— Паша, ты брал деньги из жестянки?
Мальчик поднял глаза от тетради. Ручка замерла над строчкой. Он смотрел на мать прямо, не отводя взгляда, и это был хороший знак, но Ирина уже знала, что хорошие знаки бывают обманчивыми.
— Нет, мам. Честно-честно.
— Честно-честно, — повторила она тихо, почти про себя.
Она отвернулась к плите. Чайник давно вскипел и остыл. Она снова его включила, просто чтобы делать что-то руками. За окном шёл мелкий дождь, такой, что и зонт раскрывать не хочется, и промокнешь без него. Серёдово в октябре — это всегда так: ни снега, ни солнца, одна сырость.
— Ладно, — сказала она. — Иди делай уроки.
— Я делаю.
— Ты грызёшь ручку.
Паша вынул колпачок изо рта, посмотрел на него, положил на стол. Потом снова взял ручку.
Ирина взяла кружку. На белом боку — трещина от ручки до донышка, давняя, ещё с переезда. Налила кофе, обхватила обеими руками, хотя кофе почти не было видно — так, тёмная лужица на дне.
Жестянка стояла за банками с крупой, как всегда. Синяя, с нарисованными листочками, из-под индийского чая, который она купила год назад и так и не допила. Ирина потянула её на себя, открыла. Пересчитала. Две тысячи сто. А должно было быть две тысячи восемьсот.
Семьсот рублей.
Она закрыла жестянку и поставила обратно. Аккуратно, чтобы не звякнуло.
За спиной шуршала тетрадь. Паша писал, или делал вид, что пишет. Восемь лет, второй класс, любит лего и роботов, боится темноты и никогда не признаётся в этом вслух. Такой же упрямый, как отец. Ирина давно перестала считать это комплиментом.
Она отпила холодный кофе и вышла в коридор, тихо, чтобы половица у двери не скрипнула.
На следующий день она позвонила Лене.
— Слушай, у меня ситуация, — сказала она. Пауза. — Деньги пропадают.
— Какие деньги?
— Из заначки. Уже второй раз. Сначала я думала, сама ошиблась при счёте. Но нет. Вчера точно было восемьсот семьдесят, а сегодня сто сорок.
Лена помолчала. Ирина слышала, как та переставляет что-то на полке, наверное, у неё был перерыв в аптеке.
— Паша?
— Он говорит, нет.
— Дети всегда говорят нет.
— Я знаю.
— И что ты, просто веришь?
Ирина подошла к окну. Двор был пустой, только кот сидел на козырьке над подъездом и щурился на небо. Она сама не понимала, верит или нет. Паша не лгал ей раньше, во всяком случае, она думала, что не лгал. Но семьсот рублей — это почти половина того, что она откладывала на репетитора. Математика давалась Паше туго, учительница Светлана Ивановна уже намекала в родительском чате, что без дополнительных занятий второй класс может стать трудным.
— Я не знаю, что думать, — сказала Ирина.
— Тогда узнай точно, — сказала Лена. — Телефон на кухне оставь. С диктофоном. Включи запись и уйди, как будто на работу. Только не на всё утро, а на час-полтора. Проверишь.
— Это же… слежка за ребёнком.
— Это называется «мать хочет разобраться», — сказала Лена без раздражения, просто как факт. — Лучше знать, чем придумывать.
Ирина молчала.
— Ира. Деньги не появятся сами. И доверие тоже само не вернётся.
Больше она ничего не сказала. Лена умела говорить именно столько, сколько нужно, и это было одним из немногих качеств в людях, которые Ирина по-настоящему ценила.
В эту пятницу Ирина должна была идти в пекарню в пять утра. Паша в школе до часа. Она уходила обычно в половину пятого, и до восьми Паша один. Это было нормой, с первого класса. Он сам вставал по будильнику, сам разогревал завтрак, сам собирал портфель. Она гордилась этим, хотя гордиться-то было нечем — просто жизнь так сложилась.
В четверг вечером Ирина зарядила телефон до ста процентов, включила запись голоса, положила аппарат плашмя за хлебницей, экраном вниз. Телефон был старый, «Альта» семьсот, пластик уже облез у кнопки громкости, но микрофон работал хорошо. Она проверила: говорила с другого конца кухни — было слышно каждое слово.
