— Мама сказала, что летом Лена с детьми поживёт у нас на даче, — сказал он, не поднимая глаз от тарелки.
— На нашей даче? — переспросила Ксения. — Той, которую мы год ремонтировали?
— Ну да. Она же наша семья.
— А документы на дом, Андрей, чьи? Ты хоть раз спросил у матери, когда она оформит дарственную?
— Ксюш, ну зачем сейчас об этом. Лето впереди, дом готов, пусть поживут.
Ксения положила шпатель на стол и посмотрела на мужа так, как будто видела его впервые. За окном шёл дождь, и капли стекали по стеклу неровными дорожками, а внутри у неё разгоралось то самое чувство, которое она давно научилась распознавать и которое всегда предвещало неприятность.
Всё началось два года назад, на свадьбе. Ксения помнила тот день до мелочей, до запаха роз в букете, который через час завял от жары, до того, как туфли натёрли ей ногу к вечеру так, что она сняла их и танцевала босиком. Нина Петровна, мать Андрея, тогда встала посреди зала с бокалом шампанского и произнесла речь, которую гости потом обсуждали ещё месяц.
— Дорогие мои, — начала она, и голос у неё был поставленный, привыкший командовать за праздничным столом. — Сегодня мы не просто празднуем свадьбу. Мы принимаем в нашу семью новую дочь. И как мать, как хранительница нашего рода, я хочу сделать молодым подарок, который останется с ними на всю жизнь.
Она тогда достала из сумочки связку старых ключей, перевязанных белой лентой, и протянула их Андрею.
— Это ключи от дачи в Ольховке. Дом старый, требует рук, но он наш, семейный, ещё дед его строил. Теперь он ваш. Живите, стройте свою жизнь, свою семью.
Гости зааплодировали, кто то прослезился, а Ксения тогда подумала, что это, наверное, самый щедрый подарок, какой только можно представить. Она обняла свекровь, поблагодарила, и весь вечер держала эти ключи в кулаке, будто боялась их потерять.
Через неделю после свадьбы, ещё не остыв от медового месяца, Ксения завела разговор о документах.
— Нина Петровна, — сказала она осторожно, за чаем на кухне у свекрови, — а дарственную на дачу оформлять когда будем? Я узнавала, там нужно к нотариусу, недорого, дня три занимает.
Нина Петровна тогда махнула рукой, звякнув браслетами.
— Ксюшенька, ну что ты, ей богу, о бумажках думаешь. Мы же семья. Какая разница, чьё имя в документе стоит, если дом всё равно ваш по сути.
— Но всё же, для порядка…
— Порядок, порядок, — перебила свекровь и разлила чай по чашкам. — У меня сейчас голова другим занята, отец твой, Андрюшин то есть, болеет, дела с наследством от бабушки не разобраны. Дай мне время, разберусь со всем сразу.
Ксения тогда кивнула и не стала настаивать. Ей было двадцать восемь, она работала продавцом консультантом в магазине «Дом и Уют», знала толк в стройматериалах, могла на глаз определить, сколько плитки нужно на ванную, но в вопросах семейных отношений чувствовала себя неуверенно. Андрей был единственным сыном, мать его любила слепо и требовательно одновременно, и перечить ей Ксения пока не решалась.
Разговор о дарственной она заводила потом ещё дважды, летом и осенью, и оба раза натыкалась на ту же мягкую, но непробиваемую стену.
— Мы же семья, — говорила Нина Петровна с улыбкой, которая не оставляла места для дальнейших вопросов. — Зачем нам бумажки, когда есть доверие.
Дом в Ольховке, когда они впервые туда приехали, произвёл на Ксению двойственное впечатление. С одной стороны, место было чудесное, участок в пятнадцать соток, старые яблони, до реки пять минут пешком. С другой стороны, сам дом требовал не косметического ремонта, а почти полного восстановления. Крыша протекала в трёх местах, полы прогнили в кухне и коридоре, проводка была ещё советская, алюминиевая, и электрик, которого они вызвали для консультации, сразу сказал, что это опасно и надо менять всё до розетки.
— Ну что, берёмся? — спросил тогда Андрей, стоя посреди пустой комнаты с облупившимися обоями.
— Берёмся, — ответила Ксения. — Только чеки я буду собирать. Все до единого.
Она не знала тогда, зачем ей это нужно, просто привычка была такая, ещё с работы, где она каждый день имела дело со сметами и накладными. Может быть, что то внутри неё уже подсказывало, что порядок в бумагах когда нибудь пригодится.
