— Коль, ну скажи мне честно, ты звонил Тамаре Степановне? Предупредил, что она едет?
Николай Громов поднял глаза от телефона с таким видом, будто его застали за чем-то нехорошим.
— Звонил.
— И что она сказала?
— Сказала, что рада.
Его жена Светлана стояла у окна и смотрела во двор, где дети, шестилетние Ваня и Маша, гоняли голубей по асфальту. Она молчала секунд двадцать. Потом повернулась.
— Коль. Твоя прабабушка едет к нам из Куликовки. Ей девяносто лет. Она никогда не была в городе дольше трёх дней. Никогда. А Тамара Степановна «рада».
— Ну, Свет. Зубы ей надо лечить. Там, в Куликовке, у них фельдшер, который сам без зубов. Куда ей ехать, если не к нам?
— Надолго?
Николай снова уткнулся в телефон.
— Недели на две, наверное. Пока зубы подлечат.
Светлана выдохнула через нос, что у неё всегда означало: разговор закрыт, но внутри он только начинается.
Прабабушку звали Евдокия Фёдоровна, и в семье её называли просто баба Дуся. Ей действительно было девяносто лет, она действительно жила в Куликовке, деревне за триста километров от города, и действительно нуждалась в хорошем стоматологе. Это была официальная версия. Неофициальная же, которую Светлана прокручивала в голове всю ту неделю до приезда, звучала иначе: баба Дуся одна, баба Дуся стара, и кто-то в семье должен был взять на себя ответственность. Этим кем-то, как всегда, оказались они.
Баба Дуся приехала в пятницу вечером на автобусе. Николай поехал её встречать один, потому что детей было не на кого оставить, а Светлана отказалась брать их на автовокзал, справедливо опасаясь, что в толчее потеряет кого-нибудь из двойняшек, а потом ещё и старушку впридачу. Когда дверь квартиры открылась и на пороге появилась баба Дуся в пальто цвета переспелой сливы и с большой клетчатой сумкой на колёсиках, Светлана испытала одновременно облегчение и что-то похожее на лёгкий испуг.
Баба Дуся была маленькая, плотная, с лицом, похожим на печёное яблоко, и с живыми тёмными глазами, в которых не было ни капли старческой мути. Она окинула прихожую быстрым хозяйским взглядом, кивнула сама себе и сказала:
— Ну, ничего. Жить можно.
Маша немедленно вцепилась в сумку и потребовала посмотреть, что там. Ваня спрятался за маму, потому что незнакомые люди его всегда сначала пугали, а потом уже интересовали.
— Там вам гостинцы, — сказала баба Дуся, не глядя на детей. Она уже изучала коридор. — Далеко туалет-то?
Этот первый вечер прошёл вполне мирно. Баба Дуся поужинала, похвалила котлеты, немного поворчала, что хлеб белый, а надо бы тёмный, и в половину десятого ушла спать в гостевую комнату, которую Светлана заблаговременно освободила от детского велосипеда, трёх коробок с игрушками и швейной машинки.
— Ну вот, — шёпотом сказал Николай, укладывая детей. — Всё нормально. Ты переживала зря.
Светлана промолчала. У неё было предчувствие, которому она научилась доверять за восемь лет брака.
Предчувствие не подвело.
В половину шестого утра на кухне загремело. Не просто тихо зашумело, а именно загремело: сначала крышкой кастрюли, потом половником о раковину, потом стулом по линолеуму. Маша проснулась и захотела к маме. Ваня проснулся и захотел есть. Светлана, которая накануне легла после полуночи, потому что дорабатывала отчёт, лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок с выражением человека, у которого кончилось всё, включая терпение, но который пока держится.
На кухне баба Дуся варила кашу. Но не обычную манную или овсяную. Она варила пшённую кашу на молоке, с маслом, густую и тяжёлую, от запаха которой у Светланы сразу заныло в животе. Непереносимость лактозы была её давней проблемой, о которой Николай знал, дети знали, соседи знали, но вот баба Дуся, судя по всему, не знала.
— Баба Дуся, — сказала Светлана, стоя в дверях кухни в халате, — я молоко не переношу. Мне нельзя.
Баба Дуся помешала кашу и повернулась.
— Это как это не переносишь? Аллергия?
— Ну, что-то вроде того. Живот болит потом сильно.
