— Мам, только не начинай с порога, ладно?
Вадим сказал это ещё до того, как Тамара Сергеевна успела снять пальто. Она стояла в прихожей с дорожной сумкой у ног, оглядывала свежепокрашенные двери, новый светильник и серые обои с едва заметной фактурой. По её лицу Алиса сразу поняла: предупреждение сына опоздало.
— А я что? Я ничего, — ответила свекровь, медленно проводя пальцем по стене. — Просто интересно, почему вы выбрали цвет больничного подвала.
Алиса, державшая в руках чашки, остановилась на полпути к кухне.
— Мы выбрали то, что нам нравится.
— Конечно. Молодые сейчас всё серое любят. Стены серые, диван серый, кухня почти серая. Ещё занавески чёрные повесьте — и можно экскурсии водить.
Вадим снял с матери пальто, бросил Алисе короткий виноватый взгляд и попытался перевести разговор.
— Проходи. Ты же три месяца спрашивала, когда ремонт закончим.
— Вот и приехала посмотреть, — сказала Тамара Сергеевна. — А теперь думаю, может, лучше бы не смотрела.
Квартира была их первой собственной. Не родительской, не съёмной, не «пока поживём». Двухкомнатная, на восьмом этаже панельного дома, не новая и не престижная, но купленная ими после шести лет брака и двух лет жёсткой экономии. Ипотеку ещё платить почти десять лет, зато каждая дверь, каждая розетка и каждый метр стены принадлежали им.
Именно поэтому ремонт они делали так тщательно. Вадим работал инженером в сервисной компании, Алиса — менеджером по закупкам. Денег на дизайнеров не было. Они сами рисовали план кухни на листах в клетку, по вечерам ездили по строительным гипермаркетам, спорили из-за оттенков ламината, потом мирились у стенда со светильниками. Обои в коридор выбрали только с третьей попытки. Алиса хотела спокойный серый без рисунка, Вадим сначала сомневался, потом увидел образец при дневном свете и согласился.
Наклеили их вчера. Вдвоём. До двух ночи.
Алиса ещё утром, уходя за продуктами, остановилась в коридоре и несколько секунд просто смотрела на ровные стены. Спина болела, ногти были в засохшем клее, но она чувствовала ту редкую усталую радость, когда видишь результат собственных рук.
Тамара Сергеевна этого не понимала. Точнее, не признавала результатом ничего, что не выбрала сама.
Вадим был её единственным сыном. После развода она растила его одна и много лет жила с убеждением, что именно благодаря ей он не «сбился», получил образование, нашёл работу и вообще умеет отличать хорошее от плохого. Когда он женился, Тамара Сергеевна сначала относилась к Алисе с осторожной вежливостью. Потом начала советовать: какую кастрюлю купить, как гладить рубашки, сколько Вадиму класть мяса в тарелку. Советы постепенно превращались в инструкции, а инструкции — в претензии, если Алиса делала иначе.
Вадим долго отмахивался.
— Мама просто привыкла командовать, — говорил он. — Не принимай близко.
Алиса не принимала. До тех пор, пока дело не касалось их дома.
Первый вечер визита Тамары Сергеевны прошёл под непрерывные замечания.
— Розетки низко.
— Люстра холодная.
— Кухонный фартук непрактичный.
— В спальне шторы коротковаты.
— А зачем вам столько открытых полок? Пыль собирать?
Вадим дважды просил мать прекратить, Алиса трижды уходила на кухню якобы за чаем, чтобы не ответить резко. К десяти вечера свекровь добралась до коридора и остановилась перед серой стеной как эксперт перед неудачной картиной.
— Всё-таки мрачно, — заключила она. — Серый цвет вообще нехороший. Я бы сделала что-нибудь тёплое. Бежевое. В цветочек, например. Сразу дом был бы живой.
— Мам, — устало сказал Вадим. — Мы уже сделали.
— Я вижу. Потому и говорю.
— А мы не переделываем.
Тамара Сергеевна поджала губы.
— Да пожалуйста. Живите как хотите.
Эта фраза прозвучала не как отступление, а как отсрочка.
За шесть лет брака Алиса успела выучить все разновидности Тамариных «я же просто сказала». После каждой такой фразы следовало что-нибудь ещё. На свадьбе свекровь «просто сказала», что платье Алисы слишком простое. Через месяц после свадьбы «просто заметила», что жена кормит Вадима супом два дня подряд. Когда молодые снимали свою первую квартиру, Тамара Сергеевна без предупреждения принесла им старый ковёр и обиделась, что они не захотели стелить его в комнате.