Ремонт растянулся почти на год. Начали с крыши, весной, наняли бригаду, которая перекрыла всё металлочерепицей, это обошлось в сто двадцать тысяч. Потом занялись проводкой, тут Андрей многое делал сам, он же мастер по отделке, окна ставил, розетки менял, но материал всё равно стоил денег, ещё сорок тысяч ушло на кабель и автоматы. Летом взялись за полы, пришлось снимать старые доски до самого основания, класть лаги заново, утеплять, стелить фанеру и уже потом ламинат в комнатах и плитку в кухне и в санузле. На это ушло около восьмидесяти тысяч только на материалы, работу Андрей делал вечерами после основной смены и по выходным.
Ксения вела учёт в отдельной тетради, а чеки складывала в папку скоросшиватель, которую купила специально для этого в своём же магазине, за сто двадцать рублей, ярко зелёную, чтобы не потерялась среди других бумаг. Каждый вечер после работы она садилась за кухонный стол, доставала чеки из карманов Андрея и из своей сумки, разглаживала их, если они были помятые, и подшивала по датам.
— Зачем тебе это всё, — спрашивал иногда Андрей, наблюдая, как она аккуратно пробивает дыроколом уголок очередного чека.
— На всякий случай, — отвечала Ксения. — Мало ли.
Она сама не могла объяснить, что означает это «мало ли». Просто в глубине души у неё сидело смутное беспокойство, которое она не могла назвать словами, но которое заставляло её быть скрупулёзной.
К осени следующего года дом было не узнать. Новая крыша блестела на солнце, стены внутри были выровнены и покрашены в тёплые пастельные тона, кухня получилась светлая, с новым гарнитуром, который они купили в кредит и выплачивали ещё полгода. В спальне постелили ламинат под дерево, повесили плотные шторы, купили новую кровать. В ванной положили плитку с мелким цветочным орнонтом, которую Ксения выбирала три недели, перебирая образцы в своём же магазине.
Всего на ремонт ушло, по подсчётам Ксении, около четырёхсот тысяч рублей, если считать и материалы, и наёмных рабочих для тяжёлых работ вроде крыши и фундамента, который тоже пришлось частично укреплять. Часть денег они взяли из своих накоплений, часть заняли у родителей Ксении, которые, в отличие от Нины Петровны, ничего не требовали взамен, просто хотели, чтобы у дочери был свой угол.
Когда всё было готово, они устроили небольшое новоселье, позвали друзей, накрыли стол во дворе, жарили шашлык на новом мангале, который Андрей сварил сам из старых труб. Ксения тогда стояла на веранде, смотрела на преображённый дом, на цветы, которые она посадила вдоль дорожки, и думала, что вот теперь у них наконец есть настоящий дом, их собственное гнездо.
Через месяц после новоселья приехала Нина Петровна.
Она приехала без предупреждения, на такси, с двумя большими сумками, и с порога начала хвалить ремонт так, что у Ксении даже потеплело на душе.
— Батюшки, — говорила свекровь, обходя комнаты, трогая новые обои, заглядывая в шкафы. — Как преобразили, я и не узнаю дом отца. Молодцы, ей богу, молодцы.
Ксения тогда даже расчувствовалась, налила чай, достала пирог, который испекла накануне. Разговор шёл легко, свекровь рассказывала последние новости, спрашивала про работу Ксении, интересовалась планами на осень.
Но потом тон разговора начал меняться незаметно, как меняется погода перед грозой, когда небо ещё голубое, но воздух уже становится тяжёлым.
— Кстати, — сказала Нина Петровна, доедая кусок пирога, — эту мебель в спальне я, пожалуй, оставлю себе. Комод дедовский, антикварный, ему цены нет. Заберу, когда машину найду для перевозки.
Ксения удивлённо посмотрела на мужа, но Андрей молчал, глядя в чашку.
— И ещё, сделай мне ключи, — продолжила свекровь, будто не заметив паузы. — Дубликат, чтобы я могла приезжать когда захочу, проверять, всё ли в порядке. Дом то всё равно наш, семейный.
— Нина Петровна, — начала Ксения осторожно, — но мы же тут теперь живём, ну, точнее, приезжаем каждые выходные, это наш дом теперь.
— Конечно ваш, конечно, — быстро согласилась свекровь, но глаза её сузились, и Ксения впервые почувствовала в её голосе что то жёсткое под мягкой оболочкой. — Просто мать имеет право знать, что происходит в её доме, разве нет?