Утром ушла в четверть пятого. Шла до пекарни пешком, как всегда. Пять этажей вниз, мимо ящиков для почты, мимо объявления о продаже коляски, которое висело уже полгода. На улице было темно и сыро. Она шла и думала о том, что когда придёт домой, поднимет телефон и либо узнает что-то, либо нет. Оба варианта казались ей одинаково тяжёлыми.
В пекарне пахло горячим тестом и корицей. Она надела фартук, завязала волосы, взяла противень. Руки знали, что делать, и это было хорошо: голова была занята другим.
В начале первого она пришла домой. Разулась в коридоре. Прошла на кухню, не снимая куртки. Телефон лежал там, где она его оставила.
Запись длилась два часа сорок минут.
Она налила воды, села, нажала «воспроизведение».
Первые сорок минут — тишина, шорохи, один раз Паша прошёл мимо кухни, судя по шагам. Потом звук будильника в его комнате. Потом топот. Потом звук микроволновки.
Ирина слышала, как он ест. Ложка о тарелку, стул скрипит. Потом долго ничего. Потом входная дверь.
Ирина выпрямилась.
Звук ключей. Не один ключ, два. Один скрежетнул, второй повернулся плавно. Шаги в коридоре. Тяжёлые, не Пашины.
— Паша! Это я, бабуля.
Голос Нины Павловны. Ирина узнала его с первого слова. Чуть хрипловатый, с этой привычной интонацией, будто она всегда немного удивлена, что её не ждали.
— Ба! — Паша явно обрадовался. — Ты как пришла? Мама ключи не давала.
— У меня свои, — сказала Нина Павловна. Пауза. — Я твоей маме помогаю. Смотрю за квартирой, когда её нет.
Ирина поставила стакан на стол. Медленно.
— Ба, хочешь чаю? — спросил Паша.
— Потом, потом. Пашенька, ты завтракал?
— Да, кашу разогрел.
— Молодец. — Шаги. Звук банки. Ирина поняла: Нина Павловна пошла к плите. — Паш, поди сюда.
Шаги мальчика.
— Вот, — сказала Нина Павловна. Пауза, звук чего-то металлического. — Видишь эту жестяночку?
— Ну.
— Мама что, говорила тебе про неё?
— Нет. Я просто видел один раз.
— Вот и хорошо. — Голос стал тише, почти ласковый. — Пашенька, послушай бабулю. Это папины деньги. Папа их маме давал, а мама их тут прячет. От вас обоих прячет. Папа хотел, чтобы у тебя было всё нужное, а мама думает только о себе.
Молчание. Ирина слышала своё дыхание. Оно стало ровным, как перед тем, как что-то упадёт.
— Пап же не даёт деньги, — сказал Паша. Неуверенно.
— Давал. До того, как мама поругалась с ним. — Нина Павловна говорила без спешки. — Она его выгнала, ты же знаешь. И деньги взяла.
— Я не знал про деньги.
— Теперь знаешь. — Пауза. — Возьми одну бумажку. Вот эту. Только одну, чтобы мама не заметила. Купи себе что хочешь. Это честно, Паш. Это твоё по праву.
— Но мама скажет…
— Мама не узнает. Если по одной брать — не заметит. Я так и делаю. Иногда по одной. Нам с папой тоже нужны деньги, у нас тоже жизнь.
Тишина. Потом звук, который Ирина не смогла бы описать словами, но поняла сразу. Мальчик взял купюру.
— Вот и молодец, — сказала Нина Павловна. — Только тихо. Это наш с тобой секрет. Понял?
— Понял, — сказал Паша.
Запись продолжалась, но Ирина остановила её.
Она сидела с телефоном в руке. В кружке на столе был холодный кофе с утра, она не притрагивалась к нему. За окном кто-то нёс пакеты с продуктами, медленно, с остановками. Жёлтый свет люстры мигнул и устоял.
Ирина встала, надела куртку обратно и вышла из квартиры.
Лена открыла дверь в халате, с влажными волосами, только пришла с работы.
