— Поставь их в угол. Нет, не сюда, Денис. В тот, где нет плинтуса. Господи, просто поставь их уже куда-нибудь, чтобы они не упали, — голос Светланы звучал глухо и сухо, словно она говорила не с мужем, а с назойливым курьером, который никак не мог найти адрес.
Денис замер с тяжелыми рулонами в охапке. Его лицо, обычно выражающее добродушную готовность услужить, сейчас исказилось в попытке угадать единственно верное, безопасное место для этой чертовой бумаги. Он сделал шаг влево, покосился на жену, потом шагнул вправо, к ободранной бетонной стене. В квартире пахло пылью, старым клеем и безнадежностью затянувшегося ремонта. Серые стены давили, с потолка свисала одинокая лампочка, освещая их маленькую семейную драму жестким желтым светом.
— Сюда нормально будет? — спросил он осторожно, опуская рулоны на пол с такой бережностью, будто внутри был хрусталь, а не винил горячего тиснения. — Или лучше на балкон вынести? Там прохладнее, клей не засохнет… хотя клея там нет.
Светлана медленно стянула сапоги, не глядя на него. Она чувствовала, как внутри, в районе солнечного сплетения, начинает закипать темная, густая злость. Это было не раздражение, нет. Это была та самая свинцовая усталость, от которой сводит зубы. Они потратили половину выходного дня в огромном строительном гипермаркете. Вокруг сновали люди, орали дети, пахло дешевым кофе и пластиком, а Денис ходил за ней хвостом, толкая тележку, и на любой её вопрос отвечал улыбкой китайского болванчика.
— Денис, — она выпрямилась и посмотрела на него. Он стоял, вытирая руки о джинсы, и смотрел на неё с этим невыносимым, собачьим ожиданием команды. — Ты правда думаешь, что сейчас важно, где полежат эти обои пять минут?
— Ну, я не знаю, Свет… Я просто хочу, чтобы тебе было удобно. Чтобы не мешались под ногами, — он виновато улыбнулся. — Ты же устала. Давай я чайник поставлю? Тебе с бергамотом или зеленый? Или, может, кофе сварить? Как ты хочешь?
Светлана закрыла глаза. Опять. Опять этот вопрос. «Как ты хочешь?» Казалось бы, идеальная фраза заботливого мужа. Но в исполнении Дениса она звучала как приговор, как отказ от собственного существования. Он не предлагал. Он перекладывал ответственность даже за выбор напитка. Если она скажет «зеленый», а он окажется невкусным, виновата будет она. Если она выберет кофе, а потом у неё заболит голова — это будет её решение.
— Я ничего не хочу, — тихо сказала она, проходя в кухню, где на столе сиротливо лежала клеенка в цветочек — единственный островок уюта в этом бетонном мешке. — Сядь.
Денис послушно сел на табурет, сложив руки на коленях. Он видел, что жена не в духе, но искренне не понимал почему. Обои купили? Купили. Довезли? Довезли. Он ни разу не поспорил, не возразил, не стал настаивать на дешевых вариантах. Он был идеальным спутником.
— Свет, ну чего ты начинаешь? — пробормотал он, пытаясь поймать её взгляд. — Нормально же все было. Красивые обои. Бежевые. Ты же любишь бежевый.
Светлана резко повернулась к нему, опираясь руками о столешницу. Костяшки пальцев побелели.
— Я люблю бежевый? Денис, ты серьезно? — она говорила почти шепотом, но в пустой кухне каждое слово отскакивало от стен, как резиновый мячик. — Я ненавижу бежевый. Я хотела оливковый. Или серый графит. Но ты ходил за мной и бубнил: «Ну, бежевый светлее, пространства больше, как скажешь, зайка, тебе виднее».
— Ну так… правильно, — Денис растерянно моргнул. — Ты же у нас хозяйка. Тебе в этой кухне готовить, тебе уют создавать. Я-то что? Мне главное, чтобы ты улыбалась. Если бы я начал спорить, мы бы поругались. А я не хочу ругаться.