Ксения не нашлась, что ответить, и разговор перешёл на другую тему. Но перед самым отъездом Нина Петровна сообщила ещё одну новость.
— Да, чуть не забыла, — сказала она, застёгивая куртку в прихожей. — Лена с детьми на лето сюда приедет. У неё же развод, сами знаете, ей сейчас тяжело, а тут воздух, речка, детям полезно. Пусть поживут месяца два.
— Все лето? — переспросила Ксения.
— Ну а что такого, дом большой, места хватит всем. Мы же семья, надо друг другу помогать.
Она уехала на том же такси, оставив после себя ощущение, которое Ксения не сразу смогла определить. Что то похожее на то чувство, когда идёшь по льду и слышишь под ногами первый негромкий треск.
Первая настоящая стычка произошла спустя две недели, когда они с Андреем снова приехали на дачу на выходные и обнаружили, что дедовский комод уже исчез из спальни, а на его месте стоял старый шкаф, который раньше находился в сарае.
— Она без нас приезжала, — сказала Ксения, стоя посреди спальни. — И забрала комод. И этот шкаф зачем то притащила.
— Мам, наверное, попросила соседей помочь, — отозвался Андрей неуверенно.
— Андрей, у неё есть ключи от нашего дома, о которых мы даже не договаривались, и она заходит когда захочет и забирает вещи, которые я, между прочим, сама выбирала и красила заново.
За ужином в тот вечер разговор состоялся серьёзный. Ксения достала свою зелёную папку, положила на стол между тарелками.
— Смотри, — сказала она, раскрывая папку. — Здесь все чеки. Крыша сто двадцать тысяч. Проводка сорок. Полы восемьдесят. Кухня с гарнитуром почти сто. Плитка, сантехника, краска, обои, ещё тысяч пятьдесят наберётся. Это не считая твоей работы, которую ты вообще бесплатно вложил.
— Ксюш, я знаю, я же сам всё это делал.
— Тогда почему мы должны спрашивать разрешения зайти в собственную спальню? Почему мама может заявиться и вынести мебель, а мы должны молчать?
Андрей потёр лицо руками, вид у него был усталый.
— Давай я поговорю с ней, — сказал он наконец. — Объясню, что нужно уважать наше пространство.
Разговор с матерью Андрей провёл по телефону через пару дней, но результат был не таким, на который рассчитывала Ксения. Вечером, когда муж вернулся с работы, вид у него был подавленный.
— Ну что она сказала? — спросила Ксения.
— Сказала, что мы неблагодарные, — ответил Андрей тихо. — Сказала, что она нам такой подарок сделала, а мы уже права качаем.
— А про ключи что сказала? Про то, чтобы не заходить без нас?
— Сказала, что пока дом её, она будет решать, кому и когда заходить.
Ксения замерла с полотенцем в руках у раковины.
— Как это её? Она же нам его подарила на свадьбе, при всех гостях. Ты сам слышал.
— Ксюш, я знаю, что слышал. Но она говорит, что дарственную оформить не успела, значит формально дом на ней записан, значит она хозяйка.
— А ты ей напомнил про наши четыреста тысяч? Про то, что ты год после работы там пропадал?
— Напомнил. Она сказала, что это была наша добровольная помощь семье, и что мы должны быть благодарны за возможность жить в таком доме.
Ксения молча повесила полотенце на крючок и вышла на балкон. Ночь была тёплая, где то вдалеке лаяла собака, а внутри у неё поднималось чувство, которое она давно не испытывала, чувство, что её обманывают, аккуратно, вежливо, с улыбкой, но обманывают.
Лена приехала в конце июня, как и обещала Нина Петровна, с двумя детьми, семилетним сыном и трёхлетней дочкой. Приехала она на своей старой машине, забитой сумками и детскими игрушками до самого верха, и с порога заявила, что будет жить в той самой спальне, где раньше стоял комод.
— Мне мама сказала, что эта комната свободная, — сказала она, уже затаскивая чемоданы. — У вас же тут отдельно спальня наверху, вот и живите там, а мы с детьми тут разместимся.
Ксения тогда впервые за долгое время почувствовала, как у неё сжимаются кулаки.
— Лена, это наша спальня, мы её ремонтировали, мебель выбирали…
— Ну так вы же не постоянно тут живёте, — перебила Лена, не глядя на неё, продолжая разбирать вещи. — А нам с детьми на всё лето. Логично же, что нам нужна комната побольше.