— Заходи, — сказала она, посмотрев на выражение Ирины.
Они сидели на кухне у Лены, пили чай. Ирина дала ей телефон, та прослушала фрагмент с наушниками. Потом сняла наушники и положила телефон на стол.
— Ключи, — сказала Лена.
— Да.
— С тех времён.
— Видимо.
— Сколько раз она приходила до этого, интересно.
— Не знаю, — сказала Ирина. — Не считала. Думала, ну заходит, присматривает. Паша её любит. Я не запрещала.
— А она пользовалась.
Ирина взяла кружку обеими руками. У Лены кружки были толстые, тёплые, с округлыми краями. Она всегда немного завидовала Лениной кухне: там было ощущение, что кто-то специально думал, как сделать уютно. У Ирины кухня была просто кухня. Стол, два стула, плита, холодильник с магнитиками с моря, которое она видела восемь лет назад.
— Что будешь делать? — спросила Лена.
— Поговорю с ней.
— Она не извинится.
— Знаю.
— Устроит скандал.
— Знаю.
Лена помолчала. Потом спросила осторожно:
— А с Пашей?
— Потом. Сначала с ней.
— Он не виноват.
— Я понимаю, — сказала Ирина. — Он восьмилетний ребёнок, которому взрослая женщина объяснила, что украсть — это справедливо. — Она поставила кружку. — Это не его вина. Но разговор будет.
— Ира. — Лена смотрела на неё прямо. — Ты злишься.
— Да.
— Это нормально.
— Я знаю, что нормально. — Ирина встала, одёрнула куртку. — Спасибо за чай.
Нина Павловна позвонила сама в субботу утром. Ирина как раз вернулась со второй смены, вчера работала в супермаркете до восьми, потом ещё заходила в «Копейкин» за хлебом, поднялась на пятый этаж, сняла ботинки прямо в дверях. Паша спал.
Когда зазвонил телефон, она сидела на диване и держала в руках второй ботинок. Посмотрела на экран. Нина Павловна.
Она ответила.
— Ириночка, добрый день. — Голос был обычный, немного приподнятый, как всегда бывал, когда свекровь звонила с просьбой. — Я вот думаю зайти к Паше, он давно не видел бабулю. Могу сегодня, после обеда.
— Нина Павловна, — сказала Ирина. — Приходите. Нам надо поговорить.
Пауза.
— Что-то случилось?
— Приходите, поговорим.
Нина Павловна пришла в три. Ирина открыла дверь сама. Паша был в комнате, дверь закрыта: Ирина попросила его порисовать пока что.
Свекровь вошла, сняла пальто. Из сумки пахло укропом и ещё чем-то, печёным. Она держалась прямо, как всегда, немного подбородок вперёд. Шестьдесят восемь лет, но осанка была как у женщины, которая привыкла входить первой.
— Паша дома? — спросила она.
— Дома. Сядьте, пожалуйста, — сказала Ирина и кивнула на кухню.
Нина Павловна прошла, огляделась, как будто оценивала, что изменилось. Ничего не изменилось. Те же два стула, тот же стол, та же люстра с жёлтым светом.
Ирина взяла телефон, открыла запись, поставила на стол между ними, нажала «воспроизведение».
Нина Павловна слушала. Лицо её не менялось. Ирина смотрела на её руки: пальцы лежали на коленях, неподвижно. Только один раз она вытерла губы тыльной стороной ладони, хотя ни пила, ни ела.
Запись закончилась. Ирина убрала телефон.
— Ну, — сказала Нина Павловна. Голос был ровный. — И что?
— Вы приходили сюда без моего разрешения, — сказала Ирина. — Открывали квартиру своими ключами. Брали деньги. И учили моего сына делать то же самое.
— Я приходила, потому что Паша один. Мало ли что.
— Он не один бывает с первого класса. Я ему доверяю.
— Ты работаешь на двух работах, — сказала Нина Павловна чуть громче. — Тебе некогда даже покормить ребёнка нормально. Я слежу за ним, пока тебя нет.
— За деньгами из жестянки тоже следите?
Нина Павловна сжала губы. Помолчала.