— Ты не хочешь ругаться, или ты просто не хочешь думать? — Светлана почувствовала, как к горлу подступает ком.
— Не начинай…
— Мы выбирали обои три часа, и ты ни разу не сказал «да» или «нет»! Ты смотрел мне в рот и спрашивал: «А тебе какие нравятся, зайка?» У тебя вообще есть свое мнение?! Я спрашивала тебя, что ты хочешь на ужин, а ты отвечал: «Как ты решишь»! Меня тошнит от твоего «как скажешь»! Я хочу жить с личностью, а не с эхом!
Денис обиженно надул губы. Это выражение лица она знала наизусть — так выглядит ребенок, которого отругали за то, что он слишком старался помочь маме мыть посуду и залил водой пол.
— Почему сразу эхо? — буркнул он, разглядывая узор на клеенке. — Я просто уступчивый. Другие мужики кулаком по столу стучат, деньги пропивают, с друзьями в гаражах пропадают. А я все в дом, все для тебя. Спроси любую твою подругу — они бы душу продали за такого мужа, который не спорит и делает то, что говорят.
— Вот именно! — Светлана почти выкрикнула это. — Делает то, что говорят! Ты как бытовая техника, Денис. Как мультиварка с голосовым управлением. Тебе нужно задать программу, нажать кнопку, и тогда ты работаешь. А если я забуду нажать кнопку? Если я заболею, умру, исчезну — ты так и будешь стоять в коридоре с рулонами обоев, пока не рассыплешься в пыль?
Она подошла к окну, за которым сгущались синие сумерки. На стекле была пыль, и Светлана машинально провела по ней пальцем, оставляя след. Ей было страшно. Страшно от того, что она живет с человеком, который физически занимает место в пространстве, ест еду, но ментально отсутствует. Его «я» растворилось в ней настолько, что она чувствовала тяжесть двойного существования. Ей приходилось хотеть за двоих, выбирать за двоих, жить за двоих.
— Ты преувеличиваешь, — голос Дениса звучал неуверенно. Он встал и подошел к ней сзади, попытался обнять за плечи, но она дернулась, сбрасывая его руки. — Я взрослый мужик. Я работаю. Я зарплату приношу.
— Зарплату ты приносишь ту, которую тебе платят, потому что ты боишься попросить повышения, пока я не напишу тебе текст разговора с начальником, — жестко отрезала она. — Помнишь, как мы машину страховали? Ты сидел и молчал, пока агент навязывал нам допы, и мне пришлось самой ругаться. А ты потом сказал: «Ну, ты же лучше разбираешься».
— Я не разбираюсь в машинах! — вспыхнул он.
— Ты водишь её десять лет! — она повернулась к нему, глядя прямо в его водянистые, испуганные глаза. — Дело не в машине. Дело в том, что ты боишься сделать шаг. Боишься ошибиться. Ты сделал меня своим щитом, Денис. Ты спрятался за меня. Удобно, да? Если обои окажутся плохими — это Света выбрала. Если страховка дорогая — это Света не досмотрела. А Денис хороший, Денис не при чем.
— Я никогда тебя не обвинял! — возмутился он искренне. — Когда мы купили ту плитку в ванную, которая отвалилась, я хоть слово сказал? Нет! Я молча поехал за новой!
— Лучше бы ты сказал! — выдохнула она. — Лучше бы ты заорал, что я дура безрукая, что у меня нет вкуса! Лучше бы ты швырнул эту плитку! Но ты просто поехал, купил новую и снова спросил: «Эту клеим или еще посмотрим?» Ты амёба, Денис. Просто амёба в джинсах.
Денис отшатнулся, словно она его ударила. Он открыл рот, закрыл, снова открыл. Ему нужно было время, чтобы переварить услышанное, найти в своей картотеке безопасных ответов тот, который погасит конфликт.
— Ладно, — сказал он наконец, примирительно поднимая руки. — Ты просто устала. Ремонт — это стресс, все говорят. Давай не будем сейчас выяснять отношения. Я вижу, ты на взводе. Давай так: ты иди в душ, полежи, расслабься. А я пока ужином займусь. Хорошо?