— Он хороший, тёплый, — объясняла тогда она. — И вообще вещь семейная.
— Мам, нам некуда его класть, — отвечал Вадим.
— Это она тебе сказала, что некуда?
Алиса тогда промолчала. Потом ещё много раз молчала, потому что Вадим просил не раздувать. Он любил мать, чувствовал перед ней долг и при любом конфликте пытался найти такую середину, чтобы никто не ушёл обиженным. Только середина почти всегда проходила по Алисе. Ей предлагалось уступить, не замечать, не отвечать, потому что «мама всё равно не изменится».
Покупка собственной квартиры должна была всё изменить. В день, когда они получили ключи, Вадим даже пошутил:
— Теперь у нас есть официальная территория, где мама не может переставлять банки на кухне.
Алиса засмеялась. Тогда это казалось смешным.
Первый серьёзный спор случился ещё до ремонта. Тамара Сергеевна приехала посмотреть пустую квартиру и сразу решила, что маленькую комнату нужно оставить «под гостей». Алиса хотела сделать там кабинет с раскладным диваном, чтобы работать из дома и иногда принимать подругу с ребёнком. Свекровь возмутилась:
— А если я останусь у вас на неделю? Мне что, среди компьютеров спать?
Вадим тогда впервые ответил достаточно твёрдо:
— Мам, это не твоя комната. Мы сами решим.
Тамара Сергеевна замолчала на полдня, а потом сказала Алисе, что «в семье нельзя всё делить на моё и твоё». Алиса запомнила эти слова. Особенно потому, что квартира была куплена в браке и ипотеку они платили вдвоём, а свекровь к ней не имела никакого отношения.
Поэтому серые обои стали для Алисы больше, чем обои. Они выбирали их вдвоём, сами платили, сами клеили. Впервые в жизни никто со стороны не имел права сказать: «Нет, будет по-другому». По крайней мере, Алиса так думала.
На следующий день Вадим после завтрака уехал в строительный магазин. Оставалось купить затирку, два уголка и мешок смеси для откоса у окна. Алиса собралась в супермаркет — холодильник после ремонта был почти пуст.
— Мам, тебе что-нибудь нужно? — спросил Вадим, натягивая куртку.
— Мне ничего не нужно. Я вообще у вас лишняя, как выяснилось.
— Не начинай.
— Да я молчу.
Алиса взяла сумку и ключи.
— Я часа на полтора. Может, меньше.
— Конечно, иди, — сказала Тамара Сергеевна. — Я тут посижу. Ничего не трону, не переживай.
Последние слова были сказаны с такой обидой, что Алиса на секунду почувствовала себя мелочной. Но всё равно, выходя, машинально посмотрела на серые стены.
В магазине она задержалась. Очередь у касс, потом оказалось, что забыла масло, пришлось возвращаться в зал. По дороге домой ещё позвонила коллега. В итоге прошло почти два часа.
Когда Алиса открыла входную дверь, первым она услышала шорох. Не телевизор, не воду, а резкое скребущее движение: металл по влажной стене.
Она шагнула внутрь и застыла.
На полу лежали длинные полосы вчерашних серых обоев. Некоторые были сняты почти целиком, другие разорваны неровными кусками. У стены стояло белое ведро с разведённым клеем. Рядом — три рулона бежевых обоев в мелкий розовый цветочек.
Тамара Сергеевна стояла на табурете и работала металлическим скребком. На ней был домашний халат, волосы собраны заколкой. Она сосредоточенно подцепляла очередной край полотна.
Алиса поставила пакеты прямо на пол.
— Что вы делаете?
Свекровь обернулась без тени смущения.
— Исправляю.
— Что?
— Я сказала вчера, что этот цвет ужасный. Посмотрела утром — нет, не могу. Серый — это цвет кладбища. Я не допущу, чтобы мой сын жил в склепе.
Алиса несколько секунд не могла вдохнуть нормально.
— Слезьте с табурета.
— Не командуй мне.
— Слезьте. Сейчас же.
Тамара Сергеевна аккуратно спустилась, держа скребок в руке.
— Чего ты распереживалась? Я новые купила за свои деньги. Нормальные, весёленькие. Поклеим за вечер. Вадим ещё спасибо скажет.
Алиса посмотрела на стену. Вчера они с мужем вдвоём разглаживали здесь последнюю полосу. Вадим держал край, она выгоняла пузыри пластиковым шпателем. Они смеялись, потому что клей капнул ему на нос. А теперь почти половина коридора была содрана до старой штукатурки.