— Ира, — сказала она наконец, — ты сама посуди. Ты копишь деньги, а у Андрея нет ничего. Ему сейчас тяжело. Он же отец Паши, как-никак.
— Андрей мне ничего не платит три года, — сказала Ирина. — Три года. Я не подавала в суд, потому что думала, само наладится. Не наладилось.
— Ему тяжело!
— Мне тоже тяжело. — Ирина говорила без повышения голоса. — Я встаю в половину пятого утра, прихожу в восемь вечера, ем когда придётся, и откладываю по двести рублей, когда есть возможность. Это деньги на репетитора Паше и на школьную форму, потому что та, что есть, уже мала. Это не ваши деньги. Не Андреевы. Мои.
— Жадность это, — сказала Нина Павловна негромко, почти себе. — Сын у тебя растёт, а ты жестянку прячешь.
— Я не прячу от сына. Я прячу от тех, кто приходит без спроса.
Нина Павловна посмотрела на неё. В этом взгляде было что-то давнее, что Ирина помнила с самого начала. Такой взгляд, будто Ирина что-то делает не так уже просто по факту своего существования в этой семье.
— Ты никогда не давала видеть внука, — сказала Нина Павловна. — С первого дня. Как ушёл Андрей, так и закрылась. Я же не чужая, я бабушка.
— Вы приходили, когда хотели, — сказала Ирина. — Паша бывал у вас на выходных. Я никогда не говорила «нет». — Пауза. — До сегодняшнего дня.
Нина Павловна выпрямилась.
— Что значит «до сегодняшнего дня»?
— Ключи, пожалуйста, — сказала Ирина.
Тишина. Жёлтая лампочка гудела еле слышно. Из-под двери Пашиной комнаты не было ни звука.
— Ты серьёзно.
— Да.
— Ирина, одумайся. Ты лишаешь ребёнка бабушки из-за каких-то…
— Из-за денег, которые вы брали, и из-за того, чему учили моего сына, — сказала Ирина. — Ключи.
Нина Павловна открыла сумку. Долго искала. Нашла связку, отцепила один ключ, потом, подумав, второй. Положила на стол. Не в руки, на стол.
— Ты ещё пожалеешь, — сказала она, вставая. — Паша вырастет и сам решит, кто была права.
— Может быть, — сказала Ирина.
Она встала тоже. Проводила свекровь до двери. Та надела пальто, подняла воротник, не оборачиваясь. На пороге остановилась.
— Передай Паше, — начала она.
— Нет, — сказала Ирина.
Нина Павловна вышла. Ирина закрыла дверь. Постояла, слушая, как стихают шаги на лестнице. Каждая ступенька в этом доме скрипела по-своему, она давно изучила их наизусть. Пятый этаж без лифта — это несколько десятков ступенек, которые она прошла за три года тысячи раз.
Дверь Пашиной комнаты приоткрылась.
— Мам?
— Всё в порядке, — сказала она. — Иди ко мне.
Они сели на диван. Паша принёс рисунок, который делал. Нарисовал робота. Ирина посмотрела: хороший робот получился, с антеннами и квадратными руками.
— Это «Гром»? — спросила она.
Паша замер.
— Пашенька, — сказала она, — я знаю про жестянку. Я знаю, что бабушка тебя просила. И я знаю, что ты взял деньги. Ты хочешь рассказать сам?
Он сидел тихо. Потом кивнул.
— Я купил «Грома», — сказал он. — Он в шкафу. Я не хотел тебе показывать, потому что.
— Потому что знал, что что-то не так.
Он кивнул снова. Маленький кивок, почти незаметный.
— Бабушка сказала, что это папины деньги, — сказал он. — Что ты прячешь.
— Бабушка ошиблась, — сказала Ирина просто. — Это мои деньги. Я их зарабатываю. В пекарне и в магазине. Ты знаешь, что я работаю там.
— Знаю.
— Я откладывала их на твоего репетитора по математике. Светлана Ивановна говорит, тебе нужна помощь. И ещё на форму, твоя уже мала, видишь, рукава?
Паша посмотрел на рукав куртки, которая висела в коридоре. Не ответил.