Светлана посмотрела на него с мрачным интересом.
— Ужином займешься? — переспросила она. — Сам?
— Конечно! — обрадовался он, увидев лазейку к перемирию. — Я все сделаю. Ты только скажи… в смысле… я сам. Сам все сделаю.
Он запнулся, увидев, как сузились её глаза.
— Отлично, — медленно произнесла Светлана. — Вот и займись. Только у меня одно условие. Ты не спрашиваешь меня ни о чем. Ни «что ты будешь», ни «есть ли у нас майонез», ни «заказать или приготовить». Я хочу прийти из душа, сесть за стол и увидеть ужин. Твой ужин. Твой выбор.
Денис нервно сглотнул, и его кадык дернулся.
— Ну… хорошо. Договорились. Сюрприз так сюрприз.
В его голосе не было уверенности. В нем звучал ужас школьника, которого вызвали к доске по теме, которую он не то что не учил, а даже не знал о её существовании. Светлана молча вышла из кухни, оставив его одного наедине с пустым холодильником и необходимостью принять решение.
Светлана вышла из ванной через двадцать минут. Влажные волосы были обмотаны полотенцем, лицо раскраснелось от горячей воды, но взгляд остался таким же холодным и колючим, как кафель на полу. Она надеялась, что пар немного смоет это липкое ощущение раздражения, но оно никуда не делось. Наоборот, оно застыло внутри тяжелым комом, мешающим дышать.
Она вошла в кухню и села за стол. Клеенка в цветочек была пуста. Ни тарелок, ни запаха еды, ни даже салфеток. Только Денис. Он сидел на том же табурете, сгорбившись над телефоном, и его большой палец нервно скроллил экран. В его позе читалось напряжение сапера, который пытается перерезать нужный провод за секунду до взрыва.
— Ну? — спросила Светлана ровным голосом, глядя на его макушку, где начинала пробиваться лысина. — Ужин готов?
Денис вздрогнул и поднял на неё глаза. В них плескалась паника.
— Я… я выбираю, Светик. Тут просто… понимаешь, в «Токио-Сити» доставка сейчас полтора часа, пятница же, пробки. А в той пиццерии, ну, помнишь, где мы в прошлом месяце брали, там тесто толстое было, тебе не понравилось… — он начал тараторить, оправдываясь. — Я подумал про вок, но там соусы острые, вдруг у тебя изжога будет?
Светлана молча смотрела на него. Она видела не мужа, а напуганного подростка, который боится, что мама сейчас отругает за двойку.
— Денис, — прервала она его поток сознания. — Я просила тебя об одном. Прими решение. Любое. Хоть хлеб с маслом нарежь. Но сделай это сам.
— Я делаю! — воскликнул он, и голос его сорвался на фальцет. — Я просто хочу, чтобы было вкусно! Чтобы ты отдохнула! Вот смотри, — он развернул к ней телефон экраном. — Есть сет «Филадельфия», но там огурец, а ты говорила, что с авокадо вкуснее. А с авокадо только в другом наборе, но он дороже на триста рублей. Я не знаю, стоит ли переплачивать? Или лучше взять пиццу «Четыре сыра»? Ты же любишь сыр?
Он смотрел на неё с надеждой, умоляя, чтобы она кивнула. Чтобы она сказала: «Бери пиццу, дорогой». Ему нужно было это микроскопическое одобрение, эта санкция на действие. Без неё он был парализован.
Светлана откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди.
— Я не буду выбирать, Денис. Я голодная. Я устала. У меня гудят ноги после трех часов хождения между стеллажами с обоями. Я хочу есть. Прямо сейчас.
— Ну скажи хоть направление! — взмолился он, уже не скрывая отчаяния. — Азия? Италия? Грузия? Ну намекни! Я же не телепат! Вдруг я закажу хачапури, а ты хотела салат? Ты же потом расстроишься, будешь сидеть с кислым лицом, а я буду чувствовать себя виноватым!