— А ты маленькими порциями. Маленькими порциями всё переносится.
Светлана открыла рот и закрыла. Объяснять физиологию пищеварения человеку, который прожил девяносто лет и вырастил семерых детей на пшённой каше с молоком, было занятием, которое требовало сил. Сил у неё утром не было.
Она сделала себе чай и тост и ушла работать.
В тот же день выяснилось, что баба Дуся умеет занимать кухню целиком. Это был отдельный талант. Пока Светлана была на работе, а Николай водил детей в садик и потом тоже уходил по своим делам, баба Дуся успела сварить борщ с говядиной и костью, потушить капусту с салом и поджарить блины на сливочном масле. Квартира пропиталась запахом деревенской кухни: тяжёлым, сытным, обволакивающим. Дети вернулись из садика и съели всё подряд с неприличным аппетитом, чем привели бабу Дусю в полный восторг.
— Вот это дети! — говорила она, подкладывая им добавки. — Едят, как люди. А то нынешние всё на диетах да на диетах.
Последнее было сказано достаточно громко, чтобы Светлана услышала из комнаты.
Стоматолог принял бабу Дусю в понедельник. Николай отвёз её в хорошую клинику, где работал его давний знакомый Артём, который согласился заняться зубами пожилой женщины обстоятельно и аккуратно. Баба Дуся сидела в кресле прямо, отвечала на вопросы односложно и рассматривала кабинет с таким видом, будто оценивала его на предмет покупки. На выходе она вынула из кармана пальто небольшой кошелёк, долго считала деньги и спросила, можно ли заплатить сразу за все визиты.
— Сколько их будет? — уточнила она у Николая.
— Артём говорит, минимум четыре-пять.
— Это значит, я тут на месяц?
— Ну, примерно.
Баба Дуся убрала кошелёк обратно в карман.
— Ладно. Будем жить.
Николай позвонил Светлане прямо с парковки клиники и сообщил про месяц. Светлана долго молчала на том конце провода, потом сказала: «Хорошо» таким голосом, каким обычно говорят «плохо», и отключилась.
Проблема с очками обнаружилась на третий день. Баба Дуся за завтраком поставила перед собой чашку с чаем, долго смотрела на неё, потом нашарила рукой по столу и спросила:
— Где мои очки?
— Вы же их надели утром, — сказал Ваня, который уже совершенно освоился с гостьей и садился рядом с ней за стол без всякого страха.
— Надела. А теперь где они?
Очки нашли под диваном в гостиной. Одно стекло было треснуто пополам. Выяснилось, что баба Дуся уронила их ещё накануне вечером, но не сказала, потому что «думала, может, и так сойдёт».
Так не сошло. Без очков она не могла читать, не могла вязать, путала солонку с сахарницей и один раз заварила чай заварку из банки, в которой оказалась гречка.
Пришлось ехать в оптику. Потом ждать, пока изготовят линзы. Потом возвращаться за готовыми очками. Это заняло ещё несколько дней.
Примерно тогда же Светлана заметила, что баба Дуся постоянно переспрашивает. Сначала она думала, что это особенность речи, привезённая из Куликовки, что старая деревенская женщина просто не привыкла к городскому говору. Но потом поняла, что дело не в говоре. Баба Дуся плохо слышала. Причём плохо, мягко говоря, это было преуменьшение. Она не слышала половину слов, угадывала смысл по губам и контексту, и всё равно регулярно отвечала невпопад.
Николай сначала не хотел верить.
— Она всю жизнь хорошо слышала, — говорил он вечером, когда дети уже спали, а баба Дуся тоже легла. — Просто невнимательная.
— Коля, — сказала Светлана терпеливо, — я три раза сказала ей, что ужин готов. Три. Она сидела в двух метрах от меня и вязала. Не повернулась ни разу.
— Может, задумалась?
— Она потом спросила, не звал ли её кто.
Николай помолчал.
— Надо к врачу.
— Надо к врачу, — согласилась Светлана.
К лору попали через пять дней, потому что в районной поликлинике была очередь, а в платной клинике ближайшая запись тоже оказалась не завтра. Врач, немолодая женщина с усталым лицом, осмотрела уши бабы Дуси, хмыкнула и объявила серные пробки, причём серьёзные, застарелые.