— Вы спросили нас?
— А что тут спрашивать? Я вижу, что плохо.
— Это наша квартира.
— Не начинай опять это «наша». Вадим мой сын. Я ему плохого не пожелаю.
— А мне вы, значит, можете делать что угодно?
— Я тебе ничего не делаю. Я стену нормальную делаю.
Внутри Алисы что-то оборвалось. Она сделала шаг вперёд, и слова вырвались громче, чем она собиралась.
— Убирайся отсюда немедленно! Зачем ты вообще ободрала обои в коридоре?! Мы их только вчера поклеили! Это наш ремонт! НАШ! А не твой! Я не позволю тебе портить мою квартиру только потому, что тебе что-то не нравится!
Тамара Сергеевна медленно подняла подбородок.
— Ты на кого орёшь?
— На человека, который уничтожает наш ремонт.
— Уничтожает? Я улучшаю! Посмотри на свои стены. Мышиный цвет. Ни вкуса, ни уюта.
— Мне всё равно, что вы думаете о моём вкусе.
— Конечно. У тебя его нет, поэтому тебе и всё равно.
Алиса увидела рулоны у стены, схватила один и подняла.
— Вот это вы называете вкусом?
— Не трогай! Я их только купила.
— Забирайте и уходите.
— Положи, кому сказала.
Тамара Сергеевна шагнула к ней и потянулась за рулоном. Алиса отдёрнула руку.
— Не смейте больше ничего здесь трогать.
— А ты не смей указывать мне, что делать для моего сына.
— Он взрослый мужчина! Он сам выбрал эти обои!
— Потому что ты его продавила. Он с детства серый цвет терпеть не мог.
Алиса едва не рассмеялась от абсурдности.
— Вы сейчас серьёзно будете рассказывать, какой цвет Вадим любил в детстве?
— Я знаю его лучше тебя.
— Именно поэтому вчера он попросил вас перестать критиковать ремонт?
Свекровь дёрнула плечом.
— Мужчинам проще согласиться с женой, чем слушать скандалы.
Эта фраза оказалась последней каплей. Алиса с силой швырнула рулон на пол, но тот отскочил от плинтуса и ударил Тамару Сергеевну по голени.
— Ах ты…
— Я не специально, — автоматически сказала Алиса, хотя злость ещё кипела.
Тамара Сергеевна наклонилась, схватила рулон сама и вдруг толкнула невестку плечом.
— Деревенщина безвкусная! Совсем распоясалась в своей ипотечной конуре!
Алиса отшатнулась на шаг.
— Не трогайте меня.
— А ты меня не бей!
— Я вас не била.
— Рулоном шарахнула!
— Вы сами полезли.
Тамара Сергеевна снова шагнула вперёд. Алиса подняла руку, чтобы остановить её, и в этот момент свекровь вцепилась ей в волосы у затылка.
Боль была резкой, почти детской по своей неожиданности.
— Отпустите!
— Будешь знать, как со старшими разговаривать!
Алиса схватила её за запястье, дёрнулась, освободилась. Заколка слетела, волосы рассыпались по плечам. В нескольких шагах стояло ведро с клеем.
Она увидела новые лакированные туфли Тамары Сергеевны — те самые, про которые свекровь вчера рассказывала за ужином: «натуральная кожа, сейчас такую ещё поискать надо».
Решение пришло раньше мысли.
Алиса схватила ведро обеими руками и плеснула клей вниз.
Белая густая масса легла на туфли, чулки и край халата. Несколько капель попало на пол.
Тамара Сергеевна замерла.
— Ты… ты что сделала?
— А вы что сделали со стенами?
— Ты мне туфли испортила!
— А вы нам ремонт!
— Они двадцать тысяч стоят!
— Наши обои, работа и два дня жизни тоже стоили денег!
Свекровь посмотрела на свои ноги и вдруг начала плакать — не тихо, а громко, с возмущёнными всхлипами. При этом продолжала говорить:
— Ненормальная… Просто ненормальная… Я сыну всё расскажу. Он тебя отсюда сам выставит. Посмотрим, чья это квартира будет после развода.
Алиса вытерла ладонью щёку. Только сейчас она поняла, что сердце колотится так, будто она бежала по лестнице.
— Рассказывайте. Только начните с того, зачем вы ободрали стену.
— Я его спасала от твоего убожества!
— Не называйте наш дом убожеством.
— У вас тут всё мёртвое! Ты его в могилу эту засунула!