Спорить с Леной было бесполезно, она вообще не воспринимала слова как аргументы, а воспринимала их как препятствия, которые нужно обойти или пережать. Через час в доме уже была разбросана детская одежда по всем комнатам, на кухонном столе появились чужие тарелки с недоеденной кашей, а маленькая дочка Лены разрисовала фломастером свежепокрашенную стену в коридоре, ту самую, которую Ксения красила два раза, потому что первый слой лёг неровно.
— Лена, — сказала Ксения, стараясь говорить спокойно, — ваша дочка разрисовала стену, я только в мае её перекрашивала.
— Ой, да ладно, дети есть дети, — отмахнулась Лена, не отрываясь от телефона. — Заново покрасите, делов то.
Ксения посмотрела на мужа, но Андрей стоял в дверях, молчал, и в его молчании было столько беспомощности, что Ксении вдруг стало жаль его, а потом сразу же и злость на него же за эту беспомощность.
Следующие недели превратились в череду мелких, но накапливающихся обид. Дети Лены бегали по участку, ломали клумбу, которую Ксения разбила вдоль дорожки, обрывали ещё не созревшие яблоки. Сама Лена целыми днями сидела на веранде с телефоном, готовку и уборку почти полностью переложила на Ксению, объясняя это тем, что «ей тяжело одной с детьми, развод же».
Приезжала и Нина Петровна, обычно по выходным, привозила продукты, устраивала во дворе долгие чаепития, во время которых рассказывала соседям и знакомым, каким молодцом оказался её сын, как он этот дом восстановил своими руками, и как теперь вся семья может отдыхать в таком чудесном месте. Про Ксению она при этом почти не упоминала, будто вклада невестки в этот дом вообще не существовало.
Ксения терпела почти месяц. Она пыталась говорить с Андреем, но муж, зажатый между женой и матерью, старался не выбирать сторону, отмалчивался, уходил от прямых ответов, чинил что то по хозяйству, лишь бы не участвовать в разговорах.
Переломный момент случился в середине июля, за субботним ужином, когда за столом собрались все, Нина Петровна, Лена с детьми, Андрей и Ксения. Разговор начался с обсуждения планов на осень, но быстро свернул на тему дома.
— Кстати, я тут подумала, — сказала Нина Петровна, накладывая себе салат, — а не оставить ли дом за Леной насовсем. У неё ситуация тяжёлая, развод, детям нужна стабильность, а у вас с Андреем и квартира есть в городе.
Ксения положила вилку.
— Простите, а нас кто нибудь спросить не хотел? Это наш дом, мы его ремонтировали.
— Ксюшенька, ну ты опять за своё, — вздохнула Нина Петровна тем тоном, каким обычно разговаривают с капризным ребёнком. — Дом семейный, я уже сто раз говорила. Кому нужнее, тому и остаётся.
— Семейный, но обустроенный на наши деньги и нашими руками, — сказала Ксения, стараясь не повышать голос, хотя внутри у неё всё дрожало. — Мы вложили почти четыреста тысяч рублей. У меня все чеки сохранены.
— Опять эти твои чеки, — вставила Лена, закатив глаза. — Можно подумать, деньги важнее семьи.
— Деньги важны, когда речь идёт о нашем будущем доме, — ответила Ксения, глядя прямо на золовку. — А ещё важно уважение. Мы приезжаем сюда как гости в собственный дом, ты живёшь тут месяцами, твои дети портят то, что мы восстанавливали.
— Ксения, — вмешался Андрей тихо, но твёрдо, впервые за весь вечер, — давай не будем сейчас устраивать сцену.
— Я не устраиваю сцену, — ответила Ксения, повернувшись к мужу. — Я говорю правду. И тебе, между прочим, тоже стоило бы сказать хоть что то за весь этот месяц.
За столом повисла тишина, только маленькая дочка Лены гремела ложкой по тарелке, не понимая, что происходит.
— Пока дом мой, я решаю, кто и как здесь живёт, — сказала наконец Нина Петровна, отложив вилку и глядя на Ксению в упор. — Это моё право как хозяйки. А будет твоим, когда я сочту нужным. Или не будет, если ты и дальше будешь так со мной разговаривать.
Ксения тогда встала из за стола, не доев, и вышла на веранду. Слёзы подступили к горлу, но она не заплакала, только долго стояла, глядя на потемневшее небо, слушая, как за спиной продолжается ужин, будто ничего не произошло.
