рога она нагнула сразу. Игорь Павлович, человек городской и с планшетом, сделал единственное, что можно было сделать: побежал. Коза за ним. Оба описали два круга вокруг колодца, потом по капустным грядкам, и закончили в компостной яме у забора, куда Игорь Павлович вошёл целиком, по пояс, вместе с плащом и достоинством.
И тут случилось чудо. Виктор – Виктор Николаевич, начальник отдела, человек с тонометром и принципами, – стоял посреди двора, смотрел на барахтающегося оценщика, на Розку, которая с достоинством принялась жевать его планшетный чехол, и вдруг расхохотался.
Осмотр остальных построек перенесли на другой раз.
Вечером они сидели вдвоём на крыльце, как когда-то давно, и пили чай из толстых белых кружек. Игорь Павлович, отмытый из шланга и высушенный у печки, давно уехал на попутке; Виктор отпустил его без злобы, даже сунул деньги за испорченный плащ. Пахло дымом и яблоками. Где-то мычала чужая корова.
– Мам, – сказал Виктор негромко. – Я не со зла.
– Знаю.
– Нет, ты послушай. Я каждый день боюсь. Каждый, понимаешь? Телефон звонит – а я уже сердцем знаю: сейчас скажут. Помнишь тётю Валю из Лужков? Три дня на полу пролежала, пока соседка не заглянула. Три дня, мам! – Голос у него дрогнул, и он сделал вид, что откашливается. – Я не хочу так. Я хочу, чтобы ты была рядом. Чтоб я мог за стенкой услышать, как ты кашляешь.
– А я там через месяц от тоски помру, – тихо сказала баба Нюра. – В твоей клетке на девятом этаже. Там земли нету под ногами, Витя. Я без земли не умею.
– Лучше от тоски, чем…
Он не договорил. Они оба знали, чем.
– Через две недели, – сказал Виктор, глядя в кружку. – В субботу. Я приеду с машиной и с Ларисой. Дом пока не продаём, ты не бойся. Но ты поедешь. Попробуем хотя бы на зиму. Всё, мам. Это не обсуждается.
Он ушёл спать в комнату, где стояла его детская кровать с железными шарами, а баба Нюра ещё долго сидела на крыльце, пока чай в кружке не остыл. Потом, как была, в платке и стёганке, пошла через двор.
Тихон не спал. Он лежал, вытянув морду к двери, и по тому, как мягко, с пониманием дрогнул его хвост, она поняла: слышал всё. Она села рядом, уткнулась лбом в его тёплую шерсть и заплакала – тихо, без слёз почти, одними плечами, как плачут женщины, которые всю жизнь не умели жаловаться.
– Две недели, Тихоша, – шептала она. – Две недели. Что-нибудь придумаю. Обязательно придумаю…
Тихон вздохнул и положил ей на плечо тяжёлую, как гиря, лапу.
Погреб
Третью неделю баба Нюра прожила как на льдине: вроде стоишь, а под ногами уже потрескивает.
В понедельник Зинаида Петровна пришла с готовым планом, как всегда – громко, без стука, с порога.
– Значит, так. В пятницу вечером переведём твоего Тихона ко мне. Сарай у меня, правда, тесный, Розка там ночует, но договоримся. Корм я, так и быть, обеспечу. А ты езжай к Витьке на зиму, отсидишься, а по весне вернёшься – и пёс у тебя в целости.
– У тебя ж Барсик, – слабо сказала баба Нюра.
– Барсика на цепь посажу. Шучу. Помирятся.
Баба Нюра кивнула. Кивнула, и сама почувствовала, как внутри у неё что-то тихонько оборвалось, будто нитка в старой кофте. Три недели назад у неё было только радио да две тарелки на столе. А теперь – вечерний разговор на ящике, тёплая тяжесть на коленях, звук тяжёлого собачьего дыхания за стеной. И всё это придётся отдать, как отдают в долг, зная, что не вернут.
В среду, ровно через три недели после той дождливой дороги от моста, она поднялась затемно и пошла на кладбище. Принесла Николаю последние ромашки, которые нашла в палисаднике под инеем.