— Деньги в доме, — сказала Ирина, — это не чьё-то добро, которое лежит и ждёт. Это время. Моё время. Несколько утр. Несколько вечеров. Когда берут без спроса, берут время. Понимаешь?
Он думал. Она не торопила.
— Но бабушка сказала…
— Я слышала, что сказала бабушка. — Ирина говорила ровно. — Бабушка любит тебя. Но то, что она сделала, было неправильно. Даже если человек тебя любит, это не значит, что всё, что он говорит, правда.
Паша поднял на неё глаза. Серые, как у отца. Это единственное, что Ирина иногда с трудом переносила, серые глаза. Но переносила.
— Ты сердишься на меня? — спросил он.
— Я не сержусь на тебя, — сказала она. — Ты взял, потому что взрослый человек, которому ты доверяешь, сказал тебе, что это правильно. Это другое.
— Но я же знал, что нельзя.
— Знал, — согласилась она. — Вот это важно. Это твоя часть. Не бабушкина, твоя. Что ты взял, хотя где-то внутри знал.
Он опустил голову. Водил пальцем по рисунку.
— «Гром» надо вернуть, — сказала Ирина.
Пауза.
— В «Копейкин»?
— Если не распаковывал.
— Я немного распаковал.
— Покажи.
Они прошли в его комнату. На нижней полке шкафа, за стопкой учебников, стоял робот. Синяя коробка была аккуратно вскрыта, клапан подогнут. Паша явно старался сохранить в целости. Робот был не вынут, просто посмотрен.
— Хорошо, — сказала Ирина. — В понедельник пойдём вместе. Ты сам скажешь на кассе, что хочешь вернуть. Я буду рядом, но говорить будешь ты.
— Мам.
— Паш.
Он смотрел на коробку.
— Я понял, — сказал он наконец.
— Ладно. — Она тронула его за плечо. — Иди мой руки, будем ужинать.
Она вышла и закрыла дверь. Встала в коридоре. Дыра в носке, левом, нащупалась сразу, как всегда, когда стоишь на месте. Большой палец чуть выглядывал. Она пошевелила им.
В понедельник она не работала в пекарне, только вечерняя смена. Они пошли в «Копейкин» к открытию, в десять. Паша нёс коробку сам, двумя руками, прижав к груди. Они шли молча, ни он, ни она особо ничего не говорили. Только у поворота Паша спросил:
— А они возьмут обратно?
— Скажем, что чек утерян, но коробка целая. Обычно возвращают.
— А если нет?
— Тогда оставим здесь как пожертвование для другого ребёнка. Договоримся с менеджером.
Паша нёс молча до самых дверей.
У кассы была молодая девушка, Ирина её видела иногда, когда сама работала здесь. Паша подошёл к ней. Поставил коробку на прилавок.
— Я хочу вернуть, — сказал он. Голос чуть дрогнул, но не сорвался.
— Чек есть?
— Нет.
— Коробка не вскрытая?
Пауза. Паша посмотрел на мать. Та смотрела на него, не говорила ничего.
— Я немного смотрел, но не достаю. Клапан целый.
Девушка взяла коробку, осмотрела. Вызвала менеджера. Менеджер, женщина лет сорока с усталым видом, посмотрела на Пашу, на коробку, на Ирину.
— В виде исключения, — сказала она. — Деньги на карту или наличными?
— Наличными, — сказала Ирина.
Они вышли. Паша держал купюры в кулаке. Ирина шла рядом.
— Мам, это теперь надо в жестянку?
— Да, — сказала она. — Это твоя часть. Ты сам положишь.
Паша кивнул. Они шли через двор. Кот всё так же сидел на козырьке, или другой кот, похожий. Небо было серым, но без дождя.
В тот же вечер Ирина поехала в мастерскую и сменила замки. Мастер, немолодой мужчина с тихими движениями, сделал всё за сорок минут. Новые ключи: два для неё, один для Паши на шнурке.
Больше Нина Павловна не приходила.
Через неделю позвонила один раз. Ирина увидела имя на экране, подождала, пока звонок закончится. Потом написала сообщение: «Нина Павловна, я вас слышала. Продолжать этот разговор сейчас не готова». Ответа не было.