Остаток июля прошёл в напряжённом молчании. Ксения перестала пытаться разговаривать с Леной, ограничивалась короткими фразами по хозяйству. С Ниной Петровной общалась только по необходимости. Андрей ходил хмурый, но по прежнему избегал открытого разговора с матерью.
Ксения начала замечать, что её всё чаще выталкивают из общих разговоров, что решения о доме принимаются без неё, что даже соседи, приходя в гости, обращаются в основном к Нине Петровне, будто именно она полноправная хозяйка, а Ксения так, приезжая невестка.
Однажды в начале августа, вернувшись с работы, Ксения обнаружила, что в её огороде, том самом, который она разбила сама, посадив помидоры и зелень, теперь стоит детская песочница, купленная Леной без всякого согласования, прямо поверх грядки с укропом.
Она долго смотрела на эту песочницу, на примятые ростки, а потом пошла в дом и достала свою зелёную папку.
В тот вечер она разложила все чеки по датам на кухонном столе, пересчитала общую сумму ещё раз, хотя знала её наизусть. Четыреста двенадцать тысяч рублей, если быть точной. Плюс работа Андрея, которую невозможно оценить в деньгах, но которая тоже чего то стоила.
— Андрей, — сказала она, когда муж вернулся из сарая, где чинил очередную полку, — нам нужно поговорить с твоей матерью. Серьёзно поговорить. Раз и навсегда.
— Ксюш, может не сейчас, лето заканчивается, скоро Лена с детьми уедут, всё само собой уляжется.
— Не уляжется, — покачала головой Ксения. — Она уже сказала, что дом может достаться Лене. Она не шутила. Я хочу знать точно, наш это дом или нет. Мне надоело жить в неопределённости.
Андрей долго молчал, глядя на разложенные по столу чеки.
— Хорошо, — сказал он наконец. — В субботу мама приезжает. Поговорим.
Суббота выдалась пасмурной, с самого утра моросил мелкий дождь, и в доме было сумрачно, несмотря на новые светлые обои. Нина Петровна приехала к обеду, Лена в тот день с детьми уехала к подруге в соседний посёлок, так что за столом сидели только трое, свекровь, сын и невестка.
Ксения молчала весь обед, пока не убрали тарелки. Потом она встала, принесла зелёную папку и положила её на стол, прямо перед Ниной Петровной.
— Что это? — спросила свекровь, не притрагиваясь к папке.
— Здесь все чеки за ремонт этого дома, — сказала Ксения ровным голосом. — Крыша, проводка, полы, кухня, сантехника, отделка. Четыреста двенадцать тысяч рублей. Плюс работа Андрея, которую он делал сам, по вечерам, после основной смены, почти год.
Нина Петровна открыла папку, полистала несколько страниц, потом закрыла её и отодвинула на середину стола.
— И что ты хочешь этим сказать?
— Я хочу знать правду, — сказала Ксения. — Прямо сейчас, без экивоков. Этот дом наш, или нет?
— Мам, — вмешался Андрей, и голос у него был твёрже, чем обычно, — нам нужен чёткий ответ. Дарственную оформляешь, или нет?
Нина Петровна долго молчала, разглядывая свои руки, потом подняла глаза, и в них уже не было той приторной мягкости, к которой привыкла Ксения.
— Хорошо, — сказала она. — Хотите правду, будет вам правда. Дом мой. Был мой и останется мой, пока я не решу иначе. А вы были моей бесплатной бригадой. Хорошей, надо сказать, бригадой, добросовестной. Но бригадой.
В комнате стало очень тихо. Дождь за окном усилился, забарабанил по новой металлочерепице, той самой, за которую они заплатили сто двадцать тысяч.
— То есть, — сказала Ксения медленно, — весь этот год, все эти деньги, вся эта работа, это было просто, что, ремонт для тебя? Бесплатный?
— Ксюша, ты умная девочка, ты всё правильно поняла, — ответила Нина Петровна без тени смущения, будто говорила о чём то само собой разумеющемся. — Я же не заставляла вас вкладываться. Сами решили, сами делали. Я вас об этом не просила.
— Ты сказала на свадьбе, при всех гостях, что даришь нам дом, — сказала Ксения, чувствуя, как голос начинает дрожать, но заставляя себя говорить спокойно.
— Слова на свадьбе это красивые слова, Ксюшенька. Речь для гостей. А документы это документы. У меня их никто не подписывал.