— Это давно у вас? — спросила она.
— Да уж года три, наверное, — сказала баба Дуся безмятежно.
— И вы не обращались?
— А куда обращаться? У нас в Куликовке фельдшер, он и говорит: промывай тёплой водой. Промывала. Не помогло.
Врач промыла уши. Баба Дуся сидела в кресле, из ушей вынимали то, о чём лучше не рассказывать за ужином, и постепенно выражение её лица менялось. Когда всё было закончено, она осторожно огляделась по сторонам и сказала:
— Батюшки. Как громко-то.
— Это нормально, — объяснила врач. — Просто отвыкли. Теперь привыкнете обратно.
В машине баба Дуся молчала и смотрела в окно. Потом вдруг сказала:
— Слушай, Коленька, а в вашем городе всегда так шумно?
— Да, баба Дуся. Всегда.
— Хм. А как вы живёте?
Николай не нашёлся что ответить.
Жизнь в квартире тем временем шла своим порядком, который становился всё менее похожим на тот порядок, к которому Светлана и Николай привыкли за восемь лет. Баба Дуся вставала в пять тридцать каждое утро и гремела на кухне. К завтраку, когда все собирались за столом, там уже стояло что-нибудь тяжёлое, жирное и несомненно вкусное, если у тебя нет непереносимости лактозы. Светлана научилась есть отдельно: варила себе геркулес на воде и отворачивалась от блинов, которые дети уписывали со сметаной.
Вязать баба Дуся умела. Это выяснилось в первую же неделю, когда в гостиной появилась первая салфетка. Она была круглая, бежевато-серая, с ажурными дырками по краям и с каким-то узором посередине, который можно было принять за цветок, если очень постараться. Баба Дуся положила её на журнальный столик, разгладила ладонями и спросила:
— Красиво?
Дети сказали «да», потому что были воспитаны отвечать на прямые вопросы утвердительно. Николай промычал что-то неопределённое. Светлана сказала:
— Очень старательно.
К концу второй недели салфеток было уже семь. Они лежали везде: на журнальном столике, на подоконниках, под настольной лампой, на тумбочке в прихожей. Одну баба Дуся положила под телефон в прихожей, хотя у Светланы давно не было стационарного телефона, и под этой салфеткой не было ровным счётом ничего.
Светлана убирала их потихоньку, баба Дуся раскладывала новые. Это было похоже на молчаливую игру, в которой правила устанавливала сторона с большим количеством свободного времени и шерстяных ниток.
Ночью баба Дуся храпела. Это тоже выяснилось не сразу. Первую ночь они ничего не слышали, потому что гостевая комната была в конце коридора и дверь была закрыта. Но потом баба Дуся стала оставлять дверь открытой, потому что, по её словам, «в закрытой комнате воздух спёртый». Храп был мерный, раскатистый, с присвистом на выдохе, такой, что Маша однажды ночью прибежала к родителям и спросила шёпотом: «Там кто-то есть?»
Николай купил беруши. Они не помогали.
Светлана стала засыпать позже обычного, потому что нужно было дождаться, пока установившийся звуковой фон станет привычным и перестанет мешать. Иногда это занимало больше часа. Утром она вставала с тяжёлой головой, пила кофе молча и смотрела на бабу Дусю, которая выглядела свежей и бодрой, как человек, выспавшийся безупречно.
На работе Светлана стала делать больше ошибок. Не грубых, но заметных. Коллега Анжела спросила как-то: «Ты в порядке?», и Светлана ответила: «Да, просто гостья у нас», не уточняя, какая именно гостья, потому что объяснять было длинно.
К концу второй недели баба Дуся разговорилась.
До этого она была немногословна: отвечала на вопросы, иногда что-то спрашивала сама, но длинных монологов не произносила. А потом однажды вечером, когда все сидели за ужином, она вдруг начала рассказывать. Про Куликовку, про то, как жили раньше, про соседей. Дети слушали, открыв рты, потому что баба Дуся рассказывала живо и с деталями. Взрослые поначалу тоже слушали с интересом.
Но истории у бабы Дуси были специфические. Она рассказывала о соседских скандалах с такими подробностями, что становилось ясно: она ничего не пропустила и ничего не забыла. Она рассказывала, кто кому изменял, кто с кем судился из-за огорода, кто сколько выпил на чьей свадьбе и что из этого вышло. Её памяти можно было позавидовать. Её выбору историй, пожалуй, нет.