Паша ни о чём не спрашивал. Иногда, за ужином, он вдруг замолкал и смотрел в тарелку дольше обычного. Ирина не тянула из него слова. Если захочет, спросит.
Один раз, уже в ноябре, он спросил:
— Бабушка больше не придёт?
— Не знаю, — сказала Ирина. — Пока нет.
— Она плохая?
Ирина подумала.
— Она любит тебя по-своему, — сказала она. — Но иногда люди делают плохие вещи, даже когда любят. Это сложно.
— Понятно, — сказал Паша. Хотя, скорее всего, не до конца понял. В восемь лет это сложно понять до конца. Иногда и в тридцать шесть это сложно.
В «Копейкин» Ирина вернулась на следующей неделе, уже на смену. Надела форму, встала за кассу. Привычные звуки: сканер, лента, пакеты. Люди несли продукты, усталые, озабоченные, иногда улыбались. Она улыбалась в ответ, как положено. Это была работа.
В конце смены, пересчитывая кассу, она не думала ни о Нине Павловне, ни о том, как правильно должна была поступить. Она думала о том, что завтра надо позвонить в центр репетиторов, там объявляли курс по математике для второклассников, три раза в неделю по часу. Нужно было узнать цену и расписание.
Лена позвонила в пятницу:
— Ну как ты?
— Нормально, — сказала Ирина. — Замки поменяла. Деньги на месте.
— Она не звонила больше?
— Один раз. Я написала сообщение.
— Хорошо, — сказала Лена. — Как Паша?
— Думает, — сказала Ирина. — Тихий стал немного. Пройдёт.
— Ты правильно сделала.
— Не знаю, — сказала Ирина. — Я сделала как сделала. Правильно или нет — это потом видно.
Лена помолчала.
— Ты хоть спишь нормально?
— Нормально. По шесть часов. Мне хватает.
— Врёшь.
— Немного, — согласилась Ирина.
Они помолчали вместе. Лена что-то переставила на полке, привычный звук.
— Приходи в воскресенье, — сказала Лена. — Суп сварю.
— Приду, — сказала Ирина. — С Пашей можно?
— Конечно.
Ноябрь в Серёдово был такой же серый, как октябрь, только чуть холоднее. Ирина поднималась на пятый этаж утром, спускалась вечером, снова поднималась. Почта в ящике была в основном рекламная, иногда квитанция. Объявление о коляске кто-то наконец снял.
Однажды вечером, уже в темноте, Паша подошёл к ней на кухне. Она мыла посуду, он стоял за спиной. Она обернулась.
— Мам, — сказал он, — у меня осталось от завтрака двадцать рублей. Ты давала на пирожок, а я не купил.
— Ну.
— Можно в жестянку положить?
Ирина вытерла руки полотенцем.
— Это же твои деньги, — сказала она. — Хочешь, оставь себе.
— Нет, — сказал он. — Я хочу в жестянку. На репетитора.
Она не сказала ничего. Достала жестянку из-за банок с крупой, поставила на стол. Паша открыл. Положил купюру. Закрыл.
— Ладно, — сказал он. — Пойду рисовать.
— Иди.
Он ушёл. Ирина осталась стоять у стола. Жестянка стояла перед ней на клеёнке, синяя, с нарисованными листочками. Она потянулась, взяла её, пересчитала. Две тысячи триста с чем-то. Паша положил свои двадцать поверх её денег, отдельную купюру было не разобрать.
Она закрыла крышку. Поставила обратно, за банки. Выключила свет на кухне, только из коридора падала узкая полоска.
За стеной в комнате шуршало что-то, Паша рисовал или строил из лего, неразличимо в темноте. Она постояла у окна. Двор внизу был пустой, только один фонарь горел из трёх. В соседнем доме светились окна, в каждом своя жизнь, своя история, каждая реальная и никому снаружи не видная целиком.
Она подумала о Нине Павловне. Как та едет сейчас домой, два автобуса и пешком. Или уже дома, сидит на своей кухне, думает что-то про неблагодарную невестку, про то, что всё делала правильно. Наверное, именно так и думает. Наверное, она и вправду не понимает, почему это было плохо. Не притворяется, не лицемерит, просто живёт в системе, где деньги в семье общие, а общие, значит, её тоже. Это конфликт поколений, который не решается разговором. Она всю жизнь так жила: что нужно семье, то и берётся, а семья решает тот, кто старше.