– Коль, – сказала она, присев на лавочку. – В субботу меня увозят. Ты уж не серчай. Я к весне вернусь. А может, и не вернусь, кто знает… Ты за домом присмотри. И за Тихоном – я тебе про него не рассказывала? Я тебе потом расскажу.
Молчал Николай. Фотография на памятнике смотрела серьёзно, чуть исподлобья, как он смотрел, когда она в молодости говорила глупости.
Домой вернулась к обеду, бледная, продрогшая, с красными глазами. Выпустила Тихона в огород – за домом у неё был высокий забор, заросший малиной, оттуда ничего не видно было с дороги. Он уже ходил почти без хромоты, и выгуливала она его по утрам и вечерам, как барина. Тихон сразу нырнул носом в картофельную ботву, выискивая что-то своё, собачье, важное.
А она взялась за дело. Лариса, жена Виктора, ещё в начале осени просила: «Мама Нюра, привезите вашего варенья, что вы в прошлый раз давали». Варенье стояло в погребе. Погреб был у бабы Нюры на огороде, под железным скатом, ещё одна Николаева постройка, глубокая, на совесть: ступенек двенадцать вниз, лестница крутая, дощатая, с перилом из жердины. Над входом – тяжёлая дощатая крышка с железной скобой, которая закрывалась сама, стоило её отпустить.
Баба Нюра привязала крышку к столбику верёвкой, чтобы не захлопнулась, и начала спускаться с сумкой в руках. Спускалась как всегда – боком, держась за жердину, нащупывая ногой каждую ступень.
Седьмая ступень хрустнула.
Не так, как хрустят старые доски, – тихо, мягко, как гнилой гриб, – и ушла из-под ноги. Баба Нюра успела только охнуть. Сумка вылетела из рук, зазвенело стекло, в бок ударило что-то твёрдое, потом в бедро, потом в затылок – и стало на миг тихо и темно, будто кто-то задул свечу.
Когда она открыла глаза, над ней, высоко-высоко, виднелся светлый квадрат неба. Пахло землёй, картофелем и разбитым вареньем – сладко и страшно. Бедро горело, словно в него воткнули раскалённый прут. Она попробовала пошевелить ногой – и вскрикнула, и потемнело в глазах.
– Господи, – сказала баба Нюра в темноту. – Вот тебе и «не упаду»…
Потом налетел ветер. Она услышала, как веревка, которой была привязана крышка, натянулась, взвизгнула и лопнула. Тяжёлые доски рухнули вниз с глухим ударом, и светлый квадрат неба исчез. Осталась одна чёрнота и тонкая нитка света по краю.
Сначала она звала. Долго, срывая голос: «Зина! Зина! Помогите! Люди!» Потом поняла: огород за забором, соседи далеко, у Зинаиды в это время телевизор – она слышит только его. Потом пробовала ползти и опять теряла сознание. Потом пробовала не терять. В погребе было четыре градуса. Она лежала в стёганке, в платке, на сырой земле, и холод поднимался от бедра к плечам, как вода, которая наполняет тазик.
«Упадёшь – и никто не узнает до субботы», – вспомнила она Витины слова. И усмехнулась пересохшими губами. Витя, Витя, умный ты мой. Как в воду глядел. Суббота, день, когда ты приедешь с машиной и Ларисой, – суббота далеко, три дня. А я, наверное, до пятницы не доживу.
Она думала не о смерти. Странно: о смерти не думалось. Думалось о Николае, которому не рассказала про Тихона. О Вите, который в десять лет спал с Дозором. О том, что она так и не допекла Ларисе пирог с капустой. И о собаке, которая осталась в огороде одна. «Только бы не убежал. Только бы шёл себе, куда глаза глядят, жил…»
Время шло – сколько, она не знала. Часы остановились на запястье, а может, она сама остановилась. Тьма казалась густой, как кисель. Руки онемели. И в этой тьме, на краю сознания, она вдруг услышала над головой шорох.
Скрёб. Тонкий, упорный: будто кто-то царапал доски когтями. Потом скулёж – тихий, умоляющий. Потом тяжёлое дыхание у самой щели.