Маша однажды спросила:
— А почему дядя Гриша ушёл от тёти Нюры?
— Машенька, это не наше дело, — быстро сказала Светлана.
— Ну как не ваше? — удивилась баба Дуся. — Очень даже ваше. История поучительная.
— Баба Дуся, — сказал Николай осторожно, — может, в другой раз?
— Ладно, ладно. Потом расскажу.
Дети переглянулись и заулыбались. Светлана сделала вид, что очень занята своей тарелкой.
В ту же неделю произошёл разговор, который Светлана потом несколько раз прокручивала в голове. Она мыла посуду, дети были в ванной, Николай уехал в магазин, и баба Дуся вошла на кухню, села на табуретку и сказала:
— Свет, ты на меня не обижайся.
Светлана обернулась.
— За что?
— Ну, мало ли. Я понимаю, что неудобно вам. Да только куда мне было.
— Всё нормально, баба Дуся.
— Нормально, — повторила старуха как-то задумчиво. — Вот и хорошо.
Она помолчала, поправила на столе салфетку и добавила:
— Я ведь ненадолго. Вот зубы вставят, очки новые проверят, слух починят, и поеду обратно.
Светлана кивнула и снова повернулась к раковине. Она верила в это всё меньше с каждым днём. Не потому что баба Дуся плохая. А потому что жизнь сложнее планов.
К началу третьей недели напряжение в доме стало ощутимым, как влажность перед грозой. Николай и Светлана стали раздражаться по мелочам. Он сказал ей, что она слишком громко разговаривает с детьми вечером. Она ответила, что это не у неё громко, а у него дефицит терпения. Он хлопнул дверью в туалет. Она хлопнула дверцей шкафа. Дети это всё слышали и вели себя тише обычного, что само по себе было тревожным признаком, потому что шестилетние двойняшки в норме не умеют быть тихими.
Маша однажды вечером подошла к маме и сказала, глядя снизу вверх с выражением человека, который долго думал, прежде чем решиться:
— Мам, можно мы поживём у бабы Тани?
Баба Таня была мамой Светланы, жила в другом конце города и принимала внуков всегда радостно.
— Почему? — спросила Светлана.
— Просто хочется, — сказала Маша.
— Правда хочется или от бабы Дуси сбежать хочется?
Маша подумала секунду.
— Немножко и то, и то.
Честность детей в шесть лет бывает совершенно обезоруживающей.
Светлана позвонила маме и договорилась, что дети поживут у неё несколько дней. Не потому что сдалась, а потому что дети не должны жить в доме, где взрослые ходят как по минному полю. Баба Таня была рада, дети собрали рюкзаки за пятнадцать минут с рекордной скоростью, и квартира вдруг стала тихой.
Тихой, но не спокойной.
Без детей баба Дуся как будто забеспокоилась. Она чаще выходила в коридор, смотрела на закрытую дверь детской, спрашивала, когда вернутся. Николай объяснял, что скоро, что просто у бабушки в гостях. Баба Дуся кивала, но было видно, что ей не хватает этой возни, этого шума, Ваниных машинок, разбросанных по всей квартире.
— Хорошие дети у вас, — сказала она однажды вечером, когда они сидели втроём и пили чай. — Живые. Настоящие.
— Спасибо, — сказал Николай.
— Вы их не балуйте только сильно. Жизнь она всё равно потом своё возьмёт.
— Стараемся, — сказала Светлана.
— Да вижу, что стараетесь. — Она взяла чашку обеими руками, грея пальцы. — Я вот тоже старалась. Семеро, не шутка.
В этот момент Светлана посмотрела на неё по-другому. Не как на неудобную родственницу, которая занимает кухню и храпит по ночам. А как на человека, у которого за плечами девяносто лет жизни, семеро детей, деревня за триста километров и кошелёк, который она достаёт сама и считает деньги сама.
Это было неудобное чувство. Оно не помогало спать по ночам, но оно было честным.
Соседку звали Вера Павловна. Она жила через площадку и работала учителем математики, хотя уже вышла на пенсию, а потому работала в режиме «иногда и когда хочется». Со Светланой они были в отношениях приятельских, то есть здоровались, иногда обменивались яйцами или солью, и однажды Вера Павловна сидела с детьми час, пока Светлана была у врача.