— Я буду сидеть с кислым лицом, потому что мой муж в сорок лет не может заказать еду без консультации, — жестко отчеканила она. — Ты понимаешь, что ты делаешь? Ты сейчас опять перекладываешь на меня ответственность за свое настроение. Ты боишься не того, что я останусь голодной. Ты боишься, что я буду недовольна тобой.
Денис вскочил и начал метаться по тесной кухне. Три шага до холодильника, три шага обратно. Он открыл дверцу, уставился на полку с одиноким пакетом молока и засохшим кусочком сыра, потом захлопнул её.
— Да при чем тут ответственность?! — почти закричал он, но тут же осекся, испугавшись собственной громкости. — Я забочусь о тебе! Это называется забота! Учитывать интересы партнера! А ты из этого делаешь какую-то психологическую проблему. Ну закажу я сейчас эти чертовы роллы. Привезут их через два часа. Ты будешь голодная сидеть злая. И кто будет виноват? Я! Потому что не спросил!
— Закажи из ресторана рядом, — бросила она, наблюдая за его метаниями.
— В «Углях»? Там дорого! — он снова схватился за телефон. — Или ты имеешь в виду ту забегаловку с шавермой? Светик, ну ты же не будешь шаверму? Или будешь?
Он снова замер, глядя на неё выжидающе. Это было невыносимо. Светлана почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Не от голода, а от этого бесконечного, липкого «или будешь?». Он пытался угодить настолько сильно, что превращался в бесформенную массу, в желе, которое принимает форму любой емкости, лишь бы не вытечь за края.
— Мне все равно, — сказала она тихо. — Я хочу увидеть поступок. Хоть какой-то.
Денис снова уткнулся в экран. Его лоб покрылся испариной. Он нажимал кнопки, потом отменял, переходил в другое приложение. Прошла минута. Две. Пять. Тишина в кухне нарушалась только его тяжелым дыханием и тиканьем дешевых часов на стене.
— Я не могу так! — он швырнул телефон на стол. Гаджет проскользил по клеенке и ударился о сахарницу. — Это какая-то пытка! Ты специально это делаешь? Издеваешься надо мной? Сидишь тут как королева и смотришь, как я мучаюсь!
— Мучаешься? — Светлана подняла бровь. — Выбрать ужин — это мука? Денис, люди в космос летают, сложнейшие операции делают, странами управляют. А ты мучаешься выбором между пиццей и суши. Ты себя слышишь?
— Да потому что мне важно твое мнение! — заорал он, срываясь. — Потому что мы семья! Мы должны решать вместе! А ты устроила бойкот! «Я не буду говорить, догадайся сам». Это манипуляция! Чистой воды абьюз!
Светлана встала. Медленно, не торопясь, она подошла к шкафчику, достала пачку гречки, кастрюлю и молча поставила на плиту. Включила газ. Пламя вспыхнуло синим цветком.
— Что ты делаешь? — растерянно спросил Денис, наблюдая за её действиями. Весь его запал мгновенно испарился, сменившись привычной растерянностью.
— Готовлю ужин, — ответила она, не поворачивая головы. — Себе. Потому что ждать, пока у тебя отрастет позвоночник, я не намерена. Я умру с голоду раньше.
— Свет, ну не надо… Ну я сейчас закажу! — он бросился к телефону, его пальцы дрожали. — Ну давай пиццу! С ветчиной! Нормально же? Или грибную? Ну скажи «да», и я нажму кнопку! Просто скажи «да»!
Он подбежал к ней и сунул телефон прямо под нос. На экране светилась корзина с заказом. Кнопка «Оплатить» была зеленой и манящей.
— Нажми, — прошептал он. — Просто кивни. Пожалуйста. Я боюсь, что тебе не понравится соус. Там чесночный в подарок идет, а ты не любишь запах чеснока на ночь. Или любишь?
Светлана посмотрела на экран, потом на мужа. В его глазах стояли слезы паники. Он действительно не мог. Физически не мог взять на себя ответственность даже за соус. Если она скажет «фу, чеснок», он будет казнить себя весь вечер. Он хотел гарантий. Гарантий, что его не осудят.