– Тихоша, – прошептала баба Нюра. – Уходи. Уходи, милый, не надо…
Но он не ушёл. Он скрёб и скрёб, и скулил, и подвывал, и вдруг – в тишине, в этой плотной, холодной тишине – раздался звук. Хриплый, ржавый, незнакомый, как дверь, которую не открывали сто лет. Звук, от которого сама земля, казалось, дрогнула.
Тихон залаял.
Не так, как лают дворовые псы от скуки. Он лаял страшно, надрывно, с хрипом, с визгом на высоких нотах, срываясь и начиная снова.
И там, за огородом, за забором, за двумя дворами, телевизор у Зинаиды Петровны вдруг показался ей слишком тихим.
– Нюрка-а-а!.. – донёсся крик, далёкий, как из другой жизни. – Нюрка, ты где-е?! Господи Иисусе, это кто лает-то у тебя?!
Приёмный покой
Зинаида Петровна бежала так, как не бегала с совхозного пожара восемьдесят шестого года. Тапки слетели у калитки, платок съехал на шею, а в руке она почему-то сжимала недочищенную свёклу.
То, что она увидела на огороде, она потом рассказывала всей деревне – и каждый раз по-новому, потому что в первый раз сама не поверила. Посреди картофельных грядок, перед закрытым погребом, стоял огромный рыжий пёс и лаял.
Лапами рыл землю, бросался на тяжёлую крышку, снова отскакивал, хрипел, давился и опять лаял. Когда он увидел Зинаиду, то не бросился к ней и не оскалился – он сделал то, чего она от него никак не ожидала: подбежал, ухватил её зубами за подол халата и потянул к погребу.
– Господи, – выдохнула Зинаида Петровна. – Нюрка… Нюрка там!
Вдвоём с Мишкой, внуком, прибежавшим следом, они с трудом сдвинули тяжёлую крышку; Мишка сбегал за соседом Степанычем, тракторист пришёл с ломом, и втроём вытащили бабу Нюру наверх – белую, с синими губами, с запёкшейся ссадиной на виске, лёгкую, как пустая корзинка. Зинаида Петровна накрыла её своей кофтой, потом пальто Степаныча, потом ватником, и всё равно её била мелкая, страшная дрожь.
– Зина, – прошептала баба Нюра, не открывая глаз. – Тихона не трогай… Витьке не говори…
– Молчи, дура, – сквозь слёзы сказала Зинаида Петровна. – Лежи и молчи. Ты своё уже наговорила.
«Скорая» шла из райцентра сорок минут. Сорок минут Тихон лежал рядом с носилками, прижавшись боком к бабе Нюре, и не отходил, сколько его ни звали. Только когда её понесли к машине, он поднялся и пошёл следом, прихрамывая, и дошёл до самой калитки. Там остановился. Смотрел вслед, пока красные огни не пропали за поворотом. Потом вернулся к погребу, лёг прямо на сырую землю перед закрытой теперь крышкой и положил морду на лапы.
Его не смогли увести ни Мишка с колбасой, ни Степаныч с ласковым словом, ни сама Зинаида Петровна. Так и остался.
Виктор приехал в больницу в начале девятого, когда на райцентр уже опустилась чёрная, мокрая ночь. Он не помнил, как ехал. Помнил только, что на светофоре в областном центре кто-то сигналил ему сзади, а он смотрел на красный круг и думал: «Вот оно. Вот оно, то самое, чего я боялся».
Уставший хирург, молодой, с красными от недосыпа глазами, говорил быстро, без утешений:
– Перелом шейки бедра со смещением, переохлаждение, ушиб головы. Операция завтра утром, если организм вытянет. Ей очень повезло. Ещё час-два на холоде – и мы бы с вами не разговаривали. Кто-то её вовремя нашёл.
– Соседи, – выдавил Виктор. – Наверное, соседи.
Он сидел у кровати до полуночи, слушая, как мать дышит – коротко, с хрипотцой, будто ей не хватало воздуха. Лицо у неё стало маленьким, жёлтым, чужим. Руки на одеяле – в синих жилках, с корявыми пальцами – лежали беспомощно.
У неё шевельнулись губы.
– Тихон… – прошелестела она, не открывая глаз. – Тихоша… там один…
– Мам? – Виктор склонился к ней. – Какой Тихон? Мам, это я.