— Перестаньте.
— И характер у тебя такой же. Как стены. Холодный, серый. Не женщина, а наждачная бумага.
Алиса уже открыла рот, но в этот момент в замке повернулся ключ.
Обе замолчали одновременно.
Дверь открылась, и в коридор боком вошёл Вадим. В одной руке у него были два пакета со строительной смесью, в другой — длинный пакет с пластиковыми уголками.
Он сделал два шага и остановился.
Сначала посмотрел на пол. На ободранные серые полотна. Потом на стену, где местами белела штукатурка. На ведро. На рулоны в цветочек. На мать в мокрых от клея туфлях. На Алису с растрёпанными волосами.
— Что здесь произошло?
Тамара Сергеевна первой пришла в себя.
— Вадик! Посмотри, что она сделала! Она на меня набросилась! Ударила рулоном, потом облила клеем! Я могла упасть, убиться!
Она шагнула к сыну и ткнула пальцем в испорченные туфли.
— Видишь? Новые! Она специально!
Вадим не ответил. Он смотрел на стену.
— Мам, — сказал он наконец. — Где обои?
— Какие?
— Наши. Которые мы вчера клеили.
Тамара Сергеевна на секунду растерялась.
— Я сняла часть. Потому что это невозможно. Я тебе вчера говорила, серый цвет — кладбищенский. Я купила нормальные, вот. Хотела сюрприз сделать.
Вадим медленно поставил пакеты на пол.
— Ты сняла наши обои?
— Не делай такое лицо. За один вечер переклеим. Эти цветочные гораздо уютнее.
— Ты спросила меня?
— Вадик, я твоя мать. Я вижу, когда тебе плохо.
— Мне было нормально.
— Потому что ты привык ей уступать!
Она указала на Алису.
— Посмотри, до чего она дошла. На старшего человека кидается. Мне волосы чуть не выдрала.
— Это вы мне волосы выдрали! — не выдержала Алиса.
— Молчи!
— Не говори ей «молчи», — резко сказал Вадим.
Тамара Сергеевна повернулась к сыну, словно ослышалась.
— Что?
— Не говори моей жене «молчи» в её доме.
Лицо свекрови изменилось. Не сразу. Сначала недоверие, потом обида, потом знакомая смесь гордости и угрозы.
— Значит, вот как. Я приехала к сыну, хотела помочь, а теперь я чужая.
— Помочь? — Вадим показал на стену. — Мы вчера закончили этот коридор. До двух ночи. Я сам выбирал эти обои. Сам клеил. Ты пришла и решила, что можешь всё содрать, потому что тебе цвет не нравится.
— Я для тебя старалась!
— Я не просил.
— Конечно. Теперь ты вообще ничего у матери не просишь. Всё решает твоя жена.
Вадим прикрыл глаза на секунду, будто удерживая слова.
— Мам, уходи.
Тамара Сергеевна перестала плакать.
— Что ты сказал?
— Собирай вещи и уходи. Сейчас.
— Ты меня выгоняешь из-за неё?
— Я тебя выгоняю из-за того, что ты уничтожила то, что мы сделали в своём доме.
— Да это обои!
— Нет. Это не обои.
Он говорил уже громче.
— Это наша квартира. Наш ремонт. Наш выбор. Ты каждый раз приезжаешь и ведёшь себя так, будто я всё ещё живу у тебя и должен спрашивать разрешение. Но я не живу у тебя. Я взрослый. Мне тридцать три года. И я не разрешал тебе трогать ни одну стену.
— А она разрешила облить меня клеем?
Вадим посмотрел на Алису. Та сжала губы.
— Это было лишнее, — сказал он. — И вы обе сейчас выглядите ужасно. Но начала это ты.
— Я начала? Я мать!
— Это не даёт тебе права ломать наш дом.
— Ломать! — Тамара Сергеевна презрительно рассмеялась. — Три полоски сняла — трагедия. Зато теперь видно, какое у меня место в твоей жизни.
— Место матери. Не хозяйки моей квартиры.
Тамара Сергеевна побледнела.
— Ты пожалеешь.
— Возможно. Но уходи.
Она смотрела на сына ещё несколько секунд, будто ждала, что он отступит. Вадим не отвёл глаз.
Тогда Тамара Сергеевна резко развернулась и пошла в комнату за сумкой. Клей хлюпал в туфлях при каждом шаге.
— И эти свои цветочки забери, — сказала Алиса.
Вадим бросил на неё взгляд.
— Алис, не надо сейчас.
