Коробку с вареньем Антон засунул последней, впритык к запаске. Банки звякнули, и он набросил сверху старую тряпку, серую, промасленную, которая валялась в багажнике с прошлой зимы. Захлопнул крышку.
Мать стояла на крыльце, платок на плечах, хотя июнь и двадцать пять градусов. Руки сложены на животе, пальцы в муке от пирогов, которые Антон не хотел брать, но взял, потому что спорить дольше, чем согласиться.
– Антош, может, останешься до утра? Я бы котлет…
– Мам, мне пора. Пробки будут.
Она кивнула. Не спорила, не уговаривала. Просто стояла и смотрела, как он садится в машину, поправляет зеркало, включает передачу. Антон знал, что она будет стоять, пока машина не свернёт за угол. Знал и не посмотрел в зеркало заднего вида.
Калитка скрипнула за спиной, и он выехал на дорогу.
* * *
Трасса легла ровно, как линейка. Двести тридцать километров до города, три часа, если без остановок. Антон выкрутил термос, глотнул кофе. Горчит. Мать заваривала другой, крепкий, сладкий, с молоком, но он забыл попросить, а она не предложила. Или предложила, а он не услышал. С ней так бывало: она говорила тихо, с паузами, как будто каждый раз решала, стоит ли договаривать.
– Ты бы хоть на выходные иногда…
– Мам, у меня работа. Ты же знаешь.
– Знаю, Антош. Знаю.
Он барабанил пальцами по рулю и злился непонятно на кого. На мать, что она опять поджала губы, когда он уезжал. На себя, что приехал на четыре часа и половину из них просидел в телефоне на кухне, пока она гремела сковородкой. На пироги в пакете на заднем сиденье, потому что они пахли её домом, а он этот запах увозил и ни разу не привозил обратно ничего равноценного.
Фуры шли навстречу, свет фар полосовал по стеклу. Антон включил радио, потом выключил. Тишина в машине была привычной. Он жил один четвёртый год и давно перестал замечать, что разговаривает сам с собой только за рулём.
* * *
Заправка выскочила из темноты на сто восемьдесят втором километре. Антон свернул, заглушил мотор. Вышел, потянулся. Спина затекла, в шее хрустнуло.
Он обошёл машину, щёлкнул замком багажника. Надо было достать пакет с зарядкой, которую зарыл под коробки.
Крышка поднялась, и свет фонаря заправки упал внутрь. Антон потянул тряпку в сторону, и тряпка дёрнулась.
Он отдёрнул руку. Сердце стукнуло быстрее, чем мозг сообразил. Тряпка шевельнулась снова, и из-под края высунулась мордочка. Серая, полосатая, с закрытыми глазами. Потом глаза открылись: круглые, мутно-голубые, перепуганные.
Котёнок.
Маленький, в ладонь. Он лежал на тряпке, вжавшись в складку между коробкой варенья и запаской, и дрожал так, что дрожь передавалась через тряпку.
– Ты откуда?
Котёнок пискнул. Тонко, почти неслышно, и звук потонул в гуле трассы.
Антон стоял над багажником, и пальцы сами потянулись вниз. Он взял котёнка двумя ладонями. Тёплый. Невесомый. Сердце под пальцами колотилось так часто, что удары сливались в вибрацию.
– Ладно. Ладно, ладно.
Он прижал котёнка к груди и огляделся. Заправка, фуры, пустая дорога. Ни домов, ни дворов. Оставить негде, и не на чем, и не получалось. Не потому даже, что некуда, а потому что комочек в ладонях грел и дрожал одновременно, и от этого сочетания трудно разжать руки.
* * *
В магазине при заправке молоко нашлось только в маленькой коробке, детское, с зайцем на упаковке. Антон оторвал крышку, плеснул в пластиковый стаканчик. Котёнок ткнулся мордой, фыркнул, облился, потом начал лакать, быстро, жадно, разбрызгивая по обивке.
Антон сидел на водительском сиденье, дверь нараспашку, ноги на асфальте. Котёнок допил, облизнулся и полез по его руке вверх, цепляясь когтями за рукав. Добрался до плеча, ткнулся носом в шею, и мокрая мордочка прижалась к коже за ухом.
Через минуту котёнок уснул. Прямо на плече, свернувшись в запятую, и замурчал во сне. Тихо, с перебоями, как мотор, который заводится первый раз.
Антон долго сидел, не двигаясь. Потом аккуратно снял котёнка с плеча, положил на пассажирское сиденье, на куртку. Тот даже не проснулся, только подогнул лапу и сунул нос в рукав.
Двигатель завёлся мягко. Антон выехал на трассу, и в машине стало тихо по-другому. Не пусто, а тихо. С дыханием, с мурчанием, с молочным пятном на обивке.
* * *
Он позвонил через двадцать минут. Телефон на громкой связи, голос матери из динамика, с трещинкой.
– Антош? Что случилось?
– Мам. Тут кот. В багажнике нашёл. Котёнок, маленький, серый.
Тишина. Не короткая, а долгая, с шумом трассы в паузе.
– Мам?
– Полосатый? – Голос изменился. Стал тоньше.
– Да. С белым пятном на пузе.
Мать молчала. Антон съехал на обочину, остановился. Двигатель работал, фары светили в пустоту.
– Это Муркин, – сказала мать. – Последний. Мурка… Мурка умерла, Антош. На той неделе. Я хотела тебе сказать, но ты так торопился, а я не стала…
Руки на руле сжались. Мурка. Серая, полосатая, с белым пятном на пузе. Она жила у матери двенадцать лет, спала на подоконнике, встречала его у калитки, когда он ещё приезжал часто. Потом реже. Потом совсем редко.
– Она в апреле окотилась. Четверых раздала, а этого, этого берегла. Вместо Мурки он теперь у меня. Как же теперь, куда ты с ним?
Антон сидел в тишине. На пассажирском сиденье котёнок спал на его куртке, лапа подогнута, нос в рукаве.
– Он в багажник залез, пока я коробки грузил.
– Залез, – повторила мать.
Антон снял руки с руля. Положил ладонь на котёнка. Тот не проснулся, только мурчание стало громче, как будто откликнулся на прикосновение сквозь сон.
– Мам.
– Что, Антош?
– Ставь чайник.
Пауза. Короткая.
– Ты… едешь?
– Еду.
Он услышал, как она вдохнула. Не слово, не вздох, а то короткое движение воздуха, когда человек хочет сказать много, но понимает, что не надо, что и так всё слышно.
– Котлеты разогрею, – сказала мать. – И молоко есть. Настоящее, от Нюрки-соседки. Для маленького.
– Хорошо, мам.
Он нажал отбой. Посидел. Потом достал из багажника тряпку, ту самую, промасленную, серую. Свернул вчетверо, положил на пассажирское сиденье. Переложил котёнка на тряпку. Тот зевнул, не открывая глаз, и устроился в складке, как в гнезде.
Тряпка, которая два часа назад была мусором в багажнике, теперь лежала на сиденье и держала на себе то, ради чего стоило развернуться.
* * *
Антон включил поворотник. Посмотрел в зеркало заднего вида, в первый раз за этот день по-настоящему посмотрел. Пустая дорога, темнота, красные огни стоп-сигналов на асфальте. Потом перевёл взгляд вперёд. Двести тридцать километров обратно, три часа, и на крыльце стоит мать.
Он развернулся.
Котёнок спал на тряпке, свернувшись в серый полосатый клубок. Мурчал ровно, без перебоев, как будто мотор наконец завёлся.
От пирогов на заднем сиденье шёл запах маминого дома. И Антон ехал туда.