Но она уже спала.
В коридоре, на дерматиновой скамейке, его ждала Зинаида Петровна. Сидела прямая, как палка, в чужом пальто, в калошах на босу ногу – приехала на мотоцикле у Степаныча, с коляской, и ещё не остыла от дороги.
– Садись, Витя, – сказала она. – Скажу – не перебивай.
Она рассказала всё. С самого начала: про мост, про канаву, про тачку, про сарай и «мышей». Про печёнку, про вывих. Говорила жёстко, без украшений, как фельдшер диагнозы. Виктор слушал, и лицо у него менялось: сначала стало красным, потом белым, потом приняло то тупое, неподвижное выражение, какое бывает у человека, которому в темноте наступили на больное место.
– Три недели, – сказал он наконец. – Молчала… три недели…
– Молчала, – согласилась Зинаида Петровна. – Молчала, потому что ты ей запретил. А ей без этой собаки жить стало нечем. Ты бы послушал, как она с ним говорит.
Она вдруг стукнула кулаком по колену.
– А ты знаешь, кто её со дна вытащил? Не я. Не Степаныч с ломом. Он! Шесть лет молчал, как рыба. Его, я думаю, били за лай. А сегодня лаял так, что у меня телевизор заглушил.
Виктор встал. Подошёл к окну. За мутным стеклом горел один фонарь, и в его свете косо летел мелкий дождь.
– Где он сейчас?
– У погреба. Не уходит. Ни воды, ни еды не берёт. Уж и Мишка пробовал, и я. Лежит и ждёт.
– Ждёт, – повторил Виктор.
Он долго стоял, не оборачиваясь. Потом вернулся в палату, поправил матери одеяло, поцеловал сухой, холодный лоб – как не целовал лет тридцать. И пошёл к машине.
В Заречье он въехал под утро, когда на востоке только-только начал светлеть край неба, серый, как зола. Остановил машину у калитки и несколько минут сидел, не выключая двигателя, глядя на тёмный двор. Потом вышел.
На огороде, у приземистого погреба, лежало что-то рыжее, неподвижное, мокрое от росы. Когда скрипнула калитка, пёс поднял голову. Янтарные глаза глянули на него – настороженно, не мигая. Он встал, медленно, на дрожащих лапах, и Виктор увидел, как он весь подобрался, прижал уши.
– Здравствуй, Тихон, – сказал Виктор хрипло.
Он сделал шаг. Пёс чуть шевельнулся, но остался. Тогда Виктор, начальник отдела, в новой серой куртке, опустился прямо на мокрую землю, на колени, и протянул раскрытую ладонь – медленно, низко, как когда-то в детстве, как делают, когда знают, как это делать.
– Я не обижу. Слышишь? Я не обижу тебя.
Тихон долго смотрел на ладонь. Потом ткнулся в неё носом – холодным, мокрым, – один раз, осторожно, и уронил голову Виктору на колено.
И Виктор Николаевич заплакал. Тихо, зло, по-мужски, не вытирая лица.
Дозор
Ключ от сарая висел на гвоздике в сенях, на том самом месте, где висел всегда. «Нету гвоздика, нету ключа», – вспомнил Виктор материны слова и невесело усмехнулся. Взял ключ и открыл ржавый замок, который так и не смазал.
В сарае было тепло, насколько вообще может быть тепло в сарае октябрьским утром, и пахло сеном, псиной и чем-то ещё, неуловимо родным – вязаными носками, молоком, старой овчиной. На соломе лежал отцов полушубок, примятый в форме собачьего тела. Рядом стояла жестяная миска, чисто вылизанная. На перевёрнутом ящике – клубок серой шерсти и недовязанный носок на спицах: она сидела тут вечерами, и носок свисал с ящика, как усталая рука.
Виктор опустился на этот ящик. Тихон зашёл следом, потоптался, лёг у его ног, всё ещё настороженно, всё ещё готовый вскочить. А Виктор смотрел на дверной косяк. На нём, на уровне детского плеча, были процарапаны кривые буквы, давным-давно потемневшие: «ДОЗОР. 1992».