Ирина не думала о ней с ненавистью. Просто думала. Это был конец одной части, непонятно, начало ли другой.
Телефон лежал на подоконнике. Старая «Альта», облезший пластик. Она взяла его, прокрутила контакты. Андрей. Три года без звонка, без сообщения. Иногда Паша спрашивал о нём, не часто. Ирина отвечала коротко: папа живёт в другом месте, занят. Воспитание сына без отца — это не то, что она выбирала, это то, с чем она живёт. Каждое утро в полпятого это и есть ответ на вопрос, кто несёт.
Она не позвонила. Убрала телефон.
В комнате Паша что-то сказал вслух, непонятно что, сам себе, наверное, строил сцену из лего, давал голоса фигуркам. В восемь лет это нормально. Ирина слышала это краем уха и думала, что ещё несколько лет, и он перестанет говорить вслух во время игры, это пройдёт само. Сначала игрушки, потом тихие игры, потом телефон, потом она не будет знать, о чём он думает. Это нормально тоже. Она сама была такой.
Она пошла к нему в комнату.
— Паш.
— М?
— Ложиться скоро. Школа завтра.
— Я знаю.
Он сидел на полу, вокруг лего россыпью. Строил что-то высокое, с башнями. Ирина присела рядом.
— Что это?
— Крепость, — сказал он. — Тут живёт команда разведчиков. Вот этот главный, у него нет одной руки, но он всё равно главный.
— Почему нет руки?
— Потерял в битве. Но он умный, поэтому главный.
— Хорошо придумал, — сказала она.
Она посидела немного, смотрела, как он прикладывает детали. Руки у него были маленькие, пальцы ловкие, он умел находить нужный кубик в куче наощупь. Это от неё, она тоже умеет так.
— Мам, — сказал он, не поднимая головы, — а если я буду хорошо заниматься с репетитором, я смогу потом в инженеры?
— В инженеры?
— Ну, строить что-нибудь. Мосты или машины.
— Если хочешь, сможешь, — сказала она. — Это долго, но можно.
— Долго это сколько?
— Лет пятнадцать учёбы, если считать школу.
Паша помолчал.
— Ладно, — сказал он. — Я не тороплюсь.
Ирина встала, тронула его по волосам. Он не убрал голову, просто продолжал строить.
— Ещё десять минут, — сказала она.
— Угу.
Она вышла. Прошла на кухню, поставила чайник. Пока кипело, стояла у окна. Один фонарь во дворе всё так же горел, двор всё так же был пустой. Кот ушёл.
Она думала о том, что завтра надо позвонить по поводу репетитора. Что нужно купить новые носки, себе и Паше. Что в следующем месяце, если не будет непредвиденного, должно хватить и на форму. Что Лена позвала в воскресенье, и это хорошо, потому что выходные без плана — это когда начинаешь думать слишком много.
Она не думала о том, правильно ли поступила с Ниной Павловной. Не потому что не хотела, просто это был вопрос без ответа прямо сейчас. Может, свекровь позвонит снова, может, нет. Может, через год Паша захочет к ней, и тогда надо будет снова думать, как устроить это так, чтобы не повторилось. Финансовые границы, которые Ирина выстраивала три года по рублю, всё равно придётся объяснять заново, другими словами, другим людям. Жизнь так работает.
Чайник закипел. Она налила кипяток в кружку с трещиной, положила пакетик. Подождала, пока настоится.
Из комнаты послышался звук: что-то рассыпалось, Паша тихо засмеялся. Построил и уронил, наверное.
— Всё в порядке? — крикнула она.
— Упала башня, — ответил он. — Но я починю.
— Ладно.
Она взяла кружку. Чай был горячим, она держала его в ладонях, как держала кофе утром, только этот был настоящий. Стояла у плиты, слушала, как за стеной возится Паша, собирает детали, строит заново.
Жестянка стояла за банками. Ирина не смотрела в её сторону. Знала, что на месте.