Встретились они на лестнице в самый обычный вторник. Светлана тащила продукты из магазина, Вера Павловна стояла у своей двери с таким видом, будто забыла, зачем вышла.
— Как у вас дела? — спросила Вера Павловна, потому что это был ритуальный вопрос, на который обычно отвечали «нормально».
— Гостья у нас, — сказала Светлана, потому что промолчать было уже невозможно. — Прабабушка мужа. Из деревни. Третья неделя пошла.
Вера Павловна посмотрела на неё с таким пониманием, которое бывает только у людей, переживших похожее.
— Слушай, — сказала она, — а у тебя гостья как, активная? В смысле, сама по себе может?
— Ещё как сама по себе.
— Потому что у меня тут ситуация. — Вера Павловна понизила голос, хотя на лестнице никого не было. — Мама приедет через две недели. Ей восемьдесят три. Я её одну дома оставить не могу, а мне нужно на несколько дней в область, племянница замуж выходит. Сиделку нанять, сама понимаешь, дорого. Да и мама чужих не любит.
Светлана стояла с пакетами в руках, и в голове у неё медленно, как льдина на весенней реке, начала разворачиваться одна мысль.
— Вера Павловна, — сказала она осторожно, — а если я тебе предложу вариант?
— Какой?
— Ты возьмёшь мою бабу Дусю к себе, пока мама у тебя. Они вдвоём. Баба Дуся в уходе не нуждается, всё сама. Готовит, кстати, хорошо. Очень. Вы её только к врачам своди пару раз. Ещё пара визитов к стоматологу осталась.
Вера Павловна смотрела на неё молча секунд десять.
— Надолго?
— До весны.
— До весны. — Вера Павловна медленно кивнула. — А она сама как?
— Она человек компанейский. Разговорчивый. Очень разговорчивый. Но не злой. Совсем не злой.
— Ну, мама у меня тоже разговорчивая. Может, найдут общий язык.
— Может.
Вера Павловна потёрла переносицу.
— Слушай, давай попробуем. Хуже точно не будет.
— Точно не будет, — согласилась Светлана и улыбнулась. Впервые за несколько недель улыбнулась по-настоящему.
Разговор с бабой Дусей Светлана вела одна, без Николая, потому что он, узнав о плане, только присвистнул и сказал: «Ну ты даёшь» с интонацией одновременно восхищённой и немного виноватой. Она зашла в гостиную, где баба Дуся вязала очередную салфетку, и присела рядом.
— Баба Дуся, я хочу вам кое-что предложить. Соседка наша через площадку, Вера Павловна, очень хорошая женщина. Ей мама приезжает, пожилая, восемьдесят три года. Ей нужна компания, а Вере Павловне нужно по делам уезжать. Вы бы не хотели пожить у неё до весны? Она женщина приятная, квартира хорошая, и к врачам вас проводит.
Баба Дуся не прекращала вязать. Светлана ждала.
— До весны, говоришь.
— Да.
— А потом?
— Потом видно будет. Может, домой поедете. Может, снова к нам. Как решите.
Баба Дуся опустила спицы и посмотрела на Светлану прямо. У неё был взгляд человека, который за девяносто лет научился видеть людей насквозь, но не делает из этого трагедии.
— Ты устала от меня.
— Мы все немного устали, — сказала Светлана честно. — Квартира маленькая, дети, работа. Это не значит, что вы плохая. Это значит, что нам тесно.
— Это я понимаю. — Баба Дуся снова взяла спицы. — Ладно. Поживу у соседки. Посмотрим, что за женщина.
— Хорошая женщина.
— Ты уже говорила.
Переезд состоялся в пятницу. Баба Дуся собрала клетчатую сумку, к которой прибавился ещё один пакет с нитками и недовязанными салфетками. Три готовые салфетки она оставила: одну на журнальном столике, одну в детской, одну на кухне под хлебницей.
— Это вам, — сказала она. — Чтоб помнили.
— Спасибо, баба Дуся, — сказал Николай.
Он помог ей перенести вещи через площадку. Вера Павловна открыла дверь сразу, будто ждала. Квартира у неё оказалась просторная, с большой кухней и видом на парк. Баба Дуся вошла, осмотрелась и кивнула с таким видом, будто оценивала на предмет покупки, точно так же, как когда-то в первый день смотрела на чужую прихожую.