Он сам их выцарапал гвоздём. Одиннадцать лет ему было, он плакал от старания и язык
Тихон тихонько вздохнул. И лизнул ему руку – коротко, осторожно, будто боялся, что не позволят.
Зинаида Петровна нашла их там через час. Села рядом на ту же солому.
– Операция прошла, – сообщила она наконец. – Звонили. Живая будет. На костылях, но будет.
Виктор кивнул. А потом сказал то, что она, кажется, ждала:
– Я, Зинаида Петровна, дом продавать не буду.
– Вот и хорошо, – ответила она сурово. – Давно бы так.
За две недели, пока мать лежала в больнице, а потом в отделении восстановления, Виктор Николаевич, начальник отдела, взял отпуск и жил в Заречье. Он заменил в погребе всю лестницу – на дубовую, с поручнями, и сделал новую крышку на пружине, которая сама держится открытой. Утеплил сарай, поставил в нём железную печурку и повесил лампу. Научился варить гречку с мясом так, чтобы не слиплась. Перевёз из города старый диван – «чтоб маме было где отдыхать, когда будет выходить». Лариса звонила каждый вечер: «Ты там что делаешь?» – «Живу», – отвечал он. Приезжала с Полинкой на выходные, и Полинка, девятилетняя, румяная, прилипла к Тихону так, что оторвать её можно было только пряниками.
К нему же, к Виктору, Тихон привыкал медленно. Первые дни вздрагивал от мужских шагов, прятался за дровами, когда звучал громкий голос. Но однажды, когда Виктор вечером сидел на крыльце и разбирал бумаги, пёс подошёл сам. Постоял. Лёг рядом, у ног, и больше не отходил.
Бабу Нюру привезли домой в конце ноября, на ходунках, в тёплом платке, похудевшую и притихшую. Виктор вёл её под локоть от машины к калитке, а она всё останавливалась, оглядывалась, будто искала кого-то. И вдруг из-за дома вылетел рыжий вихрь – огромный, с вывалившимся языком, с таким счастьем в янтарных глазах, что баба Нюра выпустила ходунки, и Виктору пришлось ловить её обеими руками.
– Тихоша, – шептала она, обнимая лохматую шею, пока он скулил и лизал ей лицо, мокрое от слёз. – Тихоша мой, ты ж мой спаситель… Прости меня, дуру, я ж тебя тогда бросила…
– Он на тебя не в обиде, – сказал Виктор.
Она подняла на него глаза. Виктор стоял, неловко сунув руки в карманы новой серой куртки, и смотрел в землю, как мальчишка.
– Мам. Я хочу сказать… Про собак. Ты меня прости, ладно? Я был неправ. Совсем. – Он кашлянул. – И дом я не продаю. Эту зиму поживёшь здесь. Я работаю теперь из дома, по три дня буду приезжать, на неделе Зинаида Петровна присмотрит, Мишка воду носит. Телефон тебе новый купил, с большими кнопками. А там посмотрим.
Баба Нюра молчала. Потом протянула руку и тихонько поправила сыну воротник – так, как поправляла когда-то, когда он ходил в школу.
Вечером, когда стемнело и в окнах зажёгся жёлтый, домашний свет, она сидела у окна и смотрела во двор: Виктор, в одной рубашке, без шапки, пересекает двор. В руках у него эмалированная кастрюлька, из которой тянется парок. Он шёл прямо к сараю, где теперь горела лампа и дышала печурка. Баба Нюра приоткрыла форточку и крикнула, стараясь, чтобы голос звучал как можно строже:
– Вить! А чего это ты в сарай кашу носишь? Кур-то у тебя нет!
Виктор остановился. Обернулся. Постоял секунду, потом широко улыбнулся – той самой улыбкой, мальчишеской, от которой у неё когда-то подкашивались колени:
– Мышам, мам! – крикнул он. – Развелось их, окаянных!
Из сарая, как по команде, раздался громкий, хриплый, радостный лай. Тихон лаял теперь часто, по любому поводу и без повода – на галок, на трактор, на первую метель, на собственный хвост. Будто навёрстывал. Будто хотел за один раз выпустить всё, что копилось в нём шесть лет.