Андрей сидел молча, глядя на мать, и Ксения видела, как у него на скулах ходят желваки.
— Значит, дом твой, — сказал он наконец глухим голосом. — Значит, всё, что мы вложили, все деньги, вся моя работа, это всё было зря.
— Не зря, — возразила Нина Петровна. — Дом теперь красивый, ухоженный, будет служить семье ещё много лет. Ленины дети будут тут расти. Разве это не хорошо, Андрюшенька?
Андрей встал из за стола, подошёл к окну, постоял там немного, глядя на дождь, потом повернулся к матери.
— Хорошо, — сказал он. — Спасибо за честность, мама. Хотя бы за это спасибо.
Он вышел из кухни, и через минуту Ксения услышала, как в коридоре звякнули ключи, которые он снял с крючка у двери и положил на тумбочку.
Ксения тоже встала, забрала свою зелёную папку со стола, прижала её к груди, и вышла вслед за мужем.
Они не разговаривали, пока собирали вещи. Ксения молча складывала в дорожную сумку зубные щётки из ванной, свои и мужа, потом бельевой комплект, который сама покупала в июне, потом две любимые кружки, купленные на память после первого дня, когда они закончили штукатурить кухню, на них были смешные картинки строительных инструментов. Андрей в это время собирал инструменты из сарая, свои личные, те, что покупал сам, а не те, что остались от старого хозяйства.
Нина Петровна не вышла их провожать, осталась на кухне, и только когда они уже грузили сумки в машину, вышла на крыльцо, стояла там, скрестив руки на груди, наблюдая молча.
— Андрюша, — сказала она, когда сын садился за руль, — ты ещё вернёшься, одумаешься. Куда вы поедете, у вас же нет своего жилья.
Андрей не ответил, только захлопнул дверь машины. Ксения тоже молчала, глядя в окно на дом, который они восстанавливали целый год, на новые окна, которые сама выбирала по каталогу, на дорожку из тротуарной плитки, которую они с Андреем укладывали вдвоём в один из последних тёплых дней осени, смеясь, когда Андрей нечаянно наступил в свежий раствор.
Машина тронулась с места, и дом остался позади, в зеркале заднего вида уменьшаясь и растворяясь за пеленой дождя.
Первые двадцать минут они ехали в полном молчании. Дворники со скрипом ходили по стеклу, дорога впереди была пустой, размытой дождём.
— Куда едем, — спросила наконец Ксения, глядя не на мужа, а на дорогу.
— Есть одна квартира в городе, — ответил Андрей, — однокомнатная, недалеко от твоей работы, я видел объявление на прошлой неделе, ещё когда мы про мамино отношение к нам не всё понимали. Сдаётся, недорого.
— Хорошо, — сказала Ксения. — Поехали смотреть.
— Ксюш, я, — начал Андрей и осёкся.
— Что?
— Прости меня. За то, что молчал так долго. За то, что позволил всему этому зайти так далеко.
Ксения повернулась к нему, посмотрела внимательно.
— Я не злюсь на тебя, — сказала она через паузу. — Ну, может, немного злюсь. Но больше я злюсь на себя за то, что верила в эти красивые слова про семью и подарок. Надо было сразу требовать документы, а не откладывать.
— Мы столько денег потеряли, — сказал Андрей, останавливаясь на светофоре.
— Не потеряли, — покачала головой Ксения, глядя на зелёную папку, лежавшую у неё на коленях. — Потратили. Это разные вещи. Мы получили опыт. Теперь мы точно знаем, как не надо делать.
Загорелся зелёный, машина тронулась дальше.
— Следующий дом, — сказал Андрей после долгой паузы, — если он у нас когда нибудь будет, будет только наш. По документам. С самого начала. Прежде чем вбить хоть один гвоздь, оформим всё как положено.
— И никому мы ключи не дадим, — добавила Ксения, — пока сами не решим, что готовы поделиться.
Андрей кивнул, не отрывая взгляда от дороги.
— Разорены, — сказал он с невесёлой усмешкой, — но хотя бы свободны.
— Свободны, — повторила Ксения, и в этом слове было что то, что заставило её впервые за весь день немного расслабить плечи.
Дождь за окном постепенно стихал, а впереди уже виднелись огни города, размытые каплями на лобовом стекле, но вполне различимые, вполне реальные, ведущие туда, где начиналась их следующая, уже точно только их, история.