— Ну, — сказала она, — жить можно.
Вера Павловна переглянулась со Светланой за спиной старухи. Обе немного улыбнулись.
Первые два дня без бабы Дуси квартира казалась непривычно тихой и непривычно большой. Вернулись дети, и стало шумно снова, но это был свой, привычный шум, который Светлана умела не замечать. По ночам она засыпала быстро. По утрам не было гремящих кастрюль в половину шестого. На кухне пахло только тем, чем должно пахнуть на их кухне.
Николай ходил немного виноватый. Это Светлана замечала по тому, как он без просьбы мыл посуду и как несколько раз порывался позвонить через площадку, чтобы узнать, как там баба Дуся.
— Позвони, — сказала Светлана. — Чего ждёшь.
Он позвонил в субботу вечером. Вернулся из коридора через двадцать минут с выражением, которое Светлана сразу прочла неправильно. Она подумала, что что-то случилось с бабой Дусей.
— Что? — спросила она.
— Всё нормально с ней. Она там уже Вере Павловне научила варить борщ. Вера Павловна счастлива.
— Тогда почему у тебя такое лицо?
Николай сел на диван. Помолчал. Потом сказал:
— Я брату звонил перед этим. Пашке. Он из Куликовки.
— И что?
— Он говорит… — Николай почесал затылок. — Баба Дуся перед отъездом сдала свой дом. Чужим людям. На год. Причём договорилась заранее, ещё летом. И пенсию она не тратила почти два года. Копила.
Светлана медленно положила книгу, которую читала.
— Сколько?
— Пашка точно не знает. Но говорит, что прилично. У неё там вклад ещё какой-то старый.
Они помолчали. В детской Ваня что-то объяснял Маше про машинки, монотонно и обстоятельно. За окном шёл мелкий снег.
— То есть, — сказала Светлана медленно, — она планировала. Заранее. Дом сдала на год.
— Получается, так.
— Значит, она не на две недели ехала.
— Получается, не на две недели.
Светлана взяла книгу снова, потом снова положила.
— И ты мне об этом говоришь сейчас.
— Я сам только сейчас узнал.
Они снова помолчали. Николай смотрел на журнальный столик, где лежала серовато-бежевая вязаная салфетка с ажурными краями.
— Коль, — сказала Светлана, и в голосе у неё было что-то такое, что он сразу посмотрел на неё. — Ты думаешь о том же, о чём я?
— Наверное.
— И как ты к этому относишься?
Он пожал плечами, но не так, как пожимают плечами люди, которым всё равно. А так, как пожимают люди, которые не готовы ещё произносить вслух то, что уже думают.
— Подождём до весны, — сказал он наконец.
— Подождём до весны, — согласилась Светлана.
За окном снег шёл всё гуще. Салфетка на журнальном столике лежала ровно, аккуратно, разглаженная чьими-то старыми руками.
— Как думаешь, она там нормально? — спросил Николай через минуту.
— Вера Павловна сказала, что они уже два часа разговаривали за чаем.
— О чём?
— О жизни, наверное.
Николай кивнул. Потянулся к пульту, включил телевизор, выключил. Побарабанил пальцами по колену.
— Слушай, Свет. Если у неё правда есть деньги. Серьёзные деньги. Ей же надо куда-то их вложить, правда? Смысл держать вот так.
— Коля.
— Что «Коля»? Я просто говорю. С практической точки зрения.
— Подождём до весны, — повторила Светлана. Тем же голосом, которым раньше говорила «хорошо», когда имела в виду «плохо». Только теперь она имела в виду что-то третье, для чего подходящего слова пока не было.
Николай поднял с дивана пульт, опять включил телевизор и сделал вид, что смотрит. Светлана взяла книгу и тоже сделала вид, что читает. Из детской доносился голос Вани, который всё объяснял сестре про машинки, терпеливо и подробно.
На кухне под хлебницей лежала вязаная салфетка. В прихожей тоже лежала такая же. В детской. И через площадку, в чужой квартире, сидела у чужого стола маленькая плотная старуха, которая умела ждать, планировать наперёд и раскладывать свои вещи так, чтобы они запомнились.