— Нет, надо. Я не хочу видеть их здесь ни минуты.
Через пять минут Тамара Сергеевна вышла с дорожной сумкой. Халат она сменила на платье, туфли сунула в отдельный пакет, на ноги надела старые балетки. Рулоны схватила сама.
У двери она остановилась.
— Ну что, добилась? — спросила Алису. — Теперь довольна?
— Нет, — ответила та. — Посмотрите на стену. Чему тут радоваться?
— Ты ещё его против меня настроила.
— Мам, хватит, — сказал Вадим.
— Нет уж, дай скажу. Я всю жизнь ради тебя. А ты меня из-за какой-то стены выгоняешь.
— Из-за границы, которую ты не видишь.
— Слова какие выучили. Границы. Дом. Выбор. Живите. Только потом не звоните, когда понадобится мать.
Она открыла дверь.
— И не позвоним, — сказала Алиса прежде, чем успела остановиться.
Тамара Сергеевна обернулась.
— Ты ещё пожалеешь, девочка.
— Мам, уходи, — повторил Вадим.
Дверь закрылась за ней не громко. Слышно было только, как на площадке зашуршал пакет с рулонами и приехал лифт.
Несколько секунд Алиса и Вадим стояли в коридоре среди обрывков.
Потом Вадим поднял один кусок обоев. На обратной стороне ещё был влажный клей.
— Почти всё испорчено, — сказал он.
Алиса прислонилась к стене, потом сразу отстранилась, вспомнив, что там голая штукатурка.
— Я ударила её рулоном.
— Я понял.
— Не специально сначала. Потом она меня толкнула.
— Я тоже понял.
— А клей уже специально.
Вадим посмотрел на туфли, которых уже не было, и неожиданно прикрыл лицо ладонью.
— Господи.
Алиса села прямо на коробку с инструментами.
— Ты злишься?
— Да.
— На меня?
— На всё. На неё. На тебя. На себя.
— На себя за что?
— За то, что столько лет делал вид, будто если не реагировать, она остановится сама.
Он опустился на корточки и начал собирать полосы со стены в одну кучу.
— Я привык, что она такая. Всё знает, всё решает. Мне проще было отшутиться. А ты потом одна с ней бодалась.
Алиса молчала.
— Но клеем, конечно, ты…
— Я знаю.
— Двадцать тысяч?
— Так сказала.
Вадим выдохнул что-то похожее на смешок, но весёлого в нём не было.
— Красиво мы ремонт закончили.
— Закончили, — повторила Алиса.
Потом они оба посмотрели на стену.
Ремонт действительно закончился. Только совсем не так, как они представляли вчера ночью.
В тот вечер они не переклеивали коридор. Не было сил. Вадим отнёс смесь на балкон, Алиса вытерла клей с пола. Потом они молча ели холодную пиццу на кухне, потому что готовить никто не хотел.
Телефон Вадима лежал экраном вниз. Он перевернул его только один раз. Там было девять пропущенных от матери и сообщения одно за другим.
«Я тебя не узнаю».
«Она тебя против семьи настроила».
«Мне плохо».
«Не жди, что я забуду это унижение».
«Сын не выгоняет мать на улицу».
Он прочитал и снова положил телефон экраном вниз.
— Ответишь? — спросила Алиса.
— Не сегодня.
— Она будет всем родственникам звонить.
— Пусть.
— Скажет, что я её избила.
— Я знаю, что произошло.
Алиса посмотрела на мужа. Ей хотелось почувствовать облегчение, но вместо него пришла тяжесть. Тамара Сергеевна была ужасно неправа, но сцена в коридоре уже не отменялась. Клей на туфлях, хватание за волосы, рулон — всё это останется в семейной памяти и будет пересказываться годами в разных версиях.
— Мне стыдно, что я сорвалась, — тихо сказала она.
— Мне тоже стыдно, что дошло до этого.
— А если она больше не придёт?
Вадим долго не отвечал.
— Значит, не придёт.
Это был не победный ответ. Он произнёс его тяжело.
Через два дня они снова поехали за обоями. Тех же серых уже не оказалось — партия закончилась. Пришлось выбирать другие. Алиса сначала хотела взять что угодно, лишь бы быстрее закрыть стену. Вадим настоял, чтобы они не торопились.
— Второй раз я клеить цвет, который нам не нравится, не буду, — сказал он.
Они ходили между стеллажами почти час. В итоге выбрали чуть более тёмный серо-бежевый оттенок, спокойный, без рисунка.