Она молча отодвинула его руку с телефоном и высыпала гречку в кипящую воду.
— Ты жалок, Денис, — сказала она буднично, как будто комментировала погоду. — Ты просто невероятно, фантастически жалок.
Денис отступил на шаг, словно получил пощечину. Телефон выпал из его рук и с глухим стуком упал на линолеум, но он даже не посмотрел вниз. Он смотрел на спину жены, которая мешала ложкой крупу, и в его голове что-то щелкнуло. Страх сменился обидой. Глубокой, детской обидой на несправедливость этого мира, где от него требовали невозможного — быть кем-то отдельным от неё.
Денис замер. Слово «жалок» повисло в воздухе, тяжелое и липкое, как запах пригоревшего молока. Он смотрел на спину жены, на её острые лопатки, обтянутые домашней футболкой, и чувствовал, как внутри него что-то сжалось, а потом резко, болезненно лопнуло. Это была не гордость — гордость у него атрофировалась годы назад. Это был животный страх загнанного в угол зверька, который вдруг решил, что если он оскалит зубы, хищник отступит.
Он резко выпрямился, расправил плечи, пытаясь казаться выше и шире. Кровь бросилась в лицо, отчего щеки пошли некрасивыми красными пятнами.
— Хватит! — рявкнул он. Голос сорвался, петухом подпрыгнув на высокой ноте, но он тут же откашлялся и повторил ниже, с напускной хрипотцой: — Я сказал, хватит меня унижать! Ты хотела решения? Ты хотела мужика? Получай!
Он с размаху ударил ладонью по столу. Удар получился смазанным, не кинематографичным — ладонь шлепнула по пустой клеенке плоско и глупо, сахарница подпрыгнула и со звоном приземлилась на бок, рассыпав белые кристаллы по столу. Но Денис не обратил на это внимания. Он схватил телефон с пола, яростно тыкая пальцем в экран.
— Мы будем есть пиццу! — заорал он, глядя не на Светлану, а куда-то сквозь неё, в темнеющее окно. — Самую острую! С перцем халапеньо! И мне плевать, что у тебя гастрит! Мне плевать, что ты не хочешь! Я так решил! Я глава семьи, ясно тебе?! Я плачу за эту квартиру, я делаю этот чертов ремонт, и я буду решать, что мы жрем на ужин!
Он тяжело дышал, раздувая ноздри. Его грудь ходила ходуном. Он чувствовал себя героем боевика, который наконец-то поставил на место зарвавшуюся стерву. В голове шумело от адреналина. Вот сейчас она испугается. Сейчас она повернется, увидит в нем силу, увидит эту первобытную ярость и замолчит. Может, даже заплачет и попросит прощения.
Светлана медленно выключила газ под кастрюлей с гречкой. Вода перестала бурлить. В наступившей тишине слышалось только сиплое дыхание Дениса и шорох шин за окном. Она повернулась к нему.
В её глазах не было страха. Не было уважения. В них было то, что страшнее любой ненависти — холодное, анатомическое любопытство. Так энтомолог смотрит на жука, который вдруг начал ползти задом наперед.
— Ты закончил? — спросила она тихо.
— Нет, не закончил! — Денис попытался сохранить боевой настрой, но под её взглядом его уверенность начала стремительно таять, как кусок масла на раскаленной сковороде. Он сделал шаг вперед, нависая над ней, но это выглядело не угрожающе, а карикатурно. — Ты меня достала, Света! «Ты не такой», «ты не сякой», «где твое мнение»… Вот оно! Я заказал! Через сорок минут привезут! И ты будешь это есть, потому что я так сказал!
Светлана усмехнулась. Это была короткая, сухая усмешка, полная горечи.
— Денис, ты сейчас похож на плохого актера из дешевого сериала про бандитов, — сказала она, скрестив руки на груди. — Кого ты пытаешься изобразить? Моего отца? Или того хама, который подрезал тебя на парковке неделю назад, а ты извинился перед ним?
— Я никого не изображаю! — выкрикнул он, но голос предательски дрогнул. — Я проявляю характер! Ты же этого хотела!
— Я хотела личность, а не истерику, — она подошла к нему вплотную. Денис инстинктивно отпрянул, и вся его поза «альфа-самца» рассыпалась. Плечи снова поникли, руки безвольно повисли. — Посмотри на себя. Ты трясешься. У тебя пот на лбу. Ты заказал эту пиццу не потому, что ты её хочешь, а назло мне. Ты даже сейчас, в этом своем бунте, отталкиваешься от меня. Твое решение — это просто перевернутое мое желание. У тебя нет своего «я», Денис. Есть только реакция на меня. Я давлю — ты прогибаешься. Я унижаю — ты огрызаешься. Но где ты?
— Я здесь! — он ударил себя кулаком в грудь, но уже без прежней силы. Это был жест отчаяния. — Я живой человек!
— Нет, — покачала головой Светлана. — Ты функция. Ты удобное приложение к дивану. Ты думаешь, стукнув по столу и заказав острый перец, ты стал мужчиной? Мужчина — это тот, кто берет ответственность спокойно, а не устраивает цирк, чтобы его похвалили за смелость. Ты сейчас не решение принял. Ты просто нагадил посреди кухни, чтобы привлечь внимание.
Денис смотрел на неё, и его лицо начало кривиться. Маска брутальности сползла, обнажив растерянного, перепуганного ребенка. Он понял, что проиграл. Его бунт был подавлен не криком, не скандалом, а простой правдой. Он действительно скопировал поведение героев из телевизора, потому что не знал, как вести себя иначе.
Светлана молча развернулась и вышла из кухни. Её шаги были тихими, почти невесомыми, но каждый из них отдавался в ушах Дениса гулким набатом. Он остался стоять посреди рассыпанного сахара, глядя на пустой дверной проем, чувствуя, как внутри разрастается липкая, холодная пустота. Сценарий, который он прокручивал в голове сотни раз, дал сбой. Обычно после вспышки гнева следовало примирение, слезы, объятия, и всё возвращалось на привычные рельсы. Но сейчас воздух в квартире сгустился, стал плотным и непригодным для дыхания.
Денис постоял еще минуту, ожидая, что она вернется и начнет кричать. Крик — это понятно. Крик — это эмоция, это контакт. Но вместо крика из спальни донесся звук расстегиваемой молнии на чемодане. Этот сухой, трескучий звук разрезал тишину, как скальпель.
Он бросился в комнату. Светлана стояла у открытого шкафа и методично, без суеты укладывала вещи. Джинсы, свитера, белье. Она не швыряла их, не комкала. Она складывала их аккуратными стопками, словно собиралась в командировку, о которой знала полгода назад.
— Свет, ты чего? — голос Дениса дрогнул, скатившись в жалкое блеяние. — Куда ты собралась? На ночь глядя? Пицца же сейчас приедет… Я же заказал… С халапеньо, как ты говорила… то есть, как я решил…
— Отойди от двери, Денис, — спокойно произнесла она, не поворачивая головы. Она достала из ящика документы и положила их поверх одежды.
— Да что происходит?! — он шагнул к ней, протягивая руки, но не решаясь коснуться, словно она была раскаленной. — Ну, повздорили. Ну, я перегнул с криком. Извини. Я был неправ. Давай я отменю заказ? Давай сварим гречку? Я все сделаю, как ты скажешь! Хочешь, я сейчас же эти обои сорву и выкину? Хочешь, мы поедем и купим те, серые? Прямо сейчас поедем, круглосуточный работает!
Светлана остановилась. В её руках была косметичка. Она медленно повернулась к нему, и Денис увидел её лицо — совершенно спокойное, гладкое, без единой слезинки. Это было лицо чужого человека.
— Ты так ничего и не понял, — сказала она. В её голосе не было ни горечи, ни злости, только констатация факта. — Дело не в обоях. И не в пицце. Дело в том, что я устала жить с паразитом.