Домой возвращались молча.
От Тамары Сергеевны не было сообщений уже сутки. Вадим каждые полчаса проверял телефон и делал вид, что просто смотрит время.
Алиса замечала, но не спрашивала.
Они переклеили коридор вечером. Медленно, почти без разговоров. Когда последняя полоса легла на стену, Вадим разгладил её шпателем и отступил.
— Ровно?
— Ровно.
— Точно?
— Точно.
Он кивнул.
Алиса посмотрела на новый коридор. Красиво. Даже лучше прежнего. Только радости не было.
В доме стало тише, но не легче. Тамара Сергеевна действительно перестала звонить. Через знакомую тётку Вадим узнал, что мать рассказывает родственникам, будто невестка «напала на неё с рулоном и облила химией», а сын «стоял и смотрел». Некоторые поверили. Двоюродная сестра написала Вадиму длинное сообщение о неблагодарности. Он не ответил.
Неделю спустя мать прислала короткое: «Жива. Не беспокойтесь».
Вадим читал эти три слова минуту.
— Позвони ей, если хочешь, — сказала Алиса.
— А ты?
— А я не хочу. Но это твоя мать.
Он всё-таки позвонил. Разговор длился меньше пяти минут. Тамара Сергеевна отказалась обсуждать обои, потребовала от сына извинений за то, что он «выставил её как собаку», и сказала, что ноги её в их доме больше не будет.
Вадим ответил:
— Я не прошу забыть. Но пока ты не признаешь, что не имела права сдирать наши обои, возвращаться действительно не надо.
После этого мать бросила трубку.
На кухне Вадим сидел долго, глядя в выключенный экран.
Алиса подошла, но не стала его обнимать. Иногда поддержка — это не прикосновение, а возможность человеку самому пережить то, что он потерял.
Квартира вокруг них наконец выглядела почти законченной. Новый коридор, светлая кухня, полки, которые Вадим повесил на выходных. Всё было так, как они хотели.
Но семейный конфликт не растворился вместе с запахом клея. На день рождения Вадима Тамара Сергеевна не приехала. Передала через сестру конверт с деньгами и открытку без подписи. Вадим вернул конверт обратно, а открытку долго держал в ящике стола. Алиса однажды увидела её: стандартные печатные пожелания здоровья и счастья, больше ничего.
— Ты можешь к ней съездить один, — сказала Алиса.
— Я ездил.
— Когда?
— После работы во вторник.
— И?
Он пожал плечами.
— Она открыла дверь, спросила, пришёл ли я извиняться. Я сказал, что хочу просто поговорить. Она ответила, что разговаривать будет только после того, как ты лично попросишь прощения за нападение.
— А про обои?
— Считает, что сделала доброе дело. До сих пор.
Алиса села напротив.
— Я могу извиниться за клей. Это правда было дико.
— А она превратит это в признание, что во всём была права.
— Может быть.
— Не надо. Пока не надо.
Вадим произнёс это без злости, но Алиса увидела, как трудно ему даётся собственная твёрдость. Он не стал счастливее от того, что впервые выгнал мать. Скорее наоборот: часть его до сих пор хотела вернуть прошлую схему, где он отшучивается, мать командует, жена сердится, а через день все снова пьют чай. Только теперь он слишком хорошо понимал цену такого мира.
И всё же каждый раз, проходя мимо той стены, Алиса вспоминала металлический скребок в руке свекрови и собственное ведро с клеем. Вадим, кажется, тоже вспоминал. Он больше не говорил: «Мама просто такая». Эта фраза исчезла из их дома вместе с полосами первых серых обоев.
Тамара Сергеевна осталась одна со своей обидой и уверенностью, что сын выбрал невестку вместо матери. Вадим остался с тяжёлым чувством вины, хотя впервые в жизни сделал то, что давно должен был сделать. Алиса получила право на свой дом — но цена оказалась выше, чем испорченный ремонт и двадцатитысячные туфли.
Поздним вечером, когда они выключили свет в коридоре, Вадим задержался у стены и провёл ладонью по свежим обоям.
— Красивые, — сказал он.
— Да.
— Мам бы не понравились.
Алиса посмотрела на него.
Он чуть усмехнулся, но глаза оставались усталыми.
— Я знаю.
Они ушли в комнату, оставив коридор пустым. Новый ремонт был их. Только теперь это слово — «наш» — означало не цвет стен и не чеки из магазина. Оно означало, что за этим домом придётся стоять вдвоём, даже если по другую сторону двери останется близкий человек…