— С паразитом? — Денис опешил, рот его приоткрылся. — Я работаю… Я деньги домой приношу… Я не пью…
— Ты питаешься моей волей, Денис. Ты жрешь мою энергию, — она говорила тихо, но каждое слово вбивала, как гвоздь. — У тебя нет своей крови, нет своего хребта. Ты пустая оболочка. Ты существуешь, только пока я на тебя смотрю и говорю, что делать. Я просыпаюсь утром и должна придумать жизнь для нас двоих. Я должна решить, какое у тебя настроение, что ты наденешь, о чем ты будешь думать. Я тащу на себе мертвый груз. Я хочу быть женщиной, а не оператором сложного биологического механизма.
— Но я люблю тебя! — выкрикнул он, хватаясь за последний аргумент, как утопающий за соломинку. — Я делаю все ради тебя! Я живу ради тебя!
— Вот именно, — кивнула она, закрывая чемодан. Щелкнули замки. — Ты живешь ради меня, потому что ради себя ты жить не умеешь. У тебя нет «себя». Если я исчезну, ты просто выключишься, как лампа, из которой выдернули шнур. А я не хочу быть розеткой. Я хочу быть человеком.
Она взяла чемодан за ручку и направилась к выходу. Денис попятился, освобождая проход. Он хотел преградить ей путь, хотел упасть на колени, хотел схватить её за ноги, но тело не слушалось. Он ждал команды. Его мозг лихорадочно искал инструкцию: «Что делать, если жена уходит навсегда?». Но в его базе данных не было такого файла. Светлана всегда говорила, что делать. А сейчас она молчала.
В прихожей она накинула пальто, обулась. Денис стоял в дверном проеме спальни, прислонившись плечом к косяку. Его руки висели плетьми.
— Света, скажи, что мне сделать, чтобы ты осталась? — прошептал он. Это была не мольба, это был искренний запрос на алгоритм действий. — Скажи. Любое условие. Я выполню. Я изменюсь. Только скажи, как.
Она посмотрела на него в последний раз. Взгляд скользнул по его фигуре, по растерянному лицу, по рукам, которые не знали, куда себя деть.
— В этом и проблема, Денис, — ответила она уже у самой двери. — Ты просишь инструкцию, как стать самостоятельным. Ты даже не понимаешь, насколько это абсурдно. Прощай.
Она открыла дверь и вышла на лестничную площадку. Дверь закрылась мягко, с едва слышным щелчком. Никакого хлопка. Никакой драмы. Просто звук закрывающегося механизма.
Денис остался один.
В квартире повисла тишина, нарушаемая только гулом холодильника. Он стоял в той же позе, глядя на закрытую дверь. В голове было пусто. Абсолютно, звонко пусто.
Через пять минут в домофон позвонили. Резкий, противный звук заставил его вздрогнуть. — Доставка! Пицца! — прохрипел искаженный динамиком голос.
Денис подошел к трубке. Поднял руку. И замер. Светлана не сказала ему, открывать дверь или нет. Она не сказала, нужна ли им эта пицца. Она не оставила распоряжений насчет денег. Он стоял, глядя на трубку домофона, пока звонки не прекратились. Курьер, наверное, решил, что никого нет дома, или позвонил по телефону, который валялся где-то на кухне в рассыпанном сахаре.
Денис медленно опустил руку. Темнело. Тени в прихожей удлинялись, поглощая очертания вешалки и обувной полки. Стало прохладно. Нужно было включить свет. Или закрыть форточку. Или пойти в комнату и лечь. Но команды не было.
Он стоял посреди коридора в сгущающихся сумерках, не в силах пошевелиться. Его воля ушла вместе с цокотом каблуков по лестнице. Он чувствовал голод, чувствовал усталость, чувствовал холод, но эти сигналы не доходили до центра принятия решений, потому что центр был демонтирован.
Он был просто предметом интерьера. Обоями, которые забыли наклеить. Эхом, которое замолчало, потому что источник звука исчез. Денис стоял и смотрел в темноту, ожидая, когда кто-нибудь придет и скажет ему, что делать дальше. Но никто не шел. И в этой тишине он начал медленно растворяться, становясь частью серого, бетонного, безмолвного ничто…
